Читать книгу "Шар судеб"

Ветер и летящие волосы. Черные… Или седые, а может, и нет ничего… Только закруживший тебя ветер? Снежные когти, алое солнце, вечер, дорога и смерть… Ветер и когтистые лапы… Птичья головка, руки-крылья… Нет, крылья птичьи, а лицо – человеческое, только глаза не людские и не птичьи. Голубые, с узкими зрачками… Разве бывают голубоглазые чайки?

– Фельсенбург! Фельсенбург, вы живы?

Откуда-то возникает лицо со шрамом. Шрам знакомый, а лицо не то! Или то?

Говорить трудно, но слова «адмирал» и «кто» срываются с губ сами.

– Господин Кальдмеер цел и невредим, – отвечает обладатель шрама, – карету продырявили в четырех местах, только и всего.

– Кто? – Мысли разбегаются, перед глазами пляшет, висит красное солнце. Вверх-вниз, вверх-вниз… Снежные звезды, пьяное солнце, ветер, убийцы и лед… Нет слова «поздно», есть ты и ветер, есть ты и я и полет.

– Мерзавцы какие-то! – рычит сквозь звездный туман капитан Роткопф. Его зовут именно так – капитан Роткопф. – Вас надо перевязать.

– Потом… Адмирал цур зее должен… доехать… до… Штарквинд… Живым…

– Довезем. – Капитан улыбается и становится похож на Шнееталя. – Поднимайте. Осторожней!.. Проклятие, опять!..

Порыв ветра, облако снежного блеска. Зелень первой листвы тает в кипенье сирени, а там, где плясало солнце, вспыхнувшим тополем вырастает багряный столб. Гаснет, чернеет, словно уголья остывают. Все тонет в лиловых сумерках, и только на верхушке столба полыхает пламя. Маяк… Надо плыть к нему!

– Господин адмирал… Я сейчас рассчитаю… рассчитаю курс.

– Было скучно, станет лучше, – обещает, пролетая, чайка, шелестят темные ели, звенят колокольчики, те самые, из Старой Придды. Фрошеры вешают их на стенах, и они звенят, когда дует ветер. Это весело… Это так весело… Нужно повесить в Фельсенбурге такие же, пусть поют!

– Купите колокольчики… Это очень важно.

– Постой, дай я… Закатные твари!.. Корпию, корпию тащи!

– Толку-то… Уходит он! Нос эвон как заострился…

– Заткни пасть!

Хрустальная ель качается и звенит, словно смеется. И в самом деле – смеется. Только не ель, девушка. Играет ветками, как котенок… Какая она тоненькая… Длинные волосы, острые крылья взметают снег.

– Живи! До весны и дальше. Зимы не будет, будет танец. Мы потанцуем… Потом… Сейчас ты устал. Я вижу… Я тебя не оставлю, больше не оставлю, тебе нужна весна. Это весело… Тебе понравится… Весной звезды синие. И вода, и небо… Если все стало синим, значит, пора!..

– Остановилась! Как есть остановилась… Кровь-то!

– Повезло! Ну, теперь до ста лет не помрет.

– Адмиралу его доложи! Живо!

Только что было светло, и сразу – вечер. Мир тает в лиловых сумерках, но ночь – это звезды, а где звезды, смерти нет.

– Господин Роткопф, – шепчет Руппи, – с вашего разрешения я доложу сам!

– Господин Роткопф! Шварцготвотрум, это еще что за…

На всякий случай лейтенант себя ущипнул. Стало больно. Еще раз оглядел комнату и понял, что видел во сне именно ее. Горела масляная лампа, кто-то звучно храпел, но стол был пуст, а полное рассветной синевы окно – наглухо закрыто. Руппи сел, кровать знакомо и дружелюбно скрипнула, стал виден храпящий. Им в самом деле оказался капитан Роткопф. Выглядел кавалерист – краше в гроб кладут, но на лице застыла редкая по блаженству улыбка. Руппи запустил пальцы в спутанные волосы, пытаясь разобраться, где бред и что случилось на самом деле.

Как он оказался в этой постели, лейтенант не помнил. Последнее, что отложилось в памяти, – танцующий на гребне холма снежный смерч, и сразу же – сон с крылатой тварью или, вернее, бред, потому что рана была. Туго и умело перевязанная и слегка побаливающая.

Капитан Роткопф как-то особенно смачно хрюкнул и словно бы погладил невидимую собаку. Будить его было неописуемым свинством, но лежать и гадать, что с Олафом, Руппи не мог.

– Господин капитан! – Собственный голос показался хриплым и противным. – Господин капитан! Проснитесь.

В ответ к потолку вознесся самозабвенный храп. Просыпаться кавалерист не думал, а Руппи не намеревался засыпать. Лейтенант спустил босые ноги на застеленный тряпичными ковриками пол, собрался с духом и встал. Под ребра садануло раскаленным вертелом, дух перехватило, но падать и даже садиться Фельсенбург не собирался. Он решил разбудить Роткопфа, и он его разбудит. Боль в груди не отпускала, но от такого не умирают. Пол решил качнуться? Тоже мне! До палубы ему далеко, как бы он ни старался. Пять шагов кажутся пятью хорнами? Переживем!

– Капитан! – Руперт ухватил спящего за плечо. – Господин Роткопф!

Кавалерист мотнул головой. Нос его заострился, и весь он был каким-то синюшным. Отравился или отравили?!

У изголовья – какие-то склянки и кружки. Там просто обязана быть вода. Руппи метнулся назад, под ребро опять ударили, но слабее, или он привыкает? Вода нашлась. По крайней мере, судя по виду, в кружке была именно она. Руперт от души плеснул в лицо Роткопфу, прикидывая, что делать, если не поможет. Помогло. Офицер чихнул, дернул головой и разлепил обведенные темными кругами глаза.

– Господин Фельсенбург? – прохрипел он. – Вы… вы встали?

– Да, – не стал вдаваться в подробности Руппи. – Что с Ледяным?.. С адмиралом цур зее?

– Вы были ранены, – такого невыспавшегося человека Руперт еще не встречал, – очень тяжело…

– Заживет. Уже заживает… Что с Кальдмеером?

– Он у себя. Мы его охраняем, его и вас… Прошу меня простить. Одну минуту.

Капитан встал и, качнувшись как пьяный, распахнул дверь. Что-то стукнуло, согласно и браво рявкнули солдаты.

– Прошу меня простить, – повторил Роткопф, – сам не знаю, как это вышло. Обычно я сплю очень чутко.

– Капитан, – догадался Руперт, – а сколько вы не́ спали, и вообще… какой сегодня день?

400 год К.С. 2-й день Весенних Ветров

Обычно Марсель поднимался раньше удостоивших его своей благосклонности дам. Разумеется, если ночевал в их постели. Чувство прекрасного и обычная вежливость требовали предоставить утомленной красавице возможность не только отдохнуть, но и покинуть спальню в полном блеске, добиться коего в присутствии любовника затруднительно. Да, обычно Марсель вставал первым, но на сей раз его разбудили, причем самым безжалостным образом. Ворвавшийся в блаженную истому женский голос был громким и навязчивым, словно квохтанье, и Валме, с трудом вспомнивший, где он и с кем, едва удержался от бестактного упоминания о птичнике. Вместо этого урготский посол и офицер по особым поручениям при Первом маршале Талига почти вежливо осведомился, не знакома ли Марианна с рэем Кальперадо.