Читать книгу "Трудные вопросы истории России. XX – начало XXI века. Выпуск 1"

Ленин и советское государство

Государство-коммуна?

Что же представляло собой советское государство, созданное в 1917 г.?

В работах отечественных историков, основанных на рассекреченных архивных документах и решительно порвавших с советской историографической традицией, сделана попытка последовательно описать процесс образования и становления новой государственности. Оценивая советское наследие, эти историки отмечали нерешенность одного из главных вопросов проблемы: что представляла собой советская государственность – качественно новое явление или же являлось продуктом эволюции прежней имперской российской государственной машины?

В условиях неопределенности в отношении победы социалистической революции весной 1917 г. вопрос о конкретных формах будущей государственности большевики оставляли открытым. Здесь Ленин также опирался на теоретический багаж Маркса с его идеей государства-коммуны, навеянной опытом Парижской Коммуны. Это нашло отражение в его первом после возвращения из эмиграции в Россию программном заявлении, знаменитых «Апрельских тезисах», не нашедших поддержки в большевистской среде: «Не парламентарная республика, – возвращение к ней от С.Р. Д. было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху. Устранение полиции, армии, чиновничества (т. е. замена постоянной армии всеобщим вооружением народа)».

Партия и Советы

Опуская многочисленные подробности, связанные с разногласиями в среде российских социалистов на перспективы социалистической революции, а в связи с этим и на природу будущего государства, вновь отметим необычайную интуицию и проницательность Ленина, позволившие ему предвосхищать события, «пришпоривать» их своим революционным нетерпением, увлекать за собой массы и находить в этом новый заряд веры и сил в успех всего предприятия. Между Советами, представлявшими в 1917 г. реальную силу, и большевистской партией существовала реальная конкуренция на роль руководителя революции, но для Ленина это был не первостепенный вопрос (о чем свидетельствуют различные высказывания его в этот период о роли Советов как форме революционного правительства).

Да и сам лозунг «вся власть Советам» то выдвигался им в качестве основного, то снимался, пока в сентябре 1917 г. Ленин не высказался определенно и недвусмысленно – «Большевики должны взять власть»! Большевики, т. е. члены ленинской партийной гвардии, а вовсе не Советы, где влияние большевиков не было решающим. Дальнейшая риторика по поводу всевластия Советов, включая конституционное оформление этого тезиса после победы Октября («Россия объявляется Республикой советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим советам»), не отражала реальной картины строительства нового государства.

Следует сделать небольшое пояснение. Метод проб и ошибок с соответствующей сменой тактики, чтобы «затушевать» последние и попробовать применить иной способ достижения главной цели, был характерен для политической линии Ленина на протяжении всей деятельности. Когда была необходимость (а она присутствовала почти всегда), он охотно шел на компромиссы, нередко оппортунистического толка, мог переложить ответственность на своих оппонентов или сделать ее коллективной. В этой связи интересную зарисовку оставил Луначарский. Нежелание Ленина войти в состав первого советского правительства (Совнарком) встретило дружный отпор его соратников: «Мы на это не согласились. Заставили его самого отвечать в первую голову. А то быть только критиком всякому приятно».

Думается, дело не в «критиканстве» Ленина или нежелании личной ответственности, которую он никогда не боялся проявлять и в более важные исторические моменты, а в самой неопределенности ситуации первых дней завоевания власти – Советы были еще многопартийными по своему составу и не пользовались политическим доверием Ленина. Совнарком, несмотря на «народное» название, носил оттенок некоторой «буржуазности» и не имел никакого собственного аппарата, способного управлять. Революцией «управляла» партия во главе с Лениным, партией «управляла» политическая ситуация, разворачивающаяся в стране. Логичным развитием событий выглядит то, что с приходом Ленина на пост главы Совнаркома вся власть в стране стала олицетворяться по-прежнему в его лице, но теперь уже не только как вождя партии, но и главы правительства.

Партия же, по ее собственному выражению, «держала в своих руках весь советский аппарат»; помимо этого, партия, была централизованной силой, многочисленной, спаянной «военной дисциплиной», имела разветвленную структуру и безоговорочно подчинялась партийной директиве центра (ЦК, Политбюро, Оргбюро, Секретариат). В октябре 1917 г. управленческий аппарат в лице партийцев уже существует (но сам аппарат еще не знал о своей исторической миссии), он правда не обладал никакими необходимыми управленческими навыками, но это было поправимо и большевики быстро решили проблему управленческих кадров (правда, лишь на время, пока не вырастили собственные) с помощью буржуазных специалистов. По данным С. В. Леонова, удельный вес старого чиновничества среди служащих советской государственной машины составлял (лето 1918 г.): в ВЧК -16,1 %, в НКИДе – 22,2, во ВЦИК, Ревтрибунале при ВЦИК, Наркомнаце и Управлении Делами Совнаркома – от 36 до 40 %, в НКВД – 46,2, в ВСНХ – 48,3, в Наркомюсте – 54,4, в Наркомземе – 58,8, в Наркомздраве – 60,9, в Наркомате по морским делам – 72,4. Было кому научить бывших «кухарок» и «сапожников» управлять государством.

Только гражданская война с ее необходимостью принимать моментальные, судьбоносные по своим последствиям решения, сделала большевистскую партию главным рычагом преобразований в стране, каркасом и несущей конструкцией всей государственной машины. Что же до Советов, то несмотря на народные иллюзии в отношении «народности» этих органов власти и постоянные призывы Ленина к «трудящимся» после Октября «самим управлять государством», в практической деятельности они так и не смогли стать основой новой государственности, оставаясь таковой лишь на бумаге. И не только потому, что это место было уже «занято» ленинской партией.

Отдать «всю власть Советам» значило расширить реальное народоправство в условиях страны, где господствовали многочисленные хозяйственные уклады с их (в большинстве своем) стойким неприятием ленинской линии на «строительства социализма». Меньшевики – некогда друзья по некогда единой социалистической партии – имели свои виды на власть и строительство «светлого будущего», но несчастливая судьба Учредительного собрания развела их с большевиками по разные стороны баррикад. Разгон большевиками первого всесословного представительного органа в России был мерилом того, насколько далеко они могут продвинуться в сторону расширения демократических свобод, дарованных еще Февралем. Судьба «Учредилки» показала, что эта историческая альтернатива не имела шансов на успех в реальных условиях.

Правда, Советы позволяли реализовать некоторые большевистские декреты (например, через волостные советы осуществлялась весной – летом 1918 г. дележка крестьянами помещичьей земли, а рабочий контроль на производстве сделал возможным национализацию промышленности). Но «отнять и разделить» еще не значило управлять государством.

Да и решения местных Советов нередко «разворачивались» в иную от ленинского курса сторону (достаточно сказать, что при голосовании по вопросу о ратификации Брестского мира против высказались 12 из 22 губернских и 34 из 67 уездных Советов). Принципиальный вопрос «кто в доме хозяин?» большевики решили не мешкая. Резолюция VIII съезда РКП (б) по организационному вопросу (март 1918 г.), подводившая итоги обсуждения партийного и советского строительства, а также проблемы взаимоотношений между партией и Советами постановила: «РКП должна завоевать для себя безраздельное политическое господство в Советах и фактический контроль над всей их работой» (курсив наш. – Авт.). Яснее трудно было выразиться.

Устав партии (декабрь 1919 г.) предусматривал создание во всех Советах, профсоюзах, коммунах, где имелось не менее трех коммунистов, организацию большевистских фракций, в задачу которых входили проведение партийной политики «во внепартийной среде и партийный контроль над работой всех указанных учреждений». Проведение партийной линии центра при голосовании по любым мало-мальски важным вопросам давало большевикам возможность не считаться с мнением оппозиции и проводить необходимые им решения.

К лету 1918 г. «Советы были уже во многом отодвинуты от власти партийными, военными, чрезвычайными (ВЧК, ревкомы, комбеды) органами и центральными государственными ведомствами, прежде всего продовольственными, железнодорожными и др.».

Институт вождизма

Таким образом, иллюзии в условиях гражданской войны изживались быстро и марксистский рецепт государства-коммуны был отброшен; большевики обратились к единственной реальной силе, которой обладали и которую постоянно укрепляли – партии, подкрепленной чрезвычайными органами.

В конструкцию новой государственной власти практически сразу был вмонтирован институт вождизма, олицетворенный одним человеком – В. И. Лениным. Создавался он длительное время и сегодня мы еще не можем сказать, что имеем научную разработку этой проблемы. Можно только гадать, во что превратилась бы РСДРП без Ленина, возможно, в обычную по европейским меркам парламентскую партию, паразитирующую на лозунгах социальной защиты народных масс от капитализма.

Все переломные моменты – с раскола РСДРП на большевиков и меньшевиков, курса на социалистическую революцию и вооруженное восстание для взятия власти в стране, разгон Учредительного собрания, заключение Брестского мира, введение НЭПа – связаны в первую очередь с инициативой Ленина, который при принятии этих решений не считался ни с мнением членов ЦК, ни тем более с настроениями населения («народных масс»), поскольку считал их изменчивыми, а потому непригодными для руководства в политической деятельности.

Создалась уникальная ситуация, закрепленная ленинской практикой и в последующие годы неоднократно проявляющаяся то как цементирующая государство сила, то как причина раздоров в правящей верхушке. Ленин в одном лице соединил власть лидера, вождя правящей партии (с лета 1918 г. – единственной партии в стране) и председателя правительства, наделенного огромными полномочиями (включая право издавать декреты по всем принципиальным вопросам). В условиях войны в этом соединении (совмещении) двух постов была сила, в условиях мира, по своей природе основанного на компромиссах и сотрудничестве различных социальных слоев общества, заведомая слабость и причина будущих конфликтов.

Однако институт вождизма, олицетворенный в фигуре Ленина, выходил за рамки этой формальной конструкции совмещения двух важнейших постов, поскольку представлял качественно иную силу по отношению ко всем остальным организованным силам в государстве – армии, полиции, правительству. Эту силу питала народная поддержка или то, что выдавалось властью за народное мнение средствами пропаганды, – мандат на любые действия правителя, не взирая на законы и традиции. Основанием для личного произвола вождя служила ссылка на революцию, которая «не делается в белых перчатках».

Время «X»

В политическом отношении решение X съезда партии (март 1921 г.) о переходе к НЭПу означало конец революции и гражданской войны, несмотря на то, что большевики продолжали воевать и на внутреннем, и на внешнем фронтах. Пришлось от того, что было привычно и удавалось (революция), переходить к делам более прозаическим, но жизненно необходимым – хозяйственному возрождению страны. Делать это приходилось на фоне подавления кронштадтских мятежников с их лозунгом «Советы без коммунистов» и требованием предоставить крестьянам свободу торговли. В заключительном слове на съезде Ленин так охарактеризовал переживаемый партией исторический момент: «Мы закончили работу партийного съезда, который собрался в момент чрезвычайно важный для судеб нашей революции. Ведение гражданской войны, после стольких лет империалистической войны, настолько истерзало и запутало страну, что оживление ее, после окончания гражданской войны, приходится сейчас переживать в условиях необыкновенно трудных. Поэтому мы не можем удивляться тому, что элементы распада или разложения, мелкобуржуазная и анархическая стихия поднимают свою голову» (курсив наш. – Авт.). Вина за последствия революции, в подготовке и проведении которой большевики играли главную роль, была переложена на «мелкобуржуазную и анархическую стихию». Однако все революции когда-то заканчиваются, и всем революционерам приходится с этим считаться. Ленин, как мог, оттягивал конец революции, все время ожидая, что революция на Западе придаст дополнительный импульс российской. Надежды не оправдались.

Еще в январе 1919 г. историк Н. А. Рожков, близко знавший Ленина по совместной партийной работе (бывший большевик, перешедший в стан меньшевиков), писал вождю о необходимости смены экономической политики – «разрешите вполне свободную торговлю. Нельзя в XX веке превращать страну в конгломерат замкнутых местных рынков». Ленин ответил вполне в духе политики военного коммунизма: «Не назад через свободу торговли, а дальше вперед через улучшение (курсив Ленина. – Авт.). государственной монополии к социализму». Рожков для Ленина оставался «врагом до конца».

Тех, кто разбирался в экономике и, как профессор Б. Д. Бруцкус, полагали, что «принцип социализма… к разложению ведет экономическую жизнь общества», а сами большевики не имеют «теории социалистического строя», – тех, благодаря ленинским настояниям, вместе с остальной оппозиционной интеллигенцией в конце концов выслали за границу. Это был скорее жест отчаяния, скрывавший полную растерянность вождя перед экономическими проблемами страны.

Начиная анализ понятия «революция», мы отметили две области, выделяемые учеными:

а) область опыта;

б) область ожидания.

В области опыта большевикам удалось многое: перемены охватили все стороны жизни и носили длительный характер. Можно даже сказать, что до 1991 г. большинство людей считали эти структурные изменения необратимыми. Однако в области ожидания не сбылись ни надежды самого Ленина, ни тех народных масс, которые участвовали в революции.

Переход страны от войны к миру означал для большевистской партии качественную перемену: следовало осознать, что необходимость в профессиональных революционерах себя исчерпала, а мирная жизнь требовала от аппарата иных качеств – стабильности, предсказуемости, порядка. Фигура классического чиновника-бюрократа становилась определяющей для управленческой системы, неважно в каком кресле сидел этот чиновник – партийном, советском или общественном. Однако в главном – подчиненности профессионального революционера и советского чиновника-бюрократа партийной директиве центра – обе персоны находились в равном положении.

На смену прежним действиям большевиков «отнять и разделить», в которых они преуспели, должны были прийти два других «арифметических действия» – «сложение и умножение», о которых они ничего не знали. Одно дело, пользуясь земской статистикой, рассуждать о степени развития капитализма в России, отыскивая в этом наличие предпосылок для социалистической революции в стране, совсем иное – придать социализму не разрушительный, а созидательный характер. Деструктивный характер социализма был налицо – страна лежала в руинах, состояние экономики было катастрофическим, рабочие бастовали, крестьяне восставали, священники негодовали, внутри самой партии усиливались оппозиционные настроения, которые сдерживались с помощью угроз и запретов (знаменитая резолюция X съезда РКП (б) «О единстве партии»). Среди этих мер – «недопущение каких-либо фракционных выступлений», «очистка партии от непролетарских и ненадежных элементов», взыскания «вплоть до исключения из партии».

До времени от открытого раскола партию сдерживал только авторитет Ленина (вождизм), но после его смерти начался политический кризис. Этот кризис отразил неизбежный для политической системы переход власти от профессиональных революционеров к профессиональным чиновникам. Был создан и соответствующий механизм, получивший в литературе название «номенклатура».

К этому времени феномен социализма активно изучался не только в России, но и за рубежом. В 1922 г. на немецком языке вышла книги выдающего экономиста Л. фон Мизеса «Общественное хозяйство. Исследования социализма». Для ученого социализм как идеологическое учение был неразрывно связан с марксизмом и рядом его базовых понятий. Марксизм утверждает, писал Мизес:

а) классовую обусловленность мышления;

б) неизбежность социализма («социализм наступает с неизбежностью законов природы»);

в) ненаучность попыток исследования природы и функционирования социалистического общества.

Из работы Мизеса выберем наиболее характерные оценки социализма как идеологического, экономического и мировоззренческого феномена: «Цель социализма – передать средства производства из частной собственности в собственность организованного общества, государства» однако, «Где нет рынка, нет – ценообразования, а где нет ценообразования, не может быть никаких экономических расчетов», «Без той основы расчетов, которую капитализм представляет социализму в виду рыночных цен, социалистическими предприятиями не удалось бы управлять даже в рамках отдельных отраслей производства или отдельных районов», «В социализме отсутствует связь между экономикой производства и распределением», «В сущности, социализм и есть не что иное, как теория «справедливого» распределения; социалистическое движение есть всего лишь попытка достичь в этом деле идеала», «Социалистическое общество – общество должностных лиц» (курсив наш.-Авт.), «Социализм не знает свободы выбора профессии. Каждый должен делать, что ему сказано, и отправляться, куда велено», «К социализму массы притягивает не то, что действительно отвечает их интересам, а то, что представляется им отвечающим этим интересам». И, наконец, главное: «Мир склоняется к социализму потому, что большинство хочет его. Люди хотят социализма, т. к. верят, что именно он принесет им процветание и более высокий уровень жизни. Утрата этой веры будет означать конец социализма» (курсив наш. -Авт.).

Для нас важно подчеркнуть неразрывную связь экономической и политической составляющей, которую установил Л. фон Мизес. Он описал советскую систему эпохи военного коммунизма, которая в св ей содержательной сущности не изменилась за последующие десятилетия, хотя и действовала в разной социальной среде.

Так, в своей более поздней работе, сравнивая «русскую модель социализма» с немецкой, он пишет: «Русская модель социализма предельно бюрократична (курсив наш. – Авт.). Все экономические предприятия, подобно армии или почте, входят в систему государственного управления. Каждый завод, магазин или ферма находятся в таком же положении относительно центрального руководящего органа, как отделение связи относительно министерства связи».

Свидетельствует ли сказанное о том, что советская модель управления сложилась сразу же – в годы революции и гражданской войны, а затем лишь эволюционировала, максимально приспосабливаясь к обстоятельствам, но не теряя своих существенных черт?

С формальной точки зрения, безусловно, это так. Основные институты власти – Политбюро, Совнарком, ВЧК, ВСНХ, ВЦИК, наркоматы и пр. – сложились именно в первые годы. Однако для ответа на этот вопрос по существу необходимо сравнить ленинское государство со сталинским. Ленин был убежден, что с помощью партии революционеров можно будет «перевернуть Россию» и «управлять Россией». Что «перевернуть» удалось – спора не вызывает. Если же под «управлением» понимать только и исключительно принуждение, то и эту задачу ленинской гвардии удалось решить. Но в ответе на вопрос «Может ли партия революционеров наладить мирную жизнь в стране?» ответ был неоднозначным. Одни, вслед за своим вождем, были уверены, что партии по плечу и эта задача. Другие, среди них знатоки экономической жизни, отвечали отрицательно.

Тема 3
Строительство социализма в СССР

Портрет эпохи крупными мазками

Два межвоенных десятилетия истории нашей страны могут ощущаться многими как сплошной трудный вопрос, тема для многочисленных дискуссий. Само определение эпохи как времени строительства в СССР социализма – тема для размышлений и многих вопросов. Правильно ли утверждать, что в 1920-1930-е гг. в нашей стране шло строительство социализма? Какой социализм строили в СССР? Что было в итоге построено? Как соотносятся между собой понятия социализм, тоталитаризм, модернизация? И это только самые часто задаваемые вопросы, на которые множество авторов предлагает свои собственные ответы, часто – совершенно противоположные по содержанию.

Почему так трудно определиться с тем, что же происходило в СССР между двумя мировыми войнами? Почему так стремятся ученые, политики и просто неравнодушные к российской истории люди разобраться в той эпохе, которая не только сегодняшним школьникам, но и студентам кажется такой далекой?

Проще всего ответить на последний вопрос. Интерес к 1920-1930-м гг. объясняется тем, что все последующее развитие страны было во многом предопределено именно тогда. Не только Победа в Великой Отечественной войне или полет в космос немыслимы без достижений того времени. Во многом сегодняшнее благополучие российских граждан базируется на том заделе, на том экономическом базисе, который был создан тогда.

Так же в 1920-1930-е гг. уходят и многие сегодняшние проблемы, не решенные или возникшие на том крутом историческом повороте. Например, именно тогда власть настойчиво вмешалась в стихийные процессы развития отечественного гражданского общества. Результат – и в наши дни гражданские институты не могут существовать без государственных подпорок, без поддержки государства. Другой пример – в 1920-1930-е гг. много говорили о том, что в СССР национальный вопрос решен. Но он был решен только применительно к той ситуации в стране. Изменилась ситуация, и напряженность, а то и конфликтность в межнациональных отношениях вновь обострились. Впрочем, за прошедшие десятилетия потомки живших в те времена людей могли бы предложить свои ответы на стоявшие перед страной вызовы – но этого сделано не было. Причиной этого многие называют привычку надеяться на государство, возникшую тоже в те годы.

Нет общего мнения и по внутренней периодизации истории межвоенных десятилетий. В наши дни их привычно делят примерно «пополам» на 1920-е и 1930-е гг. На двадцатые годы при таком подходе приходится период НЭПа (новой экономической политики), тогда как на 1930-е гг. выпадает индустриализация, коллективизация, репрессии и многое другое, что сегодня некоторые называют «сталинской модернизацией» или даже «сталинской контрмодернизацией». Пограничьем между двумя периодами называют 1928–1929 гг.

Но такой подход существовал не всегда и сегодня он не является единственным. В советской историографии пограничным годом между двумя периодами называли 1936-й. То есть НЭП в советской исторической науке начинался, как и сейчас – в 1921 г., а вот заканчивался только во второй половине 1930-х гг.! И никак иначе. Ни 1928 г., ни 1929 г. советская наука в связи с судьбами НЭПа специально не выделяла. Почему же такие различия между подходами прежних поколений историков и большинством сегодняшних их коллег?

Все дело в критериях. Что считать главным. Для современных историков главным является, например, судьба рыночных реформ. Условно говоря, в 20-е гг. XX в. реформы шли в большей или меньшей степени с опорой на рыночные механизмы и частную инициативу, а в 30-е гг. реформы насаждали при помощи директивных, административных, нерыночных методов. И никакой частной инициативы! К тому же, по мнению многих современных историков, к концу 1920-х гг. Сталин уничтожил внутреннюю оппозицию и начался период его личной диктатуры – вот еще один критерий для периодизации.

Для советской исторической науки столь важные для современных историков факторы имели второстепенное значение. Главным для них было как раз строительство социализма. Периодизация строилась исходя из того, построен в СССР социализм или еще нет? И когда построен? Все было предельно просто. НЭП считался периодом перехода к социалистическому обществу. Социализм в СССР, согласно официальной позиции, был построен в 1936 г. Следовательно, тогда же завершился НЭП. А почему социализм был построен именно в этот период? Ни годом раньше, ни годом позже? Тоже очень просто – в 1936 г. была принята новая Конституция СССР. В ней говорилось, что социализм в СССР построен. А значит – никаких дискуссий!

И надо сказать, что в прежней периодизации имелись не только свои очевидные минусы, затушевывавшие важные изменения в характере развития, но и свои плюсы. Эти плюсы не позволяли забывать об очень важных процессах в советском обществе и видеть их как единое целое, а значит – более адекватно понимать. Например, для современных историков индустриализация и коллективизация – это важные элементы сталинской политики именно 1930-х гг. Так-то оно так, да вот только коллективизация, а тем более индустриализация, начались гораздо раньше – в середине 20-х гг.!

Соответственно сразу же оттеняется значимость еще одной даты -1925 г. В современных учебниках об этой дате или совсем забывают, или пишут так, что школьнику трудно понять значимость произошедших в том году перемен. А ведь в 1925 г. завершился восстановительный период после гражданской войны! Да и рыночные реформы ни в 1928 г., ни в 1929 г. не были похоронены окончательно – можно позволить себе такой образ: они оказались на больничной койке. К товарно-денежным рычагам еще обращались и в 1930-е гг. Следовательно, иногда можно придерживаться и прежней хронологии.

И все же в большинстве случаев новая хронология удобней и более подходит для изучения межвоенных десятилетий. Значимость 1929 г. признавали уже сами современники событий, называвшие его «годом великого перелома». Сыграла, видимо, свою роль и сталинская статья, которая так и называлась – «Год великого перелома». Ведь именно в 1929 г. резко меняются темпы и методы экономического развития. Прежде всего, они начинают ускоряться. Иногда ускорение отражало возросшие возможности отечественной экономики, а иногда – было вызвано подстегиванием сверху. Меняются и методы давления государства на экономику. Они ужесточаются. Например, если в 1927 и 1928 гг. чрезвычайные меры в сельском хозяйстве носили временный характер, то теперь они возвращались в экономику уже, можно сказать, на постоянную прописку.

Но главной новацией конца 20-х гг. XX в. в экономике СССР становится перевод ее на рельсы перспективного планирования. Элементы перспективного планирования существовали в экономике разных стран и прежде. Так, в Советской России еще в 1920 г. был принят план всеобщей электрификации, вошедший в историю как план ГОЭЛРО. Его краткую формулу (социализм есть советская власть плюс электрификация всей страны) в советских школах заучивали наизусть еще четверть века назад. Он был рассчитан на 10–15 лет и в экономическом плане предусматривал строительство 30 крупных электростанций, в том числе 10 ГЭС. Его осуществление позволяло перевооружить всю экономику страны.

Тем не менее план ГОЭЛРО охватывал лишь одну, пусть и самую передовую и важную на тот момент отрасль. А в конце 1920-х гг. система планирования стала охватывать всю экономику, все отрасли народного хозяйства. Это было принципиально новым, не существовавшим нигде в мире решением. Перспективное планирование принципиально отличалось от краткосрочного планирования периода «военного коммунизма» и НЭПа, которое в принципе могло осуществляться при помощи декретов и административного ресурса. Перспективное планирование, рассчитанное на многие годы вперед, не могло существовать без научных расчетов и прогнозов. Попытки осуществлять на рубеже

1920–1930-х гг. хозяйственные планы по старинке, административно-директивными методами, показали порочность такого подхода и имели негативные последствия. Так вот, именно в 1929 г. принимается и становится законом курс первого перспективного плана – первой пятилетки.

Важные перемены обозначились так же в политической сфере. В 1929 г. открытая оппозиция правящему режиму становится уже невозможной. С легальных и полулегальных форм оппозиция переориентируется на нелегальные. И хотя в этот момент политическая борьба еще не приобрела того кровавого размаха, который будет свойственен 1930-м гг., возможности поиска компромиссов и дискуссий сужаются.

Новые веяния начинают все сильнее проявляться и в социальной сфере. В советском обществе постепенно исчезают классы и социальные слои, которые во многом могут считаться витриной НЭПа. Быстро сдуваются и сливаются с общим фоном различные группы нэпманов – буржуазии эпохи НЭПа. В прошлое начинают уходить другие извечные спутники НЭПа – безработные. На коммунистических стройках требовалось все больше рабочих рук, поэтому очереди на биржах труда начинают быстро таять, а затем вовсе исчезают.

Государство продолжало вмешиваться в социальные процессы – конкретно в 1929 г. оно инициировало политику ликвидации кулачества как класса. Она была продиктована переходом летом 1929 г. к сплошной коллективизации. В процессе сплошной коллективизации начинают разворачиваться и другие процессы в социальной сфере. Важнейшим из них являлся переход от прежнего полуфеодального крестьянства к колхозному крестьянству, чей социальный облик соответствовал духу начавшейся эпохе перемен.

Таким образом, современные историки имеют все основания условно делить 1920-1930-е гг. на два примерно равных по протяженности периода. Но какой бы подход к периодизации истории тех десятилетий ни выбрал исследователь, он не должен забывать и о том общем, что определяло развитие нашей страны и в годы НЭПа, и в годы первых пятилеток. Что же можно принять за общее для двух таких различных периодов нашей истории? Очевидно, что общим были те задачи, которые стояли перед страной. Хотя методы их решения действительно менялись, но это было уже вторичным. Первичным было то, что теперь принято называть историческими вызовами. Общим было и то, что от успешности ответов на эти вызовы зависело не только настоящее всей страны, но и ее будущее.