Читать книгу "Хрустальный череп. Третья история из цикла «Анекдоты для Геракла»"

Первый – копье Афины – нашелся сразу. Он имел сейчас форму ножика угрожающих размеров, лезвие которого Лешка прижал к нежному женскому горлу.

– «Морковка или жизнь?!», – кричал заяц, угрожая снеговику феном.

Сизоворонкин ничего не кричал; может потому, что местные копы и сами знали, что надо делать, когда их коллеге угрожает смертельная опасность. Они же не могли знать, что Алексей ни за что не позволил бы себе причинить вред женщине с такой грудью. В огромном помещении словно пошел град – это полицейские бросали наземь свои палки. Потом – чуть погромче – на пол посыпались пистолеты. Копы один за другим исчезали в двери, совершенно не интересуясь, какие требования выдвинет налетчик. А что это именно налетчик, никакого сомнения у них не вызывало – ведь ждали же они кого-то здесь, в пыльном хранилище.

Совсем скоро в дверь скользнул человек в штатском; Сизоворонкин понял, что это профессиональный переговорщик. У него была такая располагающая улыбка, что Лешка даже огорчился – этот спец явно был готов предоставить в его распоряжение и миллион долларов мелкими купюрами, и вертолет до России… А Сизоворонкину была нужна сущая ерунда – хрустальный череп. Переговорщику почему-то такая цена освобождения государственного человека показалась чрезмерной. Он нахмурился. А ладонь Лешки-Геракла без всякой команды именно в это мгновение непроизвольно сжалась, вызвав сладострастный стон у женщины, или девушки – самому Лешке в его чудо-костюме такие тонкости были ни к чему. Вспомнив о такой особенности одеяния, он сам едва не застонал. Ладошка сжалась еще сильней, и на новое мычание полицейской переговорщик отреагировал как надо.

Он исчез – как понадеялся Сизоворонкин – за артефактом. А женщине в его руках, наверное, впервые в жизни пережила унизительную процедуру допроса.

– Как зовут? – мягко дохнул Алексей в нежное ушко.

Тело в его руках дрогнуло, выдавило очередной стон: «Джуди», – и совсем обмякло. Еще одного вопроса Сизоворонкин задать не успел – вернулся переговорщик. Он держал в руках большую коробку, в которой действительно находился какой-то артефакт. Ну, или переносной морозильник – включенный, естественно. Потому что от коробки несло жутким холодам даже на расстоянии. Лешка почувствовал, как две мягкие вишенки в его руке – одна в ладони, а вторая на сгибе локтя – мгновенно превратились в упругие сливы.

Погода сменилась с «чего липнешь, и без тебя жарко!», на «ложись рядом, моя тепленькая собачка!».

Джуди теперь сама вжималась в гераклово тело, словно в печку.

– Показывай! – скомандовал Сизоворонкин, и коп в штатском полез рукой в коробку.

Полез с опаской, и не зря. Он едва удержал череп одной ладонью. Казалось – еще мгновение, и тот окажется на полу, покрытом плиткой серого цвета. Самого Алексея такой поворот событий вполне устраивал – настоящий артефакт вряд ли можно было разрушить таким примитивным способом. Но переговорщик справился; он выпустил из рук коробку, и схватился за череп второй рукой так цепко, что стало понятно – он уже посчитал, во сколько месячных зарплат обойдется ему порча казенного имущества.

– Потому что на меня свалить не получится, – усмехнулся Сизоворонкин, – я тут, ребята, задерживаться не собираюсь.

Переговорщик ухватился за артефакт таким образом, что череп теперь смотрел своими пустыми глазницами прямо ему в лицо. И Алексей не выдержал, попробовал скомандовать хрустальной черепушке, словно тот мог услышать полубога:

– Ну-ка, дружок, подмигни парню.

Лицо мужика у дверей осветилось красным светом, и он заорал, действительно отбрасывая череп от себя. Сизоворонкин при желании мог бы изобразить из себя Яшина, или Дасаева, и поймать этот хрустальный мяч. Однако держаться за другие «мячи» было гораздо приятней, и он лишь проводил взглядом череп в его полете до пола, а переговорщика – в его броске за дверь.

Вот женщины в нашем отделе! После корпоратива отвезли меня пьяного домой, втащили на пятый этаж и сдали жене, пожелав чудесного секса на всю ночь. Так и произошло… Хотя на самом деле я живу на втором этаже и никогда не был женат…

Джуди была одна, без подруг из отдела. Но лишь только хрустальные брызги от разлетевшегося на мириады осколков черепа попали в нее, она с безудержной силой подняла Сизоворонкина со всеми его ста сорока килограммами, копьем, луком со стрелами и Граалем, и на вытянутых руках донесла его до противоположной стены, в которую и впечатала с…

Нет – этот монстр с неестественно горящими красными глазами попытался (или попыталась) впечатать Алексея в полку с какими-то экспонатами. Однако его тело – вслед за разумом, который удостоверился, что артефакт был жалкой копией одного из черепов Двухглавого Предвечного – скользнуло сквозь эту полку, не нанеся при этом больше никакого ущерба музею.

– Осталось одиннадцать, – подумал Сизоворонкин, разворачиваясь в прыжке, и останавливаясь в полумраке комнаты, которую заполнял монотонный речитатив на языке настолько древнем, что Алексей безмерно удивился.

Потому что на этом языке, наверное, говорили самые первые разумные на Земле, а интерьер в зале был почти современным – самому Алексею. К тому же слова эти представляли собой абсолютно бессмысленный набор; то, что обычно именуют абракадаброй.

– Ага, – понял Сизоворонки, пока невидимый в своем темном углу, хотя появился он в этом мире стремительно и бесцеремонно, – слышали звон, да не знаете, о чем он! Пытаетесь говорить на давно забытом языке, чтобы вызвать к жизни дух… Кого?

Интерьер в комнате, все углы которой тонули во мраке, действительно сильно напоминал тайное капище середины двадцатого века. Вполне современные шкафы соседствовали с черепами и какими-то жуткими масками на стенах; на столе чадили неярким огнем и тошнотворным запахом семь свечей черного цвета, и столько же человек сидело на стульях с высокими спинками. Шестеро из них скрывали свои лица под черными же масками. Седьмой – тот, кто декламировал абракадабру на древнем языке – был без тряпочки на физиономии, которая была смутно знакомой Сизоворонкину. Впрочем, узнавание решило подождать, потому что все внимание полубога в первую очередь обратилось к ассистентам – точнее, ассистенткам – медиумов. Светловолосые красавицы с пышными формами скрывали часть своих причесок под фуражками с высокими тульями. И каждая из них могла воскликнуть – под диктовку Алексея:

– Если мне нужно выпросить у мужа какую-нибудь обновку, то я сгоню его со стула, встану на него, и с выражением расскажу стихотворение:

– Выйду в поле голая! Пусть сожрет медведь! Все равно мне, бедненькой

Нечего надеть!

Этим красоткам мужья, или те, кто их заменял, кроме фуражек купили лишь длинные блестящие ремни черного цвета, которыми роскошные тела были перетянуты в самых неожиданных местах. Да – еще в руках блондинки держали нервно подрагивающие плетки. Сизоворонкин вдруг представил себе, что и его чудо-повязка может трансформироваться в такой вот «костюм», и невольно растянул губы в улыбке – жизнь, кажется, поворачивалась к нему лицом.

Лицом!!! Он узнал хищное вытянутое лицо медиума, переставшего бормотать околесицу. Узнал, после того, как понял, что высокие тульи фуражек «украшает» нацистская свастика! А человек, руководивший вызовом неведомого духа, был рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Алексей едва подавил внутри себя дикое желание ворваться в круг, к столу, и поотрывать головы и высокопоставленному фашисту-оккультисту, и его сподвижникам в черном деле, среди которых, быть может, скрывался и сам фюрер.

Этот порыв остановил череп, блеснувший глазницами с центра стола, а потом и мысль о том, что вмешиваться в естественный ход истории нельзя; что тем самым он может только навредить – на смену этим живодерам могут прийти люди пусть не такие жестокие, но гораздо более умные и расчетливые. И тогда…

От стены в темном углу вышел не Геракл; вышел не уступавший ему габаритами и дикой мощью питекантроп (или неандерталец – сам Сизоворонкин в таких вопросах разбирался не очень хорошо). Он не бормотал – он громко, нараспев, продолжил последнюю фразу рейхсфюрера:

– И явится исчадие ада, и поклонится оно вызвавшему его, и придет последний, судный день, в котором будут жертвами все, кроме меня!

С последним словом Алексей поднял со стола череп, который налился бордовым цветом, и теперь хорошо освещал и вытаращенные глаза медиумов, и пышущие жаром – и на вид, и на ощупь – тела истинных ариек. На ощупь – в этом Сизоворонкин убедился сам. Уже на обратном пути в свой угол он не удержался, и щипнул за голую задницу, самонадеянно подумав, что ее подвернувшаяся половинка уместится в ладони полубога вся. Щас! Она бы даже в длани Зевса не уместилась бы. А крик, которым проводила эта белокурая бестия Лешку до его угла, заставил бы побледнеть от зависти любую из олимпийских богинь. Этот крик пробудил от транса всех; причем, весьма своеобразно. Первым отреагировали как раз женщины. Они словно по команде взметнули к высокому потолку плети, и обрушили их на мужиков; да не один раз. Нацистские бонзы орать умели не хуже своих наперсниц.

Тамада:

– Дорогие друзья! Сегодня на этой свадьбе собрались лишь самые близкие и самые родные люди. Будет очень трудно спровоцировать драку, но я профессионал!

Когда Сизоворонкин, проваливающийся в какую-то духоту, бросил прощальный взгляд на «свадьбу», драка была в самом разгаре. И не факт, что обезумевшие фурии в ремнях должны были проиграть мужчинам в этой схватке. Впрочем, итогов этого спиритического сеанса Алексей так и не узнал…

Он вскочил на месте с громким проклятием – новый наряд, распиаренный как непробиваемый артефакт, ничуть не защитил ягодицу полубога от длинной, устрашающей на вид, колючки. Такие Сизоворонкин видел в парке родного города, на чудом прижившейся гледичии. Здесь же таким «оружием» был вооружен небольшой куст, больше похожий на дикобраза. А почему не защитила чудо-повязка? Да потому что в новом одеянии, в котором Алексей чувствовал себя разнаряженным петухом, совсем не было предусмотрено чего-то, прикрывающего срам. Какие-то разноцветные перья, связанные в короткую юбчонку, ощутимо щекотали все, что должны были скрывать – но не более того. Лешка-Геракл с удовольствием почесал свои причиндалы, подумав, что, несмотря на всю несуразность и неудобность наряда, он готов с этим смириться.

– Если бы, конечно, сейчас рядом была парочка тех белокурых бестий, – Сизоворонкин аж зажмурился от удовольствия, осторожно вытягивая колючку из мягкого места.

Он вспомнил другое место – упругое и теплое, выгодно подчеркнутое черными блестящими ремнями, и почти замычал от предвкушения. Теперь-то уж – представься такая возможность – Лешка-Геракл своего не упустит.

– Хотя.., – он оглядел себя уже всего, – в таком прикиде меня вряд ли какая красотка подпустит к себе.

– Алешка, как тебе не стыдно, ходишь, как лох, в рваных джинсах!

– А что такое? Сейчас мода такая!!

– А рваные трусы под ними – это тоже модно?!

Дыр в новом костюме Алексея было больше, чем целого. Последнее тоже все состояло из перьев. Сизоворонкин сказал бы, что стоит сейчас в костюме индейского воина, или жреца, если бы эти перья не были жалкими, словно их выдрали у мокрой курицы. В фильмах с Гойко Митичем в главной роли индейцы выглядели гораздо внушительней. Примирить со столь неказистым видом Алексея могло разве что внушительное украшение, свисающее с шеи. Это был громадный, тяжеленный – явно золотой – медальон, в котором что-то булькнуло, когда Лешка чуть подпрыгнул. Он обрадовался, мгновенно узнав: «Грааль».

Он осторожно опустил на мягкую травку хрустальный череп; тут же отыскал крышку, отвинтил ее и припал иссохшим нутром к волшебному сосуду.

– Совсем другое дело! – воскликнул он бодро, с некоторым опозданием приступив к разведке окрестностей.

А они были очень живописными. Все вокруг заросло буйной растительностью, сквозь которую надо было идти с большой осторожностью – не забывая о колючке в заднице. Таинственности окружающему вокруг миру придавали едва проглядывающие сквозь зелень камни. Древние камни – судя по тому, что какие-то надписи, или значки на них, практически стерло безжалостное время. Где-то совсем недалеко вдруг раздался пронзительный крик.

– Майя?! – удивился Алексей; какое-то чувство подсказывало, что время вокруг недалеко отстоит от его, Лешки Сизоворонкина, собственного.

Между тем невидимый пока глашатай обращался к Вселенной на чистом наречии древнего народа. Это почему-то успокоило и обрадовало полубога; даже ему было известно, что именно с представителями американской цивилизации были связаны практически все легенды о хрустальных черепах. Один череп у Сизоворонкина уже был. Он затолкал артефакт под тот самый куст, который так негостеприимно встретил его; затем поправил за плечом несколько видоизменившийся лук Артемиды, крепче сжал в руках копье Афины, и вышел из зарослей. Первым в глаза полубога бросился огромный обтесанный камень, угрожающе нависший над двумя белокожими пленниками. Связанные по рукам и ногам мужчина средних лет и совсем юная девушка сидели, опираясь спинами на эту плиту, и не подозревали, что им грозит смертельная опасность.

Они первыми увидели появившегося из зарослей Сизоворонкина, но не придали этому никакого внимания. Скорее всего, потому, что выглядел сейчас Лешка-Геракл точной копией дикарей, которые окружали их. Впрочем, окружали – сказано было не совсем верно. Перед пленниками стоял лишь один индеец – «Прораб», как его обозвал по старой памяти полубог. Потому, наверное, что он руководил действиями соплеменников-чернорабочих. Его лица, как и физиономий остальных индейцев, практически не было видно под толстым слоем краски.

– Ага, – понял Алексей, – вот почему все лицо стянуло.

Он мазнул свободной ладонью по носу и уставился на шматок красной глины, которым, очевидно был украшен – совсем как клоун.

Утро. «Сегодня у меня Хеллоуин!», – сказала Танечка-бармен себе перед зеркалом и пошла на работу ненакрашенной.

– Потом, – махнул рукой Лешка-Геракл, имея в виду освежающее и очищающее омовение, – не тратить же драгоценную влагу… Еще обидится Грааль!

– Кетцалькоатль! – выкрикнул вдруг старший индеец.

– Хо! – ответили ему остальные, и навалились на плиту.

Громадный камень пошатнулся, но устоял. Плита была гораздо тяжелее двух десятков индейцев, которые облепили ее края, как муравьи.

– Заложило нос. Теперь не знаю, какие носки чистые…

Носоглотка Геракла, которой сейчас дышал Сизоворонкин, была в полном порядке. Однако сейчас он предпочел бы, чтобы его нос был полностью забит – потому что с очередным: «Хо!», – большая часть индейцев шумно испортила воздух. А ветерок, кстати, дул как раз на Лешку. А что при этом чувствовали пленники, которые от чернорабочих были в нескольких шагах?!

Впрочем, они только сейчас узнали о другой опасности. Очевидно, облегчение придало индейцам новые силы, и очередной их рывок едва не стал для белолицых пленников последним. Камень угрожающе накренился, подрожал несколько мгновений, словно в нерешительности, но вернулся на место – пока. Следующее: «Хо!», – могло стать последним для мужчины, а главное (это решил Сизоворонкин) – для девушки. Полубог счел ее лицо, даже искаженное от ужаса, вполне привлекательным.

– Кетцалькоатль! – воскликнул в очередной раз «прораб», но: «Хо!», – не прозвучало.

Потому что на сцене появился Сизоворонкин.

– Да иду я, иду, – громко проворчал он на мертвом языке майя, совершенно не думая о том, как воспримут эти слова дикари в перьях.

Вообще-то со стороны его возглас очень органично прозвучал ответом на призыв индейца, руководившего работами. Тот круто повернулся и застыл, не в силах отвести взгляда от монументальной фигуры Лешки-Геракла. Потом выкрикнул что-то отчаянное и восторженное, чего даже Сизоворонкин не смог перевести, и распростерся ниц перед полубогом – как если бы к нему вышел целый бог. В следующее мгновение рядом лежали на каменной крошке остальные дикари.

– Кетцалькоатль! – теперь уже благоговейно простонал вождь, – протягивая руку в грудь Алексея.

– А точнее – в Грааль, – догадался Лешка.

Такое положение дел его устроило. Он даже решил укрепить свой образ, как суть великого и ужасного божества. Рисковать пищеварением Геракла, позволив грязному оборванному индейцу отхлебнуть прямо из горлышка волшебного сосуда, он не стал. В его широкую ладонь, сложенную объемистой лоханкой, щедро плеснулась струя чудесного питья. Индеец прильнул губами к щедрой ладони своего бога, и снова упал на землю – теперь уже в совершенном экстазе.

Алексей не стал жадничать – накормил и напоил всех дикарей.

– Эй, слышь, в чужое счастье не лезь!

– Что?

– Руки, говорю, от моей шоколадки быстро убрал!

Последнему из дикарей показалось мало, и он полез слюнявым ртом к Граалю. Сизоворонкин быстро пресек безобразие, ловко заткнув волшебный сосуд. А вождь, смотревший до того на него, полубога, с немым обожанием, теперь сменил выражение лица на выжидающее. Алексей правильно понял его: «Веди!».

Он попытался успокоить пленников взглядом и, пожав плечами, пошел посреди толпы восторженных поклонников по неизвестному пока адресу. Идти пришлось недалеко. За пригорочком обнаружился еще один громадный обелиск, вокруг которого теснилась походная индейская деревушка. Алексей вспомнил мультик про Простоквашино – тот момент, когда Матроскин с Шариком ссорились, и последний рисовал на печке национальную индейскую избу. Здешние «избы» мало чем отличались формой и размерами от нарисованной. В каждой из них – как критично ценил Лешка – поместилось бы не больше двух аборигенов. С условием, что они не будут там шевелиться. Полубог в такую даже заползти бы не смог. А вот в центральном вигваме, покрытом не сухими листьями, как остальные, а роскошными даже на взгляд звериными шкурами, могла бы свободно разместиться вся многочисленная семейка Зевса. А рядом – что несказанно обрадовало Сизоворонкина – манила к себе гладь небольшого водоема, чья мерцающая на ярком солнце вода вызвала неодолимый зуд в лице, и некоторых других частях тела, раньше недоступных такому простому и необходимому действу, как купание.

– Твой дом! О, Великий! – повернулся к нему с поклоном вождь, – он всегда с нами, и всегда ждет тебя – каждое твое явление.

– Эге, – подумал Алексей, невольно замедляя шаг, – кажется, это «Жу-жу-жу» неспроста.

Но ноги запнулись лишь на миг, а потом сами помчали вперед – когда из вигвама вышла индианка. Если не брать во внимание ее лицо, тоже густо и художественно измазанное глиняной палитрой, это был идеал женского тела всех времен и народов, едва прикрытый в самых пикантных местах вездесущими перьями. В спину Сизоворонкину ударил ликующий крик вождя: «Моя дочь понравилась Кетцалькоатлю!».

– А кому не понравилась бы?! – задал вопрос и ему, и себе Сизоворонкин, хватая испуганно пискнувшую девушку за руку и увлекая ее в теплые воды пруда.

Алексей часто слышал выражение: «Вода – как парное молоко!». Но впервые в жизни насладился волшебным прикосновением такой ласковой жидкости. А тут еще и не менее возбуждающие прикосновение нежных ладошек индианки, которая на удивление быстро освоилась в его объятиях, и теперь с чарующим смехом помогала полубогу принимать водные процедуры. И себя не забывала, кстати. Уже через несколько мгновений килограммы цветной глины оказались в воде, и взгляд Сизоворонкина радовала очаровательная мордашка. Ничуть не смуглая, кстати.

Некоторый дискомфорт создавала мужская часть индейского поселения, которая равномерно распределилась вокруг водоема, и не скрывала внимательных взглядов с пары, резвящейся в воде, словно дети. Но потом Алексей понял, что взгляды эти скорее одобрительные, и даже одобряющие; что дикари совсем не против действа – даже того, которое индианочка, назвавшаяся Нежной Пумой (во как!) – начала недвусмысленно предлагать своими уже совсем нескромными прикосновениями. Лешка на прикосновения ответил – пока тем же самым. Он убедился, что никаких перьев на этой «курочке», носящей такое хищное имя, уже нет; как и на нем самом, кстати. Лишь узенькая поясная веревочка, в которую трансформировался волшебный наряд, «украшала» сейчас атлетическую фигуру Геракла; да что-то совсем микроскопическое, совсем не мешавшее ни его рукам, не ладошкам Пумы, напоминало о том, что полубог явился сюда с тремя артефактами.

– Это какие-то горизонтальные стринги получились, – весело вспомнил очередной анекдот Сизоворонкин:

Бабулька в магазине, разглядывая стринги, заявила в недоумении:

– Вот захочешь обделаться, а некуда!

Легкое электрическое покалывание одного из артефактов показало, где сейчас замаскировался Грааль. Это было проблемой – не хотелось представать перед племенем без золотого медальона на груди. Потому на берег – и дальше, в персональный вигвам – он вышел, скрывая собственную грудь от нескромных взглядов женским телом. Все ниже груди, естественно, было выставлено теперь на всеобщее обозрение, и вызвало одобрительный, и даже – показалось Алексею – завистливый гул.

Через несколько мгновений Сизоворонкин понял, почему многие считают, что в культуру майя многое привнесла иноземная цивилизация. Потому что те изощренные ласки, с которыми набросилась на него Нежная Пума, родиться на Земле никак не могли.

– Ну, мы тоже не лыком шиты, – усмехнулся Алексей, рывком опрокидывая Пуму на спину, и погружаясь в пучину страсти.

Единственная мысль не давала ему поначалу покоя – то самое «жу-жу-жу».

Кот, живущий на мясокомбинате, постоянно боится, что его кастрируют. Потому что ну не может быть все так хорошо!..

Алексей выбрался из вигвама, когда жаркое солнце уже не грело американский континент. Нежная Пума спала на мягких шкурах, которые покрывали весь пол жилища; Сизоворонкин бросил на нее прощальный ласковый взгляд и отхлебнул из Грааля, который уже висел привычной тяжестью на шее. Огненный шквал пронесся по жилам, и почти такой же встретил его на улице. Вместо светила окрестности освещал весело потрескивающий костер, взметнувший жадное пламя выше рукотворной скалы. Перед ним – перед костром – стоял, не шелохнувшись, отец Пумы; если верить его собственным словам. Стоял так близко от яростно гудевшего пламени, что было совершенно непонятно, как еще не вспыхнули его длинные черные волосы, и еще более лохматые птичьи перья, торчащие во все стороны от тела вождя.

– Скажите, какой камень вас оберегает?

– Какой схватил, такой и оберегает!

Единственным объяснением могла служить та прозрачная каменюка, которую индеец прижимал к собственному пузу. Сизоворонкин пригляделся: судя по тому, как дрожали его напряженные руки, весу в этом хрустальном черепе было намного больше пяти килограммов и ста девяноста граммов, о которых говорил еще профессор Браун. Да и размерами этот артефакт очень напоминал тот, что приносил для знакомства Посейдон.

Алексей даже немного разочаровался: «Неужели все, нашел! А как же остальные десять?! Это скольких приключений я сейчас лишился?». А вот индеец его появлению был очень рад. Видимо, он давно ждал его появления, грея спинку в нестерпимом жаре костра.

– Это не ко мне, – ухмыльнулся полубог, – это дочурке скажи спасибо!

Вождь шагнул вперед, протягивая артефакт «Кетцалькоатлю»:

– Пришло время, о Великий, очистить твою голову живым огнем. Яви малой части своего народа чудо!

Сизоворонкин, предположивший, что подобная церемония проводится в руинах заброшенного города не впервые, ухмыльнулся еще сильнее, но глубоко внутри – чтобы не нарушать торжественности момента. Он решил, что индейцы не скоро забудут сегодняшней церемонии. Лешка не стал принимать артефакт (держи сам эту тяжесть!). Он высоко поднял Грааль, сейчас опять сверкавший золотом тяжелого нагрудного украшения, и перевернул ее открытым горлом над черепом. Тяжелая тягучая капля летела на хрустальную макушку нестерпимо медленно – так, что руки вождя, тянувшего артефакт к Алексею, начали дрожать. А потом вообще понеслись в безудержной пляске святого Витта, когда капля, наконец, достигла лысой прозрачной макушки, и впиталась в хрусталь, заставив того превращаться в живую плоть Предвечного чудовища.

Вторая голова Вельзевула медленно открыла глаза и проскрипела отсутствующим горлом:

– Ты разделил мою сущность надвое, человек! За это ответишь и ты, и твой род.

Своим родом Сизоворонкин мог назвать все человечество. Больше того – любая козявка; самый последний червяк был ближе Алексею, чем эта чудовищная голова в индейских руках.

– Мама, а если червяка разрезать, то его половинки будут дружить?

– С тобой – нет!

Сизоворонкин вынул из рук покрывшегося холодным потом индейца голову существа, возложившего на него всю вину за деяние, которое он не совершал, и без всякой задней мысли шагнул в костер. Вообще-то первым его желанием было сжечь в безжалостном огне жуткую ухмылку монстра. Это уже потом – вполне освоившись в пламени, благосклонном и к самому Алексею, и к его одеянию, и к черепу – он ухмыльнулся не менее злорадно – чего жалеть тело? Оно все равно не мое – Геракла!

Костер был на удивление большим – невредимый полубог шагал и шагал, в то время, как Предвечная плоть исчезала черным вонючим дымом. Из костра он вышел уже с совершенно прозрачным черепом в руке. И едва не запрыгнул назад, в последний момент удержав ногу над тем самым кустом, «ласковое» прикосновение которого до сих пор помнила правая ягодица. А потом уверенно опустил ногу – рядом с кустом. Нога была обута в крепкий башмак, и сейчас полубог с удовольствием растоптал бы такой негостеприимный кустарник. Но в нем хранился еще один череп, и Алексей опустил и второй башмак с осторожностью. Позади раздался негромкий хлопок; даже не оборачиваясь, Лешка понял, что костер обрел свою естественную границу – там, где индейцы пронзительными воплями провожали своего бога.

– Ну вот, – расстроился Сизоворонкин, – Пуму разбудят… А еще пленников!

Он только теперь вспомнил о несчастных бледнолицых, которые лежали долгие часы связанными, и ждали… Чего? Или кого? Лешка теперь действовал стремительно. На то, чтобы оценить новый прикид, ушло не больше десятка секунд. Добротно пошитый камуфляж покроя середины двадцатого века; мачете в одной руке и короткий карабин во второй. Оружие отняло еще пару секунд; потом надо было еще решить, куда сунуть сразу два черепа. Однако за спиной обнаружился вместительный рюкзак, или то, что его заменяло. В этом мешке с хитрыми наплечными ремнями и оказался большой череп, а сверху тот, который Сизоворонкин реквизировал у рейхсфюрера СС, пустив насмарку годы работы таинственной и зловещей «Аненербе».

В таком виде – бравым искателем приключений – его и встретили двое английских исследователя. Они сидели у собственного костерочка, мирно потрескивающего у большой палатки, и казались вполне довольными жизнью. Как оказалось, их – всемирно известного британского путешественника Фредерика Альберта Митчелла-Хеджеса и его дочь Анну индейцы освободили от пут сразу же, как только процессия во главе с вождем и Лешкой скрылась за скалой. И даже разрешили остаться здесь – до рассвета.

– А потом? – спросил Алексей, присаживаясь у костра.

– А потом мы должны покинуть развалины древнего города майя Лубаантуна. Поэтому никаких открытий в этом году уже не будет, – печально сообщил глава ученого семейства.

– Каком году? – машинально спросил Алексей, доставая Грааль, который теперь мирно грелся на поясном ремне в виде объемистой походной фляжки.

– Одна тысяча девятьсот двадцать первом, – с удивлением в голосе ответила вместо отца Анна.

Ей и протянул Сизоворонкин меньший череп со словами:

– Держи, Анюта, свое открытие; вписывай имя в историю…

Когда охи и ахи закончились, Сизоворонкин получил свою долю крепких мужских рукопожатий и невинных девичьих поцелуев, и теплая южноамериканская ночь вступила в свои права. Анна выскользнула из семейной палатки, и села рядом с парнем на бревнышко. Костер еле тлел, заполняя окрестности теплом, которого и без него хватало. А Сизоворонкина совсем не тянуло схватить девушку в охапку и утащить ее в кусты – колючие и не очень. Не потому, что в палатке рядом кряхтел и ворочался явно не спавший Фредерик Альберт. И не потому, что до сих пор дрожали и тело и душа при воспоминании о неистовой Пуме. И даже не потому, что на нем сейчас опять был не снимаемый камуфляж. Его при большом желании можно было трансформировать в другое одеяние, совсем крохотное, едва прикрывающее кончик…

– А ты точно ко мне не будешь приставать?

– Не буду – не буду! Я даже презервативы не взял.

– А у меня есть…

У Алексея Сизоворонкина действительно не было никакого желания. Нет – одно желание было. Просто встать, взять свой допотопный рюкзачок с тяжелым черепом, сказать милой девушке, ждущей от него, судя по всему, решительных действий: «Пока»… И шагнуть в ночь.

Что он и сделал.