Читать книгу "Красное на красном"

Рокэ отдыхал, Феншо был занят, оставался Жиль, но с ним было хуже, чем без него. Ричард прихлопнул пару мух, не сдохших, несмотря на присутствие молодого Понси, и собрался сходить на реку, но в прихожей раздался шум, и в приемную ввалился Его Преосвященство епископ Варасты Бонифаций, за спиной которого маячило двое высоченных мужчин весьма странного вида. Дик встал, вежливо приветствуя епископа, хотя визит Бонифация его, мягко говоря, не обрадовал.

Олларианец славился на всю провинцию неумеренным пристрастием к вину, оружию и цитированию священных текстов. Немудрено, что после приезда в Тронко Проэмперадора епископ стал постоянным гостем губернаторского особняка. Алву пьяница откровенно забавлял, а Дику было противно.

– Где Рокэ? – Бонифаций протопал к маршальскому креслу, в каковое и плюхнулся, с грустью оглядев стол, на котором не оказалось ничего, кроме бумаг, чернильницы с пером и песочницы. Спутники епископа остановились в дверях. Издали они могли сойти за близнецов, но вблизи рознились как день и ночь. Один – явный северянин, безбровый, с носом-картошкой и маленькими, голубыми глазками, второй – носатый и чернобровый, похожий на галку.

– Эй, отроки, – вновь воззвал Его Преосвященство, – призовите-ка сюда предводителя благочестивого воинства, где б он ни находился. Сии достойные мужи – адуаны[133]133
  Адуаны – сформированная Франциском Олларом таможенная приграничная стража, в которую набирали добровольцев, по большей части из числа местных уроженцев. Офицером таможенной стражи мог стать и недворянин, поэтому дворянство Талига относилось к адуанам с пренебрежением.


[Закрыть], они поведают о бесчинствах, творимых на том берегу Рассанны, и о нравах злокозненных безбожников.

Понси, тоже вставший при появлении епископа, не двинулся с места, исподлобья разглядывая гостей. Пролетела муха, за окном что-то звякнуло.

– Что вы смотрите, Жиль?! – не выдержал Ричард. – Вы – дежурный порученец, ступайте к монсеньору и доложите, что прибыл епископ Бонифаций.

Понси неодобрительно зыркнул на Дика, вздохнул и, медленно переставляя длинные ноги, поплелся к двери. Бонифаций проследил за ним взглядом и повернулся к Ричарду.

– Горе отцу и матери отрока сего, ибо чадо их изрядно головою скорбно. Как сталось, что оказался сей вьюнош при особе маршала?

– Его дед был генералом от кавалерии, – сообщил Дик, но олларианца ответ не удовлетворил.

– От коня не родится ягненок, но от умного может родиться глупый, а от смелого – трусливый. Не дело ковать меч из глины и печь хлеб из песка.

Ричард был целиком и полностью согласен. Жиль доводил до исступления всех, кто имел несчастье провести в его обществе более получаса. Почему скорый на расправу Рокэ терпел при себе подобное недоразумение, было непонятно. Возможно, ему нравилось слушать, как офицеры при виде длинного порученца скрипят зубами.

– Юноша, – епископ строго глянул на Ричарда, – на улице жарко, прости Создатель, как у Закатных Врат, и томит меня и спутников моих жажда.

– Белое? Красное? Ликеры? – осведомился Ричард, подражая Ворону, чем заслужил одобрительный взгляд пастыря.

– Вижу, ты на том месте, на коем потребно, и будет из тебя со временем превеликий толк. Красного! А вам, воины? И не подпирайте вы двери, входите да садитесь. Маршал даром что из старой знати, а человек толковый, дурью не мается, не то что некоторые.

– И то, Вашпресвященство, – подал голос носатый, – потому мы к нему и сунулись. Дело-то делать надо.

Рокэ не мается дурью?! Да о его выходках болтает весь Талиг, для него нет ничего святого… Ричард стиснул зубы и занялся вином, но успел налить только епископу – дверь распахнулась, и на пороге образовался Жиль. Порученец двигался несколько быстрей, чем обычно, а на его лице отчетливо проступали красные пятна. Внук кавалериста встал точно посередине приемной и с негодованием уставился то ли на епископа, то ли на Дика, то ли на кувшин с вином. Бонифаций поднял седеющую бровь.

– Что с тобой, чадо, и где Проэмперадор?

Жиль Понси втянул ноздрями воздух, но ничего не ответил, а повернулся и, всем своим видом изображая возмущение, выплыл из кабинета в противоположную дверь.

– Ваше Преосвященство, – торопливо сказал Дик, – с вашего разрешения я вас оставлю и позову монсеньора.

– Иди, чадо, – разрешил Бонифаций, – а мы пока утолим нашу жажду.

Дик промчался по полутемному коридору, стараясь не обращать внимания на непонятным образом угодивший в сапог камешек, и уперся в запертую дверь. Это было непохоже на Рокэ, но мало ли что. Ричард пару раз стукнул по ухмыляющейся львиной роже.

– Пожар? – осведомился из-за двери Ворон. – Или потоп?

– Нет, – глупейшим образом ляпнул Дик, – но… Приехал… епископ и привез каких-то таможенников. Говорит, важно.

– Пожалуй, – откликнулся Алва, – распорядитесь подать Его Преосвященству вина и соберите совет. Я скоро буду.

– Он уже пьет.

– А адуаны?

– И они.

– Хорошо, юноша. Ступайте подливать и, если вас не затруднит, проследите, чтобы полчаса меня не беспокоили.

Ричард повернулся, но не сделал и шага, как камешек вновь напомнил о себе. Пришлось снимать сапог и вытряхивать мелкого гаденыша. Тоненький женский смех застал юношу стоящим на одной ноге. Дик не сразу сообразил, что смеялись за дверью. Так вот отчего Жиль пошел пятнами! Ричард с сомнением посмотрел на замочную скважину, но преодолел искушение. Он – дворянин, а не свинья, а вот Понси точно подглядывал, с него станется! Даром, что вчера, обнаружив в руках у Дика «Повесть о греховной любви рыцаря Бартоломея и прекрасной Констанции, супруги маркграфа Тарнау», разразился визгливой речью о недопустимости подобных писаний и непозволительной распущенности тех, кто их читает.

Ричарду пришлось спасаться бегством. Когда он вернулся, развратная греховная книжка исчезла. Дик полагал, что Понси ее сжег или утопил в Рассанне, но утром губернаторский слуга, убиравший комнаты порученцев, обнаружил скабрезную историю под подушкой у защитника нравственности. Красный, как рак, Жиль кричал, что это заговор и злополучную «Историю» ему подбросили. Оскар в это не поверил и оказался прав – если Жиль подглядывал за Рокэ и его любовницей, то книжку он и подавно умыкнул.

Смех повторился, перешел в шепот, затем из-за двери раздались звуки, живо напомнившие Дику о прекрасной Марианне. Юноша торопливо натянул сапог и побежал к гостям. Он успел вовремя – кувшин показал дно.

– Монсеньор очень занят, – заверил епископа Ричард, зажигая свечи, – и будет не раньше, чем через полчаса. Просил чувствовать себя, как дома. Жиль, будьте так добры, пошлите за Манриком, монсеньор собирает военный совет. Ваше Преосвященство, еще вина?

Алва и Вейзель появились одновременно, следом потянулись и другие. Бонифаций и не подумал освободить хозяйское кресло, но Алва, нисколько не смущаясь, уселся на раскрытое окно рядом с небольшим столиком, за которым обычно сидели порученцы. От Проэмперадора исходил едва уловимый запах тубероз, и юноша вспомнил, что именно так благоухала рыжеволосая свояченица губернатора. Жилю было на что полюбоваться! Юноша встретился с насмешливым взглядом своего эра и опустил глаза. Он не подглядывал, но как объяснить это Рокэ?!

– Итак, Ваше Преосвященство, – невозмутимо произнес Ворон, – вы и эти господа хотели меня видеть.

– Эти воины, – ворчливо изрек епископ, – пришли с открытой душой, предлагая помощь, но гордые их оттолкнули, а недальновидные не выслушали.

– Что может знать солдат, – бросился в бой Манрик, – оставивший свой пост? Товарищи этих скотов погибли в бою, а они удрали. Я обошелся с ними излишне мягко, их следовало повесить за дезертирство.

– Не судите опрометчиво, – блеснул глазами Бонифаций.

– Господа, – примирительно сказал Вейзель, – раз они уже здесь, давайте их выслушаем.

– Не имеет никакого смысла, – отрезал Леонард.

– Для вас, но не для нас, – вскинулся Савиньяк. Кавалерийский генерал был старше своего брата на тринадцать лет, но Арно отличался спокойствием и рассудительностью, а Эмиль не считал нужным сдерживать свои чувства.

– Говорите, чада, – постановил Бонифаций, опустивший для такого случая кубок.

Адуаны поднялись.

– Мы, – начал северянин, – стало быть, отлучились.

– Кто это может подтвердить? – скривился Манрик. – Никто!

– Но никто не может и опровергнуть, – заметил Феншо. До адуанов Оскару дела не было, но если начальник штаба лаял, командующий авангардом в ответ мяукал.

– Сначала, – перебил Рокэ, – назовитесь. Имя, звание, где служили.

– Клаус Коннер, младший теньент таможни, пост Бакра.

– Жан Шеманталь, младший теньент таможни, пост Бакра.

– И куда ж вы отлучились?

– На охоту, – потупился Клаус, – за тушканами. Господин капитан, царствие ему рассветное, дичины добыть просили, а у нас, осмелюсь доложить, собака…

– Где собака? – поинтересовался Рокэ, отцепляя от воротника рыжий волос. Так и есть, тубероза…

– Собака? – не понял Клаус. – Наша, что ли?

– Именно, – подтвердил Проэмперадор, – я хочу ее видеть.

Зачем эру понадобилась собака этих мужланов, Ричард не представлял, но Рокэ после дневных подвигов явно пришел в игривое настроение.

Жан и Клаус переглянулись, вновь став похожи, как родные братья.

– Если господин Прымпирадор не шутют, – выдавил Жан.

– Не шутю. – Алва кивком указал Дику на вино, епископа и гостей.

– Осмелимся доложить, пес на улице ждет. Дозвольте привести.

– Ведите, чада, – велел Бонифаций, принимая из рук Дика полный кубок. Адуан, все еще сомневаясь, скрылся за дверью и тут же вернулся, ведя за ошейник большого грязно-белого безухого и бесхвостого пса с черным пятном на морде. Собака, как и хозяин, пребывала в полной растерянности, не зная, то ли ей рычать, то ли вилять заменявшим хвост обрубком.

– На охотника за тушканами он не похож, – заметил Алва, заинтересованно разглядывая куцего, – я бы сказал, что это волкодав.

– Так и есть, – подтвердил Жан, – бакранская псина, но, прошу меня простить, Лово в степи любой след отыщет. Чутье – прям как у лисицы.

– Прелестно, – маршал одобрительно взглянул на урода, в ответ нерешительно взмахнувшего обрубком, – значит, Лово… Прикажите ему лечь и говорите дальше. Тушкана добыли?

Таможенник положил руку на холку пса, и тот молча опустился на губернаторский ковер, положив морду на вытянутые лапы. Клаус и Жан снова переглянулись.

– Господин Прымпирадор, чего говорить-то? Тушкана-то мы добыли, а как возвертаться стали, – глядим – дым. Подъезжаем – заместо поста – головешки. Наших-то, прошу заметить, две дюжины, считая капитана и нас, грешных, а седунов, жабу их соловей, лапа целая навалилась.

– Лапа? – не понял Вейзель.

– Ну, седуны так отряды свои прозывают. Они ж того, прощения просим, вбили в бо(ударене)шки, что от барсов пошли.

– Седунами в Варасте зовут бириссцев, – вмешался Бонифаций, – сии язычники и впрямь считают прародителями своими ирбисов, а изгнанные ими бакраны и того хуже, полагают себя детьми козла. Бириссцы считают зазорным любое дело, кроме воинского, а как отрокам приходит пора воинами становиться, их безбожные жрецы что-то делают, от чего у юнцов волосы седеют. Оттого и седуны. Ходят они лапами, в каждой две сотни язычников, и над ними главный, в барсовой шкуре. Прочие человеки для них хуже скотов…

– Вы, епископ, нарисовали прелестный портрет. Седые варвары в барсовых шкурах – это так романтично, мой оруженосец, без сомнения, будет в восторге. Но, насколько мне известно, вышеупомянутые седуны по нашу сторону гор особых вольностей себе не позволяли. – Рокэ повернулся к адуанам. – Губернатор доносит, что в Варасте сейчас больше двадцати тысяч бириссцев, это правда?

– Вранье, – отрезал Клаус, – хорошо, если лап двадцать наберется. Да им больше и не надо – нагрянули, пожгли, порезали и назад. Их дело такое, разбойничье. Чтоб побыстрей да потише, большими стаями они не ходят.

– Очень хорошо, – кивнул Рокэ. – Лово, если что, их учует?

– Еще бы, – Клаус любовно взглянул на своего урода, – он у нас такой, кого хошь выследит.

– Почему вы меня искали?

– Господин Прымперадор, – начал Жан, но Бонифаций договорить таможеннику не дал:

– А потому, что сии воины знают многое, что родившимся не в Варасте неведомо, и желают отплатить злокозненным язычникам за их непотребства. Жан и Клаус собрали таможенных стражей, охотников и пастухов, коих судьба привела в окрестности Тронко, и желают возложить жизни свои на алтарь отечества.

– Мои разведчики обойдутся без дезертиров, – скривился Леонард Манрик, – я не верю этим людям. Нам внушают, что против нас не больше четырех тысяч, тогда как совершенно точно известно, что в Варасте действует пятнадцатитысячная армия.

– Вам бы, сударь, прошу прощения, с такой верой в то, что сами не видели, клириком быть, – вдруг выпалил Жан. – Нет там пятнадцати тыщ и не было никогда. Седуны не числом берут, а наглостью да нашей глупостью…

– Еще одно слово, дезертир… – Манрик поднялся, его лицо стало белым. Собака подняла голову и глухо заворчала, епископ поставил кубок, намереваясь ответить, но не успел.

– Сядьте, генерал. – Рокэ и не подумал повысить голос, но «навозник» молча упал в кресло. – Никто вам этих людей не навязывает. Значит, хотите с армией идти?

– Так точно, – выпалил чернявый.

– Оба решили? – Голос Алвы был все таким же ровным.

– А то как же, – удивился Клаус, – мы ж все на пару.

– Приказ о вашем производстве в капитаны и введении в командование двумя отрядами разведчиков из числа бывших адуанов и варастийских добровольцев будет готов через час. Господа, – Рокэ отвернулся от остолбеневших варастийцев, – утром мы выступаем. Кроме адуанов, со мной пойдет девять тысяч человек – пять конных полков, три пеших, кэналлийцы и часть артиллерии. Граф Манрик, вы принимаете командование над остальной частью армии. Ваше дело защищать Тронко и особу губернатора. Начальником штаба у вас остается Хэвиленд.

Маро, Шенонсо, Монтре, вы поступаете в распоряжение Манрика. Барон Вейзель, граф Савиньяк, маркиз Дьегаррон, виконт Феншо-Тримэйн, полковник Бадильо, прошу вас отдать соответствующие распоряжения своим людям и к полуночи вернуться ко мне за соответствующими указаниями. Ваше Преосвященство, примите мою благодарность, вы нам очень помогли.

– Я отправляюсь с вами, – не терпящим возражения тоном заявил епископ, – дабы укреплять дух богобоязненного воинства и нести многомерзким язычникам свет олларианства.

– Как пожелаете, Ваше Преосвященство, но удобств не обещаю.

– Тело наше подчиняется душе нашей. – Бонифаций тяжело поднялся и направился к выходу. Рокэ с невозмутимым лицом открыл перед святошей дверь и вышел вместе с ним и кэналлийцами. Таможенники и их пес убрались следом.

– Надеюсь, господин генерал, вы с двадцатью тысячами удержите врага за Рассанной до нашего возвращения? – Оскар Феншо нежно улыбнулся Манрику.

– Если вы вернетесь, – огрызнулся Леонард, – эти мужланы заведут вас в ловушку, это так же верно, как…

– Как то, что вы попадете из пистолета в пролетающую корову, – заметил Савиньяк, натягивая перчатки.

– Дурной пистолет, – буркнул «навозник», – вы это знали, потому и предложили пари.

– Я и впрямь знал пистолет, – не стал спорить кавалерист, – и еще я знал стрелка.

– Уймитесь, господа, – прикрикнул Вейзель, – может быть, мы расстаемся навсегда, не стоит на прощание вспоминать о всяких глупостях.

– О каких именно? – Рокэ стоял в дверях, с ленивым любопытством разглядывая набычившегося Манрика. – Я, кажется, слышал слово «пистолет».

– Ерунда, – махнул рукой Вейзель. – Манрик поспорил с Савиньяком, что собьет из его пистолета воробья с соседней крыши, но промахнулся.

– Все дело в пистолете, – стоял на своем Леонард.

Рокэ шагнул к Эмилю.

– Пистолет!

Кавалерист с готовностью протянул Алве оружие, он молчал, но глаза его смеялись. Рокэ взял пистолет правой, переложил в левую и, почти не глядя, пальнул в сторону окна. Комната наполнилась пороховым дымом, но стоявшая на подоконнике бутылка не пострадала.

– Видите, – удовлетворенно произнес Леонард Манрик, – из дурного пистолета промахнется даже лучший стрелок.

– Верно и обратное, – Алва бросил злополучное оружие на стол, – дурной стрелок промахнется даже из лучшего пистолета.

Ответить Манрик не успел. Савиньяк с воплем «Леворукий, и все твари его, вот это выстрел!» – вытянул руку в направлении камина. Три свечи, стоявшие на каминной полке, погасли.

Глава 5
Агарис
«La Dame des Bâtons»[134]134
  «Дама Посохов» – «придворная» карта системы Таро. Означает, что события, описываемые другими картами, уже начались. Карта также может символизировать дружелюбную, понимающую, привлекательную личность. Она практична, контролирует себя, обладает шармом, иногда вспыльчива, но отходчива. П.К. – исполнение желаемого скорее всего невозможно. Может означать личность, которая нас дискредитирует, или взбалмошного, эксцентричного человека.


[Закрыть]

Свой день рождения Матильда Ракан давно не отмечала, вернее, почти не отмечала. Вдовствующая принцесса не стеснялась ни своей бедности, ни своего возраста, но видеть приятелей покойного супруга – слабосильных нытиков, оплакивавших даже не вчерашний, а позавчерашний день, было выше ее сил. От рассказов о том, как четыреста лет назад талигойские коровы доились маслом, по улицам ходили жареные куры размером с гусей, что женщины были исключительно прекрасными, златокудрыми девственницами, а мужчины непобедимыми и благородными рыцарями, принцессу тошнило. А ведь когда молоденькая алатская аристократка влюбилась в принца-изгнанника, Люди Чести казались ей чуть ли не небожителями, и каждое сказанное ими слово было истинно, как «Эсператия».

Потом наступило разочарование. Матильда, как-никак, была дочерью правящего герцога не такой уж и маленькой страны, в государственных делах она разбиралась с детства. Когда первый угар прошел, новоиспеченная принцесса Ракан с ужасом поняла, что оказалась среди людей, у которых нет ничего, кроме чужого прошлого и злобы на весь свет вообще и бывшую родину в частности. То, что родившиеся в Агарисе благородные потомки рассказывали о «великой Талигойе», не могло быть правдой – таких стран просто не бывает и быть не может.

Еще глупее были разговоры о том, что нужно сделать, чтобы вернуть любезному отечеству былое величие. Матильда неплохо знала историю Золотых земель. Нынешний Талиг был в полтора раза больше и в десять раз сильней захваченного Франциском Олларом одряхлевшего, рассыпавшегося на куски королевства. Принцесса пробовала с книгами в руках объяснять мужу и его друзьям, что можно и нужно говорить о смене династии и определенных реформах, но не о возвращении отживших порядков, а в ответ слышала: «Это может понять только истинный талигоец и Человек Чести».

«Истинные талигойцы» жили за счет того, что жена их сюзерена распродавала свои драгоценности, и все равно смотрели на дочь алатского герцога сверху вниз. Сначала она обижалась чуть ли не до слез, потом привыкла, потом махнула рукой.

Больше всего Матильда боялась, что ее единственный сын превратится в такой же огрызок прошлого, упивающийся серой, бессильной ненавистью к бывшей родине, но Эрнани удался не в отца, а в мать. Он был веселым, упрямым, уверенным в себе, в наследнике бурлила радость и жажда жизни. Это его и погубило. Через два месяца после рождения первенца Эрнани потащил жену кататься под парусом. Налетел шквал, суденышко перевернулось, и все было кончено.

Матильда осталась с нелюбимым грустным мужем и маленьким Альдо. Если б не внук и короткие встречи с Адрианом, она бы сошла с ума или кого-нибудь убила. Скорее всего Анэсти и его Людей Чести, продолжавших жить и коптить небо, когда полный жизни и радости Эрнани лежал на старом, засаженном кипарисами и барбарисом кладбище. Смерть мужа принцесса восприняла чуть ли не как избавление, под предлогом глубокого и многолетнего траура закрыв двери дома перед дармоедами благородного происхождения.

С тех пор единственным кавалером Матильды в ее праздник был внук. Когда Альдо был еще малышом, принцесса, как бы плохи ни были ее дела, баловала мальчика песочным пирогом со взбитыми сливками, заказанным у лучшего агарисского кондитера. Альдо уплетал пирог, бабушка ему помогала, не забывая запивать сласти вином.

После того как Альдо исполнилось четырнадцать, Матильда стала наливать и внуку. В голодные годы они проводили время просто великолепно, но Раканов вытащили из небытия, и о прежней свободе пришлось забыть. Вот и сегодня заказанный пирог и две бутылки старого кэналлийского сиротливо дожидались в спальне принцессы, а она принимала поздравления от толпы придурков и лизоблюдов, самым мерзким из которых был Питер Хогберд, по случаю дня рождения Ее Высочества вырядившийся в камзол цвета мальвы и надушивший мерзкую пегую бороду чем-то приторным. Матильда любила цветы, но в руках Хогберда даже розы и те казались искусственными. Тем не менее пришлось благодарить, угощать вином, выслушивать пошлости.

– Ваше Высочество, вы сегодня особенно царственны!

Как всегда, Хогберд был сама любезность, и, как всегда, Матильда подумала, что, окажись она с ним на необитаемом острове под одним деревом в лучшие свои годы, и то никогда бы и ни за что бы…

– Благодарю вас, барон. Вы говорите, Рокэ Алва не только возглавил армию, но и принял звание Проэмперадора?

– О да! Но он ничего не сможет сделать, и Лучшие Люди потребуют его казни.

– Я не видела герцога Алву, – буркнула Матильда, но спохватилась и взяла тоном ниже, – но то, что я о нем слышала, заставляет предположить, что Ворон не позволит оттяпать себе голову.

– Да, он сбежит в Кэналлоа и отложится от Талига. Нам это на руку – кэналлийцы не лучшие подданные для нашего дорогого Альдо…

Дорогой… Ха! Этот боров знает лишь одно значение этого слова. Ему дорого только то, что можно задорого продать.

– А вы не боитесь, что Алва выиграет и эту кампанию?

– Это невозможно, еще никто не смог справиться с множественными набегами дикарей – возьмите хоть морисских корсаров, хоть холтийских варваров, хоть бунтовщиков Лесного края. Гаунау и Дриксен сотни лет не могут ничего сделать со свободными стрелками Торки. Да, кого-то ловят и вешают, но это капля в море! Гериллью[135]135
  Гериллья – партизанская война.


[Закрыть] можно задавить, лишь уничтожив гнезда налетчиков, но бирисские деревни лежат по ту сторону Сагранны.

Рокэ может до одурения гоняться за летучими отрядами, может уничтожить несколько десятков или даже сотен «барсов», Варасту это не спасет, и своего хлеба в Талиге не будет. Дорак будет вынужден отречься от Алвы, и это станет началом его конца.

Про конец Дорака и Олларов Матильда слышала сотни раз. От Людей Чести, от Хогберда и других беглецов, от Альдо, от своего духовника, от магнуса Клемента, камеристки, кондитера, ростовщика… Единственный, кто не лез к ней с политикой, была Мупа. Бедная девочка, она не смогла усидеть в одной комнате с Хогбердом. Если самой Матильде тошно от благовоний, которыми облил себя этот боров, то что должна чувствовать собака!

– Барон, а как вышло, что Дорак допустил назначение Алвы, он ведь должен понимать…

– О, – Питер многозначительно улыбнулся, став еще противнее, – его обыграли, и как обыграли! Правда, второй раз это не выйдет, но игра стоила свеч. Все знают, что Фердинанд Оллар – не король, а попугай. Он повторяет то, что ему скажут. Дорак и сказал, но не учел одного – завтрака в обществе Ее Величества.

Катарина Ариго так впечатлительна и добросердечна, ей рассказали о страданиях Варасты, королева проплакала всю ночь, а утром поделилась своим горем с Фердинандом. Тот впал в воинственность, и вот… Впрочем, Дорак и его сторонники сделали бы по-своему, если б не сам Алва. Ворона спросили, может ли он выиграть такую войну. Сами понимаете, ответ мог быть лишь один. Совершенно точно известно, что Дорак пытался его образумить, но Алва закусил удила. Дорак не сомневается в поражении…

– В кои-то веки хочется, чтоб он оказался прав, – Альдо с охапкой алатских лилий стоял в дверях, – я хочу бросить эти цветы к ногам лучшей из женщин. Барон, вы уж простите, но я претендую на то, чтобы полностью завладеть своей принцессой.

– Разумеется, Ваше Высочество. Надеюсь увидеть вас и Ее Высочество вечером у входа в Храм Семи Свечей. – Хогберд поднялся, отвесив самый почтительный из имевшихся в его арсенале поклонов. Это было неоспоримым свидетельством того, что дело Раканов ему дорого. Тюльпанный барон спал и видел себя кансилльером или, в крайнем случае, казначеем.

– Удавил бы, – признался Альдо, глядя вслед гостю. – Такой день испортил!

– Не испортил, а только подпортил, – возразила Матильда, – Хогберда ты можешь выгнать, а вот вечерняя церемония…

– Да уж, – согласился внук, – не могли другой день выбрать, хотя… Может, они решили тебе подарок сделать.

– А мне для полного счастья только нового Эсперадора не хватало, – засмеялась принцесса, поднимая серебристую лилию. Именно такие были вышиты на шали, присланной ей к свадьбе покойным Адрианом. Анэсти мертв, Адриан тоже, а она еще жива, зачем? – Чудесные цветы, спасибо, милый.

– Я знаю, что ты их всегда любила.

– Да… Альдо, я желаю тебе отыскать женщину, к ногам которой ты захочешь бросить все цветы этого мира.

– Ох, Матильда, – принц обнял вдовицу, – я обречен жить без любви, ведь ты – моя бабушка, и другой такой нет. Кстати, где наш пирог? Не идти же на избрание голодными!

– Воистину… Стол давно накрыт. Все было так хорошо, и тут появился Хогберд. Спасибо, что ты его выставил.

– Погоди, – заверил внук, – вот буду королем – обязательно отрублю ему голову, чтоб не лез, куда не просят, и не душился.

– Ну, – Матильда с сомнением поджала губы, – по законам Талигойи Людей Чести можно казнить лишь за преступления, перечисленные в Завете Эрнани Первого.

– Значит, я казню его за предательство, а в качестве доказательства предъявлю его физиономию. Человек с такой рожей просто обязан быть предателем. Так мы идем праздновать?

– Конечно, только помоги мне собрать свои лилии.

– Не мои, а твои!

Лилии были собраны, а вот праздника не получилось. Знаменитый пирог возвышался на столе между двумя бутылями «Вдовьих слез», но роскошные украшения из взбитых сливок и цукатов исчезли. Верхняя корка была ровной и слегка влажной, словно ее тщательно оттирали мокрой тряпкой. Матильда подняла скатерть, посмотрела под стол и встретила взгляд, исполненный раскаяния.

– Ах ты негодяйка! – Принцесса постаралась придать своему голосу побольше негодования. – Твою кавалерию, что ты натворила?!

Мупа покаянно заскулила и забилась еще глубже.

– Нехорошая собака, – в голосе принцессы слышалась величайшая нежность, – и что теперь с этим делать?!

– Отдать виновнице и пусть подавится, – вынес решение Альдо, – а мы… Мы закажем новый пирог и съедим его сами. И вообще во всем виноват Хогберд, если б его не принесло, ничего бы не случилось. Нет, его обязательно следует казнить.