Читать книгу "Шар судеб"

Арамона может сколько угодно трубить победу, но назначение Алвы – показатель слабости. Я, к счастью, не военный, но чтобы понять: восставшие под предводительством куда более опытных Окделла и Эпинэ преподадут скороспелому генералу жестокий урок, довольно простого здравого смысла и логики.

[****]

18-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Сегодняшний день ознаменовался омерзительным разговором с Йозефом Шлихом, отныне этот человек для меня не существует. Началось с того, что я застал сего господина в аудитории землеописания над картой северной части Талига и из вежливости осведомился, что его интересует. В ответ Шлих сообщил о полученном на днях письме и выразил озабоченность расположением наших армий, показав мне, где они должны сейчас находиться.

Признаюсь, слушая пояснения Шлиха, я испытывал определенное злорадство, ибо обстоятельства складывались для повстанцев исключительно благоприятно. Герцог Окделл и его сподвижники заняли выгодные позиции на стыке Надорского нагорья и Ренквахи и могут держать там оборону до подхода помощи. Перейти через вобравшие в себя весенние воды топи Ренквахи невозможно, и Олларам для наступления остается два пути: или отправить собранные в центральных провинциях войска штурмовать с запада Ворота Ферры – неудобный проход между отрогами Восточной Торки и Надорской грядой, или бросить в бой Северную армию. Но стоящий на стыке Бергмарк, Гаунау и Каданы фок Варзов ждет сейчас удара от гаунасского Хайнриха, так что ему не до Надора. Но это еще не все – тесть Шлиха откуда-то узнал, что в восточной Кадане собралась целая армия, которая ждет лишь, когда подсохнут дороги. Немногочисленные гарнизоны на границе ее вряд ли остановят, так что повстанцам нужно продержаться не более месяца, после чего из обороняющихся они превратятся в наступающих.

От такой перспективы Шлих прямо-таки кипел, проклиная сразу Гаунау, Кадану и Окделла. Когда он в десятый раз назвал мятежного герцога и его сподвижников предателями, я сослался на головную боль и сказал, что мне надо срочно выйти на воздух. Шлих рассеянно кивнул, продолжая пожирать глазами карту.

Неужели этот человек некогда читал Лахузу и Дидериха, входил в студенческое братство, распевал «обнимем друг друга за плечи, друзья»?! Непостижимо! Я оставил бывшего ученого и бывшего человека любоваться нарисованным Надором и вышел в парк. Деревья были покрыты нежной зеленью, трава желтела от одуванчиков, весело щебетали птицы. Весна! Она способна впустить надежду даже в самое одинокое сердце. Звезды не лгут: повстанцев ждет победа, а королевскую армию – разгром. Я в это верю, ведь свободу нельзя удержать, как нельзя остановить солнце.

Я задумчиво брел вдоль пруда, постепенно беря себя в руки, однако мне незамедлительно было ниспослано следующее испытание в лице Шатеня, который с присущей ему бестактностью пристроился рядом. И тут я допустил ошибку – в ответ на вопрос о причинах моей задумчивости признался, что только что беседовал со Шлихом. Шатень, как оказывается, переговорить с ним тоже успел и немедленно бросился меня, как ему казалось, успокаивать. Я и не знал, что наш берейтор имел сомнительное удовольствие видеть Алву, когда тот был еще полковником… Полковник в неполные двадцать пять! Пусть кто-то после этого мне скажет, что в этой стране чины и награды раздаются по заслугам, а не по рождению… Тем не менее я был вынужден выслушать длинный, приправленный дешевыми шутками рассказ о том, как полковник Алва нарушил приказ, убил генерала и сам стал генералом. Наш лошадник от этого в восторге, по крайней мере, он четырежды повторил фразу Алвы, которую тот якобы сказал, готовясь разрядить пистолет в грудь несчастного Карлиона: «Лучше я убью вас, чем Хайнрих убьет фок Варзов!»

Я молчал, предоставив сему господину ржать в свое удовольствие. Посвяти я себя не наукам, а живописи, я бы восхитился этим образчиком нашей победоносности. Шатень и Арамона – живые памятники тысячам грубых, никчемных тупиц, кичащихся черно-белыми мундирами и длинными шпагами. Такие капитаны заполонили Талиг от Эпинэ до Торки и от Придды до Варасты. Они развратничают, жрут, пьют, громко хохочут и швыряются чужими деньгами. Для них нет ничего недоступного, ведь в их потных лапах шпаги, а за спиной – власть. Очень надеюсь, что скоро их покровителю станет не до смеха. Алва может до осени биться лбом в Ворота Ферры, это ему не поможет.

Мы обошли показавшийся мне морем пруд, и я стал прощаться, ссылаясь на необходимость подготовить вопросы к испытаниям по моим предметам. Шатень с умным видом кивнул и спросил, в полной ли мере я успокоился. Я ответил, что надеюсь на торжество справедливости. Берейтор укоризненно покачал головой, посоветовал меньше говорить со Шлихом и в довершение предложил что-то вроде пари. Если Алва до начала следующего лаикского сезона отправляет Окделла к Карлиону, он, то есть Шатень, угощает меня обедом в своем любимом кагетском трактире. Если же Окделл к этому времени остается жив и свободен, я покупаю лошадям новых унаров мешок моркови.

Иногда проще согласиться, чем спорить. Я согласился, хотя в случае полного успеха повстанцев в Лаик не будет ни унаров, ни их лощадей, ни глупого громогласного берейтора.

19-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Все сходятся на том, что весна в этом году непривычно жаркая. Почки лопнули на две недели прежде срока, из-под цветущих одуванчиков почти не видно травы. Я всегда любил это время года, но весну 393 года еще и окрыляет надежда, скрывать которую становится все труднее.

Ученые презирают «ясновидцев», и заслуженно, однако прозревать будущее при помощи разума и можно, и должно. Нет сомнений, что надорские повстанцы продержатся до подхода собранной в Кадане армии, а гаунау свяжут руки и стареющему Первому маршалу, и бергерам с их нелепой варварской ненавистью к соседям. Дальнейшее? Талиг слишком огромен, гнил и дик, чтобы поглощать его полностью, к тому же приходится учитывать ненадежность всегда готовых ударить в спину алатов и то, что Гайифу с Дриксен по-прежнему страшит призрак Двадцатилетней войны. Что империя, что кесария отважатся на решительные шаги лишь после того, как развеется ядовитый кадельский туман, для чего требуется несколько лет ощутимых успехов. В этом году следует ожидать разве что провала штурма королевской армией Ворот Ферры, переговоров с повстанцами при посредничестве держав Золотого договора и отторжения от Талига части Надора. Время, чтобы хотя бы вчерне завершить свой труд и подготовиться к быстрому переезду сперва в Эпинэ к приемному отцу, а затем и дальше, у меня есть, вернее, будет, если капитаном Лаик останется Арамона.

Увязывать свое будущее с положением верноподданного пьяницы унизительно, тем не менее это именно так. До своего назначения Арамона прослужил в Лаик несколько лет и был слишком туп, чтобы вникать в науки и искусства. Получив власть, он предпочел оставить привычных менторов, убрав лишь тех, кто ему успел досадить, но вряд ли подобное повторится. Следующего капитана отыщут на стороне, а значит, он явится со своими дружками, которые и займут наши места. Замена начальства коснется всех здешних обитателей, разве что кроме поставленного самим Сильвестром клирика и слуг.

Я не склонен к преждевременным опасениям, однако возможность подобного развития событий отнюдь не иллюзорна. Арамона слишком громко и много болтает о никчемности Окделла и талантах Алвы, которого он, видите ли, учил. Неизбежный конфуз восхваляемого кэналлийца превратит эту болтовню в крайне неприятное воспоминание, вернее, в напоминание о промахе уже Сильвестра. Сам временщик власть, скорее всего, все же сохранит, но намозоливших глаза крикунов могут и разогнать. Значит, мне нужно поспешить с диссертацией и перевезти за лето часть вещей к Николь.

Если я ошибаюсь, тем лучше, но наиболее важные для моей работы книги лучше отобрать заранее. Тем более что не далее как вчера я обнаружил один из наиболее ценных томов передвинутым. Кто и зачем его трогал? Я попытался представить читающего на гальтарике головастика, и мне стало почти смешно. Почти, потому что от души рассмеяться мешала тревога: неужели кто-то из менторов узнал о ценности хранящихся в Лаик книг и присматривается к ним? Допустить утрату этих сокровищ для науки было бы преступлением.

[****]

22-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Сегодня я провел последнее в этом сезоне занятие. Через два дня начинаются ничего на сей раз не решающие испытания, а завтра мы приглашены на поощрительные бои – эта глупость и называется глупо. Смысла в ней нет ни малейшего, формально присутствовать я не обязан, идти, однако, придется.

Одно из самых неприятных свойств ограниченных умов – уверенность в том, что их мыслишки и делишки заслуживают всеобщего внимания, причем восхищенного. Пренебрежение воспринимается как оскорбление, а оскорбленное ничтожество способно сделать жизнь невыносимой. Единственный способ этого избежать – научиться переносить присутствие докучливых родственников, соседей, коллег, изображая внимание и участие. Я осознал это еще в детстве и тогда же овладел искусством слушать не слыша. Чужие излияния не слишком мешают моим собственным мыслям, но, к несчастью, отбирают время.

В Лаик в этом смысле, пожалуй, даже несколько проще, чем в университете, где любой может схватить тебя под руку, отвести к окну и вынудить слушать о своей диссертации или же о составленном против него заговоре. Здесь для полноценных интриг слишком мало менторов, к тому же правила запрещают нам наблюдать за работой друг друга.

Капитан, само собой, может ввалиться на любое занятие, но Арамона слишком ленив, и если куда и заходил прежде, чем его обуяла внезапная любовь к словесности, то в фехтовальный зал. На занятиях по истории и землеописанию господина капитана за прошедшие полгода я видел от силы пару раз, зато подменять в вечерних застольях страдающего желудком аспида мне приходилось едва ли не каждую неделю. Это и есть та самая «неявная ноша» из размышлений Веннена, которую нельзя сбросить. Я должен написать диссертацию и еще больше должен воплотить в жизнь свои литературные замыслы, а значит… значит, я надеваю парадное платье, повязываю презентованный Арамоной омерзительный шейный платок и отправляюсь созерцать столь милое капитанскому сердцу зрелище.

Справедливости ради я готов признать, что большинство унаров кое-что у своих домашних менторов все же почерпнуло, а с дюжину прошедших через мой класс головастиков это почерпнутое как-то усвоили. И все же главным, тем, с помощью чего сии молодчики собираются добиваться успеха в жизни, остаются их титулы и «воинская доблесть», то есть грубая тупая сила. Изучай тот же Виктор или Лукас с сопоставимым старанием и упорством научные трактаты и списки древних рукописей, из них еще мог бы выйти толк, но какое там!

В Гальтарах полагали, что человек более всего подобен животному, когда спит и совокупляется. Я бы добавил к этому еще и драку во всех ее видах – со шпагами, дубинами, голыми кулаками – сути это не меняет. Пустоголовые юнцы поколение за поколением стучат клинками рядом с невероятным собранием книг и манускриптов, не имея представления об их истинной ценности и, что особо печалит, не желая иметь. Это само по себе издевательство над тем, для кого подобная библиотека много больше, чем любой храм.

23-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Я пришел прежде остальных, чтобы занять подходящее место. Размышлять под лязг железа, выкрики и сопенье невозможно, поэтому я решил слегка развеяться и заодно извлечь из нынешнего представления пользу. Пьеса без поединков и драк обречена на быстрое забвение, но поединки совершенно не прописаны даже у Дидериха, который лишь кратко указывает: «сходятся», «дерутся», «отступает», «падает». Само действие остается на усмотрение актеров, а они по большей части еще глупей и заносчивей дворян. Разнообразив привычное убожество, можно привлечь внимание, особенно если распустить слух, что поединок повторяет некую дуэль с участием имярек.

Замысел казался удачным, но его обдумывание пришлось отложить из-за появления коллег, среди которых был и Шатень. Обычно берейторское общество меня тяготит, но видеть возле себя Шлиха мне хотелось еще меньше. Я окликнул господина лошадника, тот с готовностью уселся рядом и немедленно осчастливил меня любопытными сведениями.

Оказывается, первый поединок будет и самым интересным – собравшийся ко двору с докладом Арамона распорядился начать день с лучших фехтовальщиков, то есть с Антонио и Хлодвига. Поскольку это хоть и публичная, но все же тренировка, биться будут не на время, а до десяти успешных атак. Силы бойцов почти равны, и если ничего не случится, через два дня в финальном поединке сойдутся именно они.

– Имей мы право делать ставки, – Шатень подмигнул, эта его манера мне претила, но на конюшне и в казарме свои правила, – сегодня я бы поставил на Хлодвига, а послезавтра на Антонио.

– Почему? – спросил я, потому что он ждал вопроса, к тому же мне стало слегка любопытно.

– Потому что Хлодвиг будет драться в полную силу, а Антонио наверняка придержит пару кэналлийских штучек. Он, конечно, и так в выпуске первый, но победа в главном поединке для унара важней общего места.

Мне осталось лишь пожать плечами: что поделать, науки и искусства в глазах племенной говорящей скотины не могут тягаться с благородным маханием железом.

Шатень продолжал болтать и подхихикивать, я перебегал глазами с головастиков на Арамону и с Арамоны на коллег. Кто подал сигнал – старший фехтовальщик или сам господин капитан, я внимания не обратил, но унары, прекратив переминаться с ноги на ногу и перешептываться, стали выстраиваться в ряд, дабы выслушать начальственное напутствие. Один – Эндрю – замешкался и заработал приличный тычок в спину, но на обидчика даже не обернулся. Это меня удивило, и я вгляделся пристальней. Сомнений не было – второй сын графа Давенпорта ушел в себя, и не дурацкой капитанской речи было вывести его из этого состояния. Но с чего бы отнюдь не мечтательному юнцу витать в облаках? Из всех нынешних головастиков Эндрю, пожалуй, был самым собранным и при этом обладал довольно-таки посредственным воображением, вести себя столь странным образом без причины он не стал бы, значит, причина имеется. Давенпорты из Надора, мало того, глава семейства – генерал. Очень похоже, дело именно в этом: семейство сделало выбор, и второй наследник теперь думает, как ему быть.

Вряд ли генерал открыто примет сторону восставших, пока сын заперт в Лаик, тем более что бои у Ворот Ферры начнутся никак не раньше, чем через пару недель. Если Эндрю предназначен в оруженосцы приспешнику Олларов, ему придется либо отказаться от присяги, что неизбежно привлечет внимание, либо присягнуть и бежать прежде, чем придет известие об отцовской «измене». Тут есть о чем задуматься.

Меж тем закончивший с речью Арамона уселся, и старший фехтовальщик, как и предрекал Шатень, выкликнул Хлодвига и Антонио. Выглядела «лучшая пара» весьма примечательно и при должном описании могла оживить любую драму. Внешне несхожие почти ни в чем, кроме роста – кэналлиец гибок, легок в движениях и мог бы стать неплохой иллюстрацией к «Астэриаде», его противник мускулист, широк в кости, устойчив, словно скала или сундук – оба участника годились сразу на роль героя, злодея и жертвы роковой ошибки.

– Господин капитан, – гнусавый голос старшего фехтовальщика отвлек меня от творческих фантазий, – унары готовы и ждут вашего дозволения.

Унары и впрямь ждали. Обычно физиономию южанина украшает полуулыбка, которую так и тянет назвать ухмылкой, а от серьезности на длинном, с тяжелой челюстью лице северянина сводит скулы и во рту появляется привкус нарианского листа. Сегодня Хлодвиг блистал привычным выражением, а вот Антонио, утратив обычную живость, буквально вцепился взглядом в соперника. Соглашаясь на ничего не значащий проигрыш, так не смотрят.

– Пусть начинают, – с явным удовольствием объявил Арамона, и два клинка метнулись навстречу друг другу.

О фехтовальных успехах унара Хлодвига (как, впрочем, и всех остальных) я до сего момента знал лишь с чужих слов, вызывавших обоснованное сомнение. Тупость плохо сочетается со скоростью и точностью движений, кои необходимы для шпаги, но наш признанный тугодум орудовал своим оружием на удивление стремительно. Антонио был не хуже. Здешних тонкостей я не знаю и изучать их не собираюсь, но счет, который вел Шатень у меня над ухом, говорил сам за себя – схватка затягивалась, причем никто не мог уйти вперед больше чем на одно очко. Минут через десять я почти разглядел в их движениях ту самую особую, пусть и скупую, грацию смерти, которой полнятся гальтарские оды. Странное ощущение, в прошлые годы такого не случалось.

Наваждение кончилось неожиданно не только для меня, но и для ахнувшего Шатеня. Антонио как-то странно мотнул головой и бросился вперед, то есть не бросился, его ноги остались на месте, а вот руку со шпагой он стремительно выбросил в сторону противника. Тот попробовал защититься, но, по всей видимости, неудачно, ибо недремлющий берейтор тут же возвестил «восемь – восемь».

В моей драме я оборву поединок именно на этом, хотя внезапно растерявшая непонятное очарование пара протопталась еще несколько минут. Итоговый счет – десять на восемь в пользу Антонио. Нет сомнений, что в день финальных испытаний сии образчики северной и южной дворянских пород вновь потратят друг на друга изрядное количество сил, которым можно было бы найти более разумное применение.

[****]

Арамона, как и собирался, ушел, и вслед за ним сбежали рисовальщик и звездочет. Я бы с удовольствием последовал их примеру, но не хотелось давать повод для подозрений меня в лизоблюдстве. Капитан мог ехать куда и когда хочет, я пришел не ради него, мной движет любознательность.

Старший пырятель, едва закрылись двери, принялся разбирать поединок, сперва я пытался слушать, но понять этот поток фехтовальных терминов, изредка разбиваемый «а вы тут…» и «после этого следовало вместо…» было просто невозможно. Затем начались поединки, предельно заурядные. Менторы одновременно вытаскивали из двух шляп две записки с именами, названные головастики стучали клинками, кто-то побеждал, кто-то проигрывал, мэтр сыпал глупыми словечками, и все начиналось сызнова. Шестым или седьмым назвали задумчивого Эндрю, в соперники которому достался Жюстен. Разумеется, Шатень тут же сообщил, что Эндрю уверенно входит в четверку лучших фехтовальщиков, Жюстен же из десятка середняков выделяется разве что щуплостью. Шпагу хлюпика держать научили, конечно, но не более.

Я бычьим сложением тоже обделен и с удовольствием бы ответил, что не растраченное на махание железом время хлюпик использовал для иного развития, но, увы, знания Жюстена были довольно-таки посредственными и желания их углублять у племянника Колиньяра не наблюдалось.

Начало вышло ожидаемым. Неприятные мысли отнюдь не мешали Эндрю подтверждать свое преимущество, напротив. Первый нанесенный укол, второй, третий… Очередное противостояние севера и юга не отличалось ни упорством, ни пусть и грубой, но красотой. Четвертый укол… и Эндрю прямо на наших глазах стал утрачивать интерес к поединку, Шатень что-то торопливо забубнил, но я и без его подсказок видел, что надорец движется все медленнее.

Результат сказаться не замедлил – взбодрившийся Жюстен вдруг как-то ловко подбил шпагу противника вверх и успел нанести свой удар, а долговязый Эндрю его «проспал». Зрители, смотревшее на избиение хлюпика без намека на возмущение, загалдели. То ли не понимая происходящего, то ли не одобряя. Но тут, видимо, гордость пнула по самолюбию, и надорец «проснулся».

Жюстен попятился под градом ударов и пропустил дважды, старший ментор буркнул что-то одобрительное, а наш северянин опять «потух» и лишь нехотя отбивал наскоки тщедушного соперника. Поединщиков со времен Лахузы и Иссерциала уподобляют «бойцовым петухам», но для Жюстена больше бы подошел «бойцовый цыпленок». И этот цыпленок проигрывать явно не желал. Обиделся на выказанное пренебрежение? На такое действительно можно обидеться, особенно если ты талигойский дворянин со всеми присущими этим господам привычками и вбитыми в голову фанабериями. Как бы то ни было, Жюстен под удивленные возгласы прочих головастиков совсем задергал своего вялого оппонента и один за другим нанес три укола – один в плечо и два в живот.

Смотреть на озабоченного наставничка под аханье Шатеня «что за чушь…», «ну нельзя так…», «а, твари закатные…» было забавно. Унары же, сперва загалдевшие, как местное воронье, примолкли и таращились на происходящее с явным недоумением.

С моего места хорошо было видно лицо Эндрю: оно как-то посуровело и застыло, взгляд отвердел, из глаз пропала та необычная «задумчивость». Передернул плечами, словно сбрасывая с них невидимый плащ, поднял руку со шпагой, напрягся… Но и «хлюпик» Жюстен поверил в себя. И так невысокий, он еще сильнее согнулся, будто хотел припасть к земле, как какой-то мелкий хищник, и даже оскалился. Оба одновременно шагнули вперед, обрушив друг на друга град ударов. И все же Эндрю, взбодренный полученной трепкой – ну действительно, всякий мелкий хорек будет колоть тебя, как мишень! – оказался сильнее. Буквально за пару минут он смял оппонента и дошел до девяти очков,

Признаюсь, я испытывал досаду, глядя, как разошедшийся верзила раз за разом достает малыша-соперника, все-таки в победе слабейшего есть нечто, внушающее надежду на справедливость. Выдохшийся, наконец, Эндрю приопустил свою шпагу и немедленно был наказан ударом в руку, на что сразу же ответил. Жюстен попробовал было отскочить подальше, чтобы избежать атаки, – увы, не вышло. Генеральский сынок на длинном шаге весь вытянулся в движении, которое Арамона со товарищи называют «длинный выпад», – ну да, пообщаешься с господином капитаном, так поневоле усвоишь что-то из их тарабарщины, и достал-таки грудь «цыпленка». При этом сам не удержался на ногах и свалился лицом вниз, не выронив, однако, при этом шпагу.

Кто-то в стайке унаров ехидно фыркнул, но поддержки не получил, а Шатень задумчиво протянул: «Очень странно…» Жюстен стоял, упершись взглядом в лежащего перед ним победителя, я же постарался запомнить эту картину во всех подробностях. Во-первых, она была хороша сама по себе, а во‐вторых, являла собой просто отличный финал если не всей драмы, то одного из действий, однако великие пьесы тем и сильны, что обрываются там, где это нужно. В жизни несправедливость, даже повергнутая, все равно потом поднимается и принимает поздравления. Полежав с полминуты, Эндрю подтянул к себе вытянутую руку, уперся ею в пол, встал на одно колено и под объяснения Шатеня, что победитель потратил на последние атаки слишком много сил, медленно, с видимым усилием, утвердился на ногах.

24-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Прошедшей ночью имело место довольно-таки странное происшествие. Днем я потратил много времени, записывая оказавшиеся неожиданно сильными впечатления от поединков, и поэтому отправился в библиотеку делать выписки для утренних испытаний лишь после ужина. Работа спорилась, и к полуночи я сделал все, что требовалось. Можно было возвращаться к себе, но я отчего-то продолжал сидеть за помнившим еще эсператистов столом, почти бездумно переворачивая страницы Лахузы. Затем все-таки заставил себя подняться и подумал, что вряд ли кого-нибудь встречу, а значит, никому в Лаик не нужный том Феофилактовых «Поучений непредвзятому художнику» имеет смысл забрать прямо сейчас. Прихватив для видимости еще и глупейшую и лживую «Историю Двадцатилетней войны», я вышел в коридор.

Дом тонул во мраке, и мне подумалось, что мое ночное путешествие – прекрасная аллегория жизни ученого и поэта. Темнота, дорога к чему-то неведомому, слабый огонек в руке и одиночество. Внезапно, словно в ответ на эти мысли, раздался негромкий дребезжащий звук, казалось, кто-то бьет в треснувший колокол. На моей памяти подобного еще не случалось, хотя о лаикских монахах и их ночных бдениях я, само собой, знал.

Принято считать, что это обитатели разогнанной Франциском обители, вернувшиеся сюда после смерти и по привычке собирающиеся на молитву, хотя есть и другие версии. Согласно наиболее любопытной, монахи – жертвы древней эпидемии, и их появление предвещает великое бедствие. До Франциска они разгуливали по одному из городских аббатств, кажется, по Лоре, но после его закрытия перебрались в Лаик и растревожили уже здешних мертвецов, которые присоединились к процессии. Суеверные люди склонны подобных сущностей опасаться, но на самом деле эти тени былого не представляют ни малейшей угрозы.

Колокол бил в противоположном конце здания, но я, влекомый естественной для ученого любознательностью, все же направился туда. Я уже не раз сетовал, что Лаик необычайно запутана. За два с лишним года я более или менее изучил главное здание, однако пробираться напрямик темными переходами с тяжелыми книгами и свечой, рискуя споткнуться на трудноразличимой ступеньке, было бы опрометчиво. Я решил, воспользовавшись парадной лестницей, спуститься на цокольный этаж и пройти служебной анфиладой к пустующей галерее, где, по утверждению очевидцев, обычно и появляются призраки.

Звон не прекращался, но и не приближался. Не слишком торопясь, я дошел до парадной лестницы и глянул в сумрачный вестибюль, внезапно показавшийся огромным. Из-под моих ног выскочила одна из многочисленных здешних кошек, сверкнула отливающими сразу зеленью и лиловизной глазами и юркнула в боковой коридор. Отчего-то меня это встревожило, и я почти передумал спускаться. Колокол дребезжал все так же монотонно и навязчиво, свет закрепленных на стенах светильников мешался с проникающим сквозь высокие стрельчатые окна лунным сиянием, превращая прижатый медными прутьями черный с белым узором ковер в зачарованную тропу. Ночь и пустота придают значительность всему. Влюбленные при всех их глупости это чувствуют животным чутьем, отсюда и их пристрастие к свиданиям под луной, полуночная Лаик тоже выглядела торжественной и полной тайн.

Смешно, но, глядя на уходящую вниз лестницу, я вспомнил свое неуместное чувство, ныне вызывающее лишь недоумение и досаду, и невольно пожал плечами, едва не выронив зажатые под мышкой книги. Удерживая их, я невольно взмахнул второй рукой, и свеча погасла. Другой бы счел это дурным знаком, но я был слишком раздражен. Положив книги на балюстраду, я принялся нащупывать в кармане огниво и внезапно услышал этажом ниже торопливые шаги. Слуги в своих веревочных туфлях так не топают, а комнаты большинства менторов расположены в другом крыле, к тому же походка выдавала молодость и здоровье. Напрашивался вывод, что полуночный звон потревожил не только меня, кто-то из унаров проснулся и, презрев запреты, решил прикоснуться к легенде.

Как ментору мне следовало водворить ослушника на место, но я не хотел обнаруживать свое присутствие. Мои глаза привыкли к сумраку, и я решил выяснить, кто из юнцов оказался столь предприимчив, что накануне выпуска рискнул выбраться из запертой комнаты. Ожидать подобной наглости уместнее всего было от кэналлийцев, однако оказалось, что по Лаик расхаживает Эндрю.

Признаться, сперва я удивился, но затем вспомнил уже вчерашний поединок и пришел к выводу, что молодой человек, скорее всего, болен. Днем солнце припекало совсем по-летнему, но огромный древний дом еще не прогрелся, ночи же стояли холодные. На мне, помимо теплого вязаного белья и менторской куртки, был короткий домашний плащ, Эндрю же ограничился кое-как заправленной в штаны рубашкой и башмаками. Похоже, он оделся и выбрался из запертой комнаты, даже толком не проснувшись, но этим странности не ограничивались. Я смотрел на юнца сверху и потому заметил, что он словно бы соразмерял свой шаг еще с чьим-то. Мало того, он с этим невидимым спутником еще и переговаривался. Разобрать все изредка бросаемые слова я, само собой, не мог, но мне довольно отчетливо послышалось «сейчас» и «поглядим».

Колокол не унимался. Иди Эндрю на звук, он бы, достигнув цокольного этажа, свернул вглубь здания, но унар даже не замедлил шаг. Ему нужно было вниз, в вестибюль, а мне? Я оказался здесь случайно, и я не привратник, не часовой и не лекарь. Свое жалование я отрабатываю в любом случае, и не с моими силами останавливать явно находящегося не в себе, но вряд ли ставшего от этого слабее юнца. Допустим, я его окликну и велю вернуться к себе. Хорошо, если он подчинится, а если нет? Если он меня не узнает или примет за врага?

Позвать слуг или кого-нибудь из коллег? Это требует времени, и что я им скажу? Как объясню свое появление на парадной лестнице, да еще с книгами, одной из которых предстоит потеряться? Да и что может случиться? Входные двери должны быть заперты, а даже если и нет, не утонет же, в конце концов, Эндрю в пруду!

Здравый смысл настойчиво советовал прежде всего позаботиться о «Поучениях». Потом в самом деле можно было зайти к Шатеню с предложением взглянуть на призраков и, сославшись на дурное зрение, вынудить его пойти через главную лестницу. Скорее всего, я бы так и поступил, но все разрешилось самым неожиданным и благополучным образом. Из всё того же коридора, шлепая босыми ногами, выскочил еще кто-то полуодетый и бросился к Эндрю, продолжавшему спор с невидимкой уже возле самых входных дверей. Судя по росту, сложению и выкрику на кэналлийском, вновь прибывшим был Антонио, который вряд ли нуждался в помощи. Мне оставалось лишь забрать книги и исчезнуть, что я и сделал. То, что колокол больше не звонит, я понял уже возле своих дверей, но стих ли он до вопля кэналлийца или же позже, внимания не обратил.

Оказавшись в своих комнатах, я зажег свет и убрал «Поучения» в один из вовремя заказанных сундучков. Случившееся оставило какое-то на редкость неприятное послевкусие, и я налил себе тинты, что мне вообще-то несвойственно.

1-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Испытания прошли без сюрпризов, разве что откровенно заспанный Антонио сегодня не слишком блистал, уступив в моем классе не только Лукасу, но и Виктору. Впрочем, после полудня кэналлиец собрался и в классах Шлиха и Кваретти уверенно разделил первое и второе места с Лукасом. Завтра головастиков ждут главные дворянские науки – железо и лошади, а в этом щекастый Фарнэби кэналлийцу не соперник, так что «первый из унаров», считай, известен. Второе место, скорее всего, достанется Виктору, хотя есть некоторые шансы и у Лукаса, а вот Эндрю, как выражаются благородные господа, из игры вышел. Мозговая горячка.