Читать книгу "Шар судеб"

Подробности я узнал от пригласившего менторов отобедать Арамоны и мог лишь порадоваться своей ночной предусмотрительности. Мое вмешательство все бы лишь осложнило, не говоря уж о том, что «Поучения» вновь оказались бы в библиотеке, где любой невежда мог залить страницы если не чернилами, так тизаном, или изрисовать школярскими пошлостями, но вернусь к унарским похождениям. В дружбе с Эндрю Антонио не состоит, тем не менее бредящего однокорытника в его спальню он как-то водворил, но этим не ограничился. Конечно, будь на месте кэналлийского маркиза кто-нибудь попроще, он вряд ли бы отважился за день до испытаний признаться в вопиющем нарушении запрета, но полушадам в Талиге дозволено многое. Антонио прямо посреди ночи разбудил врача и объяснил, что проснулся от колокольного звона и захотел взглянуть на мертвых монахов. Выбравшись из окна, он прошел по карнизу до водосточной трубы и спустился по ней до террасы, откуда пробрался в пустующую галерею. Колокол к тому времени уже умолк, эсператистов тоже не было, зато у стены, в которую, по слухам, уходит призрачная процессия, в беспамятстве лежал Эндрю. Антонио дотащил товарища до его комнаты и побежал за помощью. Отец Эразм незамедлительно объявил этот поступок милосердным и мужественным, с чем Арамона радостно согласился.

Нарушать правила Лаик нельзя никому. Нарушать правила Лаик можно маркизам и кэналлийцам. Я бы мог добавить к описанию подвига Антонио несколько занятных подробностей, но это не имело ни малейшего смысла, к тому же мне пришлось бы признаться, что я там был и не изловил сбежавших из-под замка юнцов. То есть, в понимании нашего аспида, не проявил ни мужества, ни милосердия. Хотя чего еще ожидать от клирика и вдобавок олларианца?

Забавно, но всерьез разозлившись, я невольно вспомнил темный вестибюль, лунные блики и бредящего на ходу Эндрю. Ничего сверхъестественного в этом не было, но творческая мысль может оттолкнуться от любой мелочи. Я понял, как покажу в моей трагедии явление призрака – через сумасшествие! Пусть у ничем не примечательного юнца всего лишь случилась горячка, но публика увидит разговаривающего с пустотой безумца. Я уже представляю эту сцену: сумрак, стук башмаков умалишенного и его короткие рваные реплики. Мало того, я добавлю еще одни шаги, шаркающие и неровные, будто невидимка хромает. Это произведет впечатление, ведь подобного не было ни у Дидериха, ни у Иссерциала, ни у самого Софимета, а в Лаик пусть и дальше умиляются кэналлийскому вранью. Мне важнее моя работа и успех восстания.

[****]

3-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

От участия в Фабиановом действе я уклонился исключительно удачно. Решение пришло в последний момент, хотя я над ним думал с того самого дня, когда застал Шлиха возле карты. Появляться где бы то ни было в обществе благорасположенного ко мне Арамоны при нынешнем положении вещей стало бы непростительной глупостью. Незаметность и спокойствие – вот два совиных крыла, которые могут пронести сквозь начавшуюся бурю. Когда станут – а в том, что станут, сомнений нет – избавляться от всех, кто нахваливал Алву и сулил великие победы, я останусь в стороне. Скромный ментор, который дорожит лишь наукой, имеет определенный шанс сохранить место, но для этого следовало избавиться от сегодняшней поездки. Сказываться больным я не хотел, поскольку слабое здоровье – повод для замены. Оставалось разыграть досадную случайность, и я даже придумал какую, но лгать не потребовалось. Эндрю, хоть и пришел в сознание, был слишком слаб не только для участия в церемонии, даже без выпускного номера, но и для того, чтобы встать с постели, так что Арамона впал в задумчивость.

Устав Фабианова братства гласит, что капитан Лаик не покидает своих унаров, когда те находятся в опасности, и пребывает там, где он нужнее. Возле уродующего площадь обелиска без дурака в сапогах с белыми отворотами не обойтись, но бросать захворавшего графского отпрыска на слуг и лекаря тоже нельзя. Нужно оставить кого-то из менторов. Кого? Кто будет лишен возможности лицезреть обожаемого государя? После завтрака Арамона схватился за привычную шляпу с бумажками, и тут я попросил господина капитана уделить мне минуту внимания. Господин капитан уделил, и я с печальным вздохом попросил дозволения остаться, поскольку жарко, а я плохо переношу как жару, так и долгую тряску в карете.

Лахуза не зря разделял, «ЧТО» сказано и «КАК». Физиономия Арамоны стала задумчивой – крайне редкое и оттого удивительное зрелище, затем он расплылся в улыбке, осчастливив меня видом желтых конских зубов. На мое плечо опустилась тяжелая длань, и господин капитан объявил, что с него ужин в первый же прохладный вечер и что мое имя в список достойных премиона войдет обязательно. Последнее меня по понятным причинам не слишком обрадовало, но это в любом случае лучше личного присутствия на церемонии с последующей вечеринкой в обществе чинуш из геренции. К тому же во время обещанного ужина можно подсказать подходящую формулировку – ментор Шабли будет удостоен награды исключительно за успешное вкладывание в унарские головы начал стихосложения.

[****]

Воистину над моей диссертацией тяготеет злой рок. Я надеялся, что у меня будет самое малое два дня покоя, за которые я закончу вводную часть, но я не написал даже абзаца. Сильвестр, преисполнившись заботой о ближних, прислал в Лаик своего личного врача, которого сопровождал младший секретарь нашего временщика. Даже последняя лаикская ворона сообразит, что лекарю поручено проверить, в самом ли деле болен сын надорского генерала, а секретарю – присмотреть за лекарем. Нежданные гости, хоть и оторвали меня от работы, самим своим приездом показали: положение восставших настолько хорошо, что власти уже опасаются измен.

Разумеется, я не подал и вида, что разгадал подоплеку визита. Лекарь осматривал больного и совещался с лаикским коллегой, а я пил шадди с секретарем, совсем еще молодым человеком, более похожим на придворного, чем на клирика. Называть такого отцом или братом было бы верхом нелепости, но, по счастью, олларианство разрешает обращаться к не исполняющему свои обязанности священнику как к обычному человеку. Этого господина зовут Герман Супре, и он родом из Дорака, что объясняет многое.

Арамона мне столько раз указывал на разницу между моими руками и предназначенными раздирать кур и женские платья лапами военных, что я начал обращать внимание на запястья собеседников. Сидевший передо мной господин вне всякого сомнения привык орудовать железом, при этом глаза у него были неглупыми, и он явно читал не только Книгу Ожидания.

До возвращения лекарей наш разговор вертелся вокруг лаикских дел, затем мы выслушали изобилующий гальтарскими терминами доклад, из которого следовало, что Эндрю Давенпорт не просто серьезно болен, но почти наверняка всю жизнь будет испытывать трудности при ходьбе.

– Вы не запомнили, – обратился ко мне господин Супре, – говорил ли что-либо Эндрю после поединка?

– Не дословно. – Скрывать мне было нечего, а ментор должен обладать хорошей памятью и наблюдательностью. – Он пытался объяснить, что с ним случилось, но сам это не очень понимал. «Слабость», мол, и всё, сейчас пройдет. И действительно, вроде бы прошло, он задышал ровнее, порозовел, успокоился и присоединился к другим унарам.

– Я бы хотел с ним поговорить. – Супре повернулся к лекарям: – Благодарю вас. Полагаю, коллегам есть что обсудить, пока мы с мэтром Шабли навестим больного. Исполняя свой долг, вы пропустили праздник, поэтому я привез все, что требуется для праздничного ужина. Мэтр Шабли, если вас не затруднит, отдайте распоряжение слугам, корзины в карете.

Меня не затруднило, хотя с таким же успехом Супре мог распорядиться сам, ведь он был слугой Сильвестра, а я – всего лишь капитана Арамоны. К гостевым комнатам, где лежал Эндрю, мы пошли кружным путем, поскольку гость пожелал осмотреть Лаик.

– Вы слышали этот колокол? – спросил он меня, простояв не менее четверти часа в пресловутой галерее.

– Нет. – Я не исключал подобного вопроса и поэтому успел придумать ответ: – Комнаты менторов расположены довольно далеко, к тому же я не успел сделать нужные выписки для испытаний и сосредоточился на работе. Можно расспросить слуг.

– Можно. – Супре коснулся стены, у которой Антонио якобы нашел Эндрю. – Лаик – необычное место. Вы, несомненно, знаете, что здесь было прежде.

– Эсператистская обитель святого Танкреда.

– Но ее возникновение именно здесь вряд ли случайно. Вы не могли не обратить внимание на сходство некоторых орденских символов с абвениатскими.

Лично я не вижу разницы между всеми верованиями этого мира. Любая религия есть морок, а любая церковь – путы на ногах наук и искусств. Холтийский кочевник в этом смысле ничем не хуже и не лучше самого почтенного богослова. Олларианцы перевели эсператистские тексты на талиг и превратили церковь в еще одну канцелярию, эсператисты обокрали абвениатов, которые в свою очередь обирали простофиль, выпрашивавших у пустоты детей и урожаи. Супре ждал ответа, и я счел за благо согласиться, что танкредианцы вполне могли обосноваться в бывшем святилище Лита, но мои знания в этой области довольно поверхностны. Это не так, но не выказывать же свою осведомленность перед секретарем Сильвестра.

Супре неприятно улыбнулся и заговорил о Двадцатилетней войне. Мне оставалось лишь порадоваться, что на видном месте в моей гостиной оказался столь благонадежный труд.

– Будем надеяться, – секретарь временщика еще раз улыбнулся, – что молодой герцог Алва окажется достоин своего предка.

– Господин капитан Лаик, – не выдержал я, – в этом не сомневается.

– А вы?… Или ваши знания в воинском искусстве также довольно поверхностны?

– Сожалею. – Я развел руками, в самом деле сожалея, что не увижу сего шутника через несколько месяцев, когда восставшие начнут диктовать свои условия. – Я больше могу сказать о былых сражениях.

– Унарам именно это от вас и нужно, – снисходительно одобрил он и вернулся к приснопамятной тренировке. Теперь ему хотелось знать о любых, даже самых незначительных происшествиях во время боев. Я бы мог припомнить странный взгляд и еще более странный выпад Антонио, но мочь не значит делать. Супре услышал лишь о дважды споткнувшемся Викторе и о внезапно одолевшем Шлиха кашле.

[****]

Признаться, когда в ответ на требование врача перенести Эндрю в помещение с широкой кроватью и печью Арамона назвал малую гостевую анфиладу, я встревожился. Шанс, что кто-то откроет сундук в углу гардеробной, был ничтожным, и все же и людям, и животным свойственно напрягаться, когда рядом с их гнездом проходит хищник. Все, что я мог, – это постоянно носить в потайном кармане ключ, чтобы при первой же возможности убедиться, что мои вещи в безопасности. И вот эта возможность, наконец, появилась.

Представив Супре похожему на тень себя недавнего Эндрю и спросив больного о его самочувствии, я выслушал заведомо лживый ответ, что все в порядке, и, согласно приказу-просьбе кардинальского приспешника, удалился. Чтобы незаметно вернуться через дверь для слуг. Нетронутая пыль на сундуке подтвердила, что книги и кошелек на месте, но я не ушел, слишком уж странно вел себя Супре. Я ожидал иных расспросов, однако генерал Давенпорт и болтовня менторов и унаров гостя не занимали.

Мне удалось, даже не скрипнув, стать у самой портьеры, разделяющей спальню и гардеробную. Говори Эндрю как всегда, я бы слышал его ответы отлично, но он почти шептал, зато я мог в полной мере насладиться вопросами. Сомнений не осталось – Супре занимали призраки и галерея, где, по словам Антонио, упал Эндрю. Сам больной был с этим согласен, то ли ничего не помня, то ли не желая признаваться в том, что могло сойти за попытку бегства.

Когда я уловил в голосе Супре нотки той же вежливой скуки, что и в нашем с ним разговоре, я, все так же не скрипнув, вышел, запер дверь и на всякий случай спустился к слугам, которым всегда можно отдать несколько распоряжений. Покончив с этим, я вернулся к себе, где обнаружил с вожделением поглядывающих на накрытый стол лекарей. Я заговорил с ними о винах, они оживились еще сильнее, и в этот миг к нам присоединился Супре. Не могу поручиться, но, кажется, он был чем-то раздосадован.

III
Талиг. Оллария

12-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Жару переносить легче в Лаик с ее толстыми стенами, тенистым парком и благословенной тишиной, наступающей после разъезда головастиков, но сиюминутное облегчение не стоит серьезных потерь в будущем. Дожидаться известий о неудачах королевской армии я решил не в питомнике талигойской знати, а в доме сестры, куда, воспользовавшись суматохой общего разъезда, перевез часть своего золота и половину отобранных книг. Николь и ее муж, хоть и обучены грамоте, кроме Книги Ожидания читают разве что лечебник и коронные листки, которые раздают на площадях. К моим фолиантам они относятся с глубочайшим почтением, но трогать их и не подумают, разве что в мое отсутствие сестра станет стирать в моей комнате пыль и ставить в чудовищную вазочку на столе свои любимые трехцветные фиалки.

О надорском восстании мои родичи осведомлены, но особого значения происходящему не придают. Николь, если цены на рынке останутся прежними, не заметит даже пришествия Леворукого, и лучше бы ее перчаточник был таким же. К несчастью, Форе завел отвратительную манеру: сначала наслушается, где только можно, всяческих верноподданных сплетен, а затем пересказывает их с непререкаемым видом.

Ну вот что ему-то, честному и ограниченному ремесленнику, до возни всех этих тупиц-военных и придворных лягушек со змеей-кардиналом во главе? Узнал, что кто-то восстал против этой своры, – порадуйся, пожелай смелым и честным людям удачи. Так нет же! «Гнусное предательство», «помощь от врагов Талига», «гайифские происки»… Хорошо, будем честны: дриксенское и гаунасское дворянство вряд ли лучше талигойского, но так ли это важно, когда вспыхнула надежда на перемены, которых скоро половина Круга как требуют лучшие сердца. Когда цель так высока, никакая помощь не будет лишней, но господин Форе желает и впредь сидеть в смрадной олларовской яме. Господин Форе не сомневается в победе короны и наказании изменников.

Слушать его невыносимо, причем во мне он видит единомышленника. Еще бы, ведь я учу тех, кому он мечтает шить перчатки. Десятки, сотни, тысячи перчаток из содранных с бессловесной скотины шкур, не это ли есть суть верноподданства? Смешно, но конец утренним разглагольствованиям положили именно перчатки, которые мой зять потащил к какому-то глубоко им уважаемому торгашу. Как же его не уважать, если он продает всякую дребедень паре стерегущих дворец гвардейцев?

[****]

Я читал в своей комнате, не особенно прислушиваясь к происходящему в доме, но пропустить мимо ушей поднявшийся внизу гомон было невозможно. Что-то выкрикивал вернувшийся Форе, ахала Николь, вопили дети, хлопали и скрипели дверцы буфета. Выяснять, в чем дело, мне не хотелось, но родство требует жертв. Я закрыл книгу, мысленно готовясь выслушивать про подсунувшего рваные кружева негодяя или, напротив, купленную по дешевке канитель, но Форе настолько распирало, что он ввалился ко мне, даже не постучав.

– Ты тревожился, друг мой! – выпалил он с порога, сжимая в руках бутыль своей любимой ягодной настойки. – Я видел, что тревожился, сам не свой был. А оно вон как случилось, да как быстро… А я говорил! Ты сомневался, а я…

– Что случилось? – спросил я, отгоняя неприятное предчувствие. – Если кто сам не свой, Габриэль, так это вы.

– Сейчас… Сейчас ты тоже… – Он бухнул бутыль на стол, где, по счастью, не было бумаг, и вытащил из оттопыренных карманов два стакана. – Мятежников разгромили! Вдрызг! Вожаки перебиты, их армия разбежалась… Потом негодяи вроде перетонули в болотах, куда их загнали… А я ведь говорил!..

Известия были столь чудовищны, что разум отказывался им верить.

– Подождите-подождите, – перебил я, машинально беря наполненный стакан, – вы сейчас пересказываете мне слухи с рыночной площади или что-то серьезное? Вышел монарший манифест? Вы лично говорили с гонцом?

Мой сарказм остался незамеченным, как, впрочем, и всегда.

– В городе еще не объявляли, – Форе приподнял стакан, пришлось ответить тем же, – но все так и есть, уверяю тебя! Новости верные, прямиком из дворца. Жак-Мишель… Галантерейщик, к которому я ходил, человек со связями… У него гвардейцы столько всего покупают. И постоялец служит в королевской охране… такой славный молодой человек… Вот он еще вчера и рассказал, что из Надора прибыл гонец и вести – лучше не придумаешь! Его величество просто счастлив, будут большие празднества, только позже. Но слухи уже вовсю ходят, из благородных домов просочилось, ну и из дворца, конечно…

Я попробовал собраться с мыслями. Порой это удобней делать вслух, тем более что остановить словесный поток иначе было невозможно.

– Слишком быстро, – напомнил я больше себе, чем собеседнику. – Давайте попробуем подсчитать. Землеописание, Габриэль, – наука, и если она говорит, что Надор расположен от Олларии дальше, чем Корта, Фебиды или, скажем, Барсина, значит, так оно и есть. Путь не близкий, особенно по весенним дорогам, а ведь армию еще нужно собрать. Нужно добраться до места, найти мятежников, заставить их принять бой, победить и лишь потом слать победные реляции, а вы утверждаете, что оттуда уже прискакал гонец? Не могло это произойти в столь короткие сроки, просто не могло!

– Ну-у, – протянул он, – если ты так говоришь… Ты, конечно, человек ученый, но Жак-Мишель врать не станет. И в городе говорят.

– Хорошо, – сказал я и поставил недопитый стакан. – Будем надеяться на лучшее. И ждать высочайшего манифеста. Если господин галантерейщик…

– Жак-Мишель…

– Если Жак-Мишель не ошибся, то скоро мы узнаем все.

14-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Россказни галантерейщика оказались правдой. Около полудня прибежала Николь с вестью, что сейчас на площади зачтут манифест. Мы с Форе выскочили из дома и успели услышать вопли ликтора: его величество с радостью объявлял о победе кэналлийца и смерти герцога Окделла и маркиза Эр-При с сыновьями. Мятеж подавлен, а посему грядут малые торжества. В толпе вовсю судачили, что во дворце ждут победителей, а как те объявятся, тогда, мол, закатят и торжества большие. С фейерверками и подарками. Зачем-то я заглянул в ближайшую церковь, там уже шла благодарственная служба. На обман таких размеров и такой наглости корона не пойдет, остается признать, что восстание действительно подавлено, Эгмонт Окделл и младшие Эпинэ мертвы, но как, как это смогло произойти?!

Преодолев отвращение, я взял один из мерзких, во всех смыслах пачкающих руки листков и заставил себя прочесть его медленно и вдумчиво. Выходило, что генерал Алва перевел свою армию через Ренкваху и вышел в тыл войскам Окделла. Несчастных частью перебили, частью загнали в болота и заживо утопили. Надо думать, сейчас победители заняты тем, что грабят дома побежденных и всячески радуются жизни. С учетом вошедшего в поговорку кэналлийского любвеобилия в Надоре родится немало чернявых младенцев.

Впрочем, бергеры тоже отличились. Когда я прочел, что среди тех, кем гордится корона, значится барон Хелльвальд, я понял, что отмщен. Стать женой палача – что может быть отвратительней, а Хелльвальд – палач, поднявший руку не только на свободу, но и на соседей, ведь Бергмарк граничит с Надором. Он знал этих людей, ездил через их земли, покупал у них хлеб, а теперь жжет поля и вешает тех, кто не желает жить по окрику из Олларии. Нет, четырежды правы советующие держаться подальше от тех, «кто чужой гордится кровью, пролитой его рукой…». Я собирался написать, что заблуждался, пророча победу Эгмонту и его товарищам, что в оценке сил и участников восстания мною сделана ошибка, но нет! Ошибся не я, это сама история избрала неверный путь, а в итоге умерла справедливость, а вместе с ней и надежда.

24-й день месяца Весенних Волн 393 года круга Скал

Я мог больше не опасаться за судьбу своей работы, все оставалось по-прежнему – король, временщик, головастики, Арамона с его сапогами и хеканьем. Мне следовало выбросить все из головы и взяться, наконец, за диссертацию, а я не мог.

Весть об очередной, именно очередной – в Талиге оно выигрывает всегда – победе Зла словно бы приглушила мое восприятие жизни. Сам себе удивляюсь – ну что мне этот мятеж и его неудача? Я закончу, что намеревался, уйду в отставку, изыщу способ вывезти в Агарию книги и рукописи и уехать самому. Моя жизнь, как я и мечтал, закончится под кипарисами возле моря. И все же чудовищно обидно так ошибиться насчет восстания и его участников. Переоценил я таланты северного герцога, вот этот-то идеализм меня и гнетет. Признавать правоту Арамоны нестерпимо, но прежде, чем ее признать, нужно разобраться, что же произошло на самом деле.

Итак, генерал Окделл позволил генералу Алве обойти себя и нанести удар в спину. Ренкваха весной действительно труднопроходима, но правнук пресловутого Алонсо как-то ухитрился перевести через топи своих головорезов. Вопрос – как? В Надоре Алва чужак и вел с собой таких же чужаков, которым по всем законам логики следовало перетонуть как крысам. Повезло? Нет, это сотню шагов можно сделать «на удачу» и не провалиться, а на то, чтобы хорна за хорной идти вперед, никакого везения не хватит.

Вот мы и пришли к единственному возможному ответу: Алве показали безопасную дорогу через трясины, которая существует вопреки картам и книгам. Либо тот, кто их составлял, проявил вопиющую небрежность, либо со временем вода нашла образовавшуюся позднее трещину и ушла, а местные об этом проведали. Кто-то из них польстился на награду и предал своих соседей. Богатство кэналлийских полушадов-полукоролей известно, как и их привычка швыряться золотом. Новый Парамон [4]4
  Согласно изданной в Паоне «Истории Агарийской армии», причиной разгрома уэртской армии у Малой Ивиглы неожиданно вышедшими к ней в тыл повстанцами Балинта Мекчеи стало предательство. Некто, вошедший в историю как лесничий Парамон, прельстившись золотом, которым снабдил Балинта Алонсо Алва, показал алатам обходную дорогу через считавшийся непроходимым горный лес. Будучи арестован, Парамон полностью сознался в своем преступлении и был казнен. Алатские источники, однако, утверждают, что подкупа не было, и Балинт с помощью Создателя отыскал дорогу сам.


[Закрыть] получил свою плату, Алва – победу, а Окделл и Эпинэ – смерть.

Благородство и совестливость отнюдь не всегда подразумевают отточенный ум и способность водить армии, а то, что коварство для военачальника вещь полезная, понимали еще в Гальтарах. И если у кэналлийца оно имеется… Хотя о чем это я? У потомка Алонсо и убийцы собственного генерала коварства должно быть в избытке, и если его противники сражались честно, печальный результат был предсказуем и неотвратим. Теперь на костях павших пляшут негодяи и глупцы: разгром, уничтожение, бегство… И ведь никто из этого стада не догадается встать перед погибшими на колени и попросить прощения за свою пустую, никчемную жизнь. Единственным памятником несчастным надорцам будет лишь до поры скрываемая рукопись, но придет время, и ее прочтут не только в Талиге, но и далеко за его пределами.

13-й день месяца Весенних Молний 393 года круга Скал

Выслушивать восторги Форе я больше не в силах. Вчера он отправился глазеть на возвращающихся победителей и потащил с собой Николь с детьми. Я отговорился дурным самочувствием и остался дома, намереваясь поработать, но был слишком раздражен, чтобы сосредоточиться на рукописи. Прогулка, к которой я прибег, думая успокоиться, вышла короткой и неприятной: я дошел до Желтой площади и нарвался на толпу глупцов, пожирающих королевское угощение. Возле фонтана громоздились бочки с дармовым вином и барабанили вербовщики.

Зрелище скотины, радующейся удаче своего мясника, оскорбляет разум, и я поспешил вернуться домой. По дороге у меня мелькнула мысль зайти в храм и заказать молебен о погибших в Ренквахе. Создателя не существует, но это единственный способ выказать свое отношение к обуявшей столицу, не могу подобрать иного слова, варварской радости. Меня остановило лишь то, что отданные за панихиду деньги достанутся олларовским чинушам, пусть и вырядившимся в рясы.

Я немного успокоился, перелистывая страницы своих книг и представляя, как когда-нибудь смогу это делать в собственном доме, ничего и никого не опасаясь. И тут словно в насмешку вернулось семейство Форе, преисполненное новыми восторгами. Им, благодаря блистательным связям моего зятя, удалось посмотреть из окна галантерейщика на проезд Алвы, и я был вынужден слушать про белого коня, белый мундир и синие плащи кэналлийской охраны.

– Мы последние, – махал руками Форе, пока Николь со служанкой собирали на стол, – последние, кто видел генерала Алва! Из дворца выйдет уже маршал, это совершенно точно. Перевязь алого атласа, это будет просто шикарно! У нашей королевы просто отличные цвета, но Талигу нужен наследник! Мой друг Жак-Мишель…

Я слушал и понимал, что после Летнего Излома вернусь в Лаик, благо теперь это мне не навредит. Одиночество и величавая пустота огромного дома куда приятней мещанских восторгов и глубокомысленных рассуждений о том, в чем перчаточники и галантерейщики понимают не больше, чем уклейка из гальтарской басни – в винограде.

13-й день месяца Весенних Молний 393 года круга Скал

Если ты ученый, ты должен быть честен и принимать открывшуюся истину, какой бы неприглядной та ни была. Если ты поэт и драматург, ты должен записывать все, что можешь использовать в будущих трагедиях, как бы тебе ни было неприятно. И я записываю то, что сегодня услышал.

Сразу после полудня меня разыскал Шатень и напомнил о нашей сделке. Алва – победитель и маршал, Эгмонт мертв, а мы обедаем в кагетском трактире. Пережить один обед в обществе Шатеня после множества трапез в обществе зятя мне показалось нетрудным, но судьба один за другим преподнесла мне еще два сюрприза. Во-первых, явился узнавший о моем госте Форе и тут же получил от берейтора приглашение каковое, разумеется, с восторгом принял. А во‐вторых, на пороге «Желтой розы и орла» Шатень сообщил, что к нам вот-вот присоединится его старый приятель, с которым он столкнулся утром на улице. Сперва я не обратил на это внимания, разглядывая, с позволения сказать, картину, на которой к губастой и глазастой девице в желтом платье с четырьмя рукавами слетал с фиолетовой горы некто горбоносый, крылатый и в сапогах с загнутыми носками. Хотя, возможно, стремился он не к красотке, а к заваленному снедью столу подле нее.

Шатеня здесь знали и ждали. Разбитной малый в желтом фартуке проводил нас за расписную ширму, на которой желтели похожие на кочаны розы, но между ними сновали не орлы, а что-то вроде малиновых воробьев с изумрудными хохолками. Вообще заведение при всей своей аляповатости выглядело опрятным и даже уютным, без присущих дешевым трактирам вони и грязи. Стены без сажи и копоти, выскобленные лавки и столы, чистая, приличной работы посуда, много светильников, а витающие в зале запахи подавали надежду, что здесь и готовить умеют.

Я высказал эту надежду вслух, чем вызвал довольный смешок: Шатень словно бы предвкушал наши с Форе восторги. Заказ на правах завсегдатая и знатока местной кухни он сделал сам, заодно велев принести кагетского вина и каких-то настоек. Первым, впрочем, на стол водрузили блюдо с остро пахнущей зеленью и белый ноздреватый сыр, источавший все ароматы конюшен.

– Да, – весело подтвердил не сводивший с нас взгляда Шатень, – смердит, как из старого сапога. Да вы пробуйте, не бойтесь, и вы, мастер, тоже. Или вино ждать будете?

– Я, пожалуй… попробую, – выказал отвагу зять, но подвиг пришлось отложить. К столу уверенным шагом подошел, нет, промаршировал некто с обветренной загорелой – весна выдалась солнечной – физиономией. Подкрученные усы, блестящая перевязь и явно новый мундир придавали их обладателю тот самый щеголеватый, бравый и при этом тупой вид, на который мне всегда было противно смотреть.

– Анри, – гаркнул бравый усач, – бездельник старый, вот ты где! И кто тут у нас обещанный умник?

– Мэтр Шабли. – Шатень указал на меня с той же гордостью, что и на сыр. – Магистр описательных наук, чтоб ты знал! У него в одной волосинке ума больше, чем во всей нашей роте набралось бы!

Усач был впечатлен. Как немедленно выяснилось, он уважал и сами науки, и тех, кто ими занимается. Не попросить Шатеня представить мне сего поборника просвещения было бы невежливо, тем более что принесли напитки, и гость тут же предложил выпить за, как он выразился, грамотеев.

Пока разливали красновато-бурую настойку, Шатень сообщил, что его друга зовут Манфред и они вместе служили, но потом один пошел по берейторской части и оказался в Лаик, а второй продолжил воевать и буквально на днях получил капитанское звание. С сослуживцами уже отметил, и вот сегодняшняя негаданная, но такая замечательная встреча! Мало того, что старый друг нашелся, так еще и столько расчудесных поводов набралось.

– Вам нужны хорошие перчатки, – внезапно объявил Форе. – Новые перчатки с монограммой к новой перевязи. На счастье. Заготовки под ваш размер у меня есть, на отделку уйдет пара дней. А теперь… Жерар меня простит, но первый тост по праву ваш! Вы ведь не случайно получили перевязь прямо сейчас?

– В корень зрите, мастер! До капитана ему, если обычным порядком, служить и служить было. – Шатень поднес стакан к носу. – Прежде чем пить, нюхните! Не знаю, на чем настаивают, но красота! А наш Манфред в Надоре отличился, вот его и заметили.

– Тут попробуй не отличись! – ржал новоявленный капитан с тем же удовольствием, что и пил. – Полк-то наш Алва по тревоге ночью поднял… Утром добрые люди встают, а придденских драгун Леворукий уже куда-то унес… Но оно того стоило. А перевязь я заслужил у Ренквахи. То еще местечко, я вам скажу!

В Надоре? У Ренквахи?! Осознание того, что я сижу за одним столом с палачом, лишило меня дара речи. Смешанный с гневом ужас буквально сдавил мне горло, и я мог лишь смотреть, как два глупца и один негодяй втягивают ноздрями запах настойки. У меня хорошая память на вкус и запах, теперь этот терпкий аромат для меня навеки в одной цене с запахом крови. Моим первым порывом, едва я вновь ощутил свое тело, было встать и уйти, но потом я понял, что мне выпал шанс узнать все из первых, пусть и замаранных кровью рук. Нужно остаться и получить ответы на вопросы, которые меня мучили почти месяц.

– Мы должны, – Форе с обожанием взирал на убийцу, – должны выпить за нашего доблестного друга!

Я выпил со всеми, не почувствовав вкуса. Взял пододвинутый Шатенем сыр, потом еще что-то, принесенное желтым фартуком, и решился.

– Простите, господин Манфред, – как можно спокойнее начал я, – но не могу не выразить своего удивления. Я достаточно сведущ в землеописании и знаю, что в период весенней распутицы, после половодья, топи Ренквахи почитаются непроходимыми. Что это было – неимоверное везение, сравнимое с чудом?

– …воля Создателя… – влез со своей глупостью Форе, и Шатень фыркнул, как его гривастые питомцы: