Читать книгу "Дом для Одиссея"

Часть 5
Лиза

Следующий день для Лизы выдался суетливым и маетным, и, бегая по своим запущенным за неделю вынужденного отсутствия делам, она добралась до дома только к позднему вечеру, вымотанная до самой крайности. «Сейчас в горячую ванну, а потом спать, спать…» – уговаривала она свой уставший организм, который уже капризничал и хныкал, требуя положенного отдыха. Но, въехав в ворота, Лиза вдруг услышала такие знакомые, привычные слуху звуки музыки, доносящиеся со второго этажа дома, где стоял Лёнин рояль, что усталость разом ушла, сменившись предчувствием плохого. Очень плохого. Откуда здесь взялся Лёня? Зачем прилетел так рано? И еще – слишком уж тревожно, громко и яростно кричала Лёнина музыка. Она узнала ее сразу. Рахманинов. Это они, его торопливые, тревожно-мелодичные переливы, всегда так удачно поддавались Лёниному настроению, это они могли звучать одновременно и радостно, и грустно, и восторженно, и предвещать беду.

На сей раз Рахманинов звучал слишком надрывно – он так никогда его не исполнял. Музыка то звенела на одной ноте, то скручивалась горестной спиралью, то начинала метаться и плакать, как сумасшедшая. Эту музыку просто невозможно было слышать! Сердце у Лизы мгновенно сжалось в маленький жесткий комочек, и в следующую секунду застучало часто-часто, словно подгоняя хозяйку – беги, беги скорее в дом, там нужна твоя помощь! Надо срочно остановить эту громкую надрывную музыку, иначе может произойти что-то ужасное.

Выскочив из машины, Лиза птицей взлетела на крыльцо, открыла ключом дверь и вошла в переполненный тревожной музыкой дом. Заглянув на кухню, взглядом спросила обернувшуюся на ее шаги Татьяну – что же здесь такое произошло в ее отсутствие за день, на что Татьяна ответила лишь растерянным жестом – пожала плечами да широко развела руки в стороны. И больше ничего. Да она все равно бы ничего и не расслышала. Потому что музыка заполнила все пространство дома, каждый угол, каждую трещинку. Казалось, что и дышать здесь можно было только этой музыкой. Даже не дышать, а задыхаться. И это было невыносимо.

Лиза быстро прошла через гостиную и, торопясь, перепрыгивая через три ступеньки длинными красивыми ногами, поднялась на второй этаж. Сразу бросились в глаза прижатые друг к другу белые головенки сидящих в кресле Бориса и Глеба, их растекшиеся черным ужасом зрачки, их застывшая в обхвате друг друга тоненькими ручонками поза – спинки прямые, шейки тонкие, вытянутые в струночку.

– Лёня! Не надо! Прекрати, пожалуйста! – истерически закричала она, не в силах более выносить этой тревожно-громкой музыкальной пытки, и тут же упала перед близнецами на колени, и, обхватив их руками, с силой прижала к себе. Они мгновенно обмякли в ее объятиях, сложив белые маленькие головки ей на плечи. Борис – на правое, Глеб – на левое. И музыка Лёнина, то есть Рахманинова, конечно же, стихла сразу, будто струна больно и звонко лопнула коротким и яростным вскриком, и унеслась на оборванной ноте, обидевшись.

В наступившей тишине стало слышно, как тихонько, будто боясь или стесняясь, заплакал Глеб, задрожал худеньким тельцем под Лизиной рукой. Так же тихо вскоре начал плакать и Борис, шепотом будто. Лизе подумалось почему-то не к месту и не ко времени, что именно так с ними всегда и происходит – сначала Глеб начинает плакать, и только вслед за ним Борис. Экий маленький тормоз этот Борис.

По лестнице вверх тяжело забухали Татьянины шаги. Она, кряхтя, взошла к ним на второй этаж, прошла решительно мимо безвольно сложившего руки на колени Лёни и, отстранив Лизу от близнецов, протянула к ним испачканные мукой ладони:

– Пойдемте-ка, ребятки, со мной. Там у меня пирожки с брусникой приспели, только-только из печки вынула. Пойдемте, милые. И молочка попьете, и я чайку с вами выпью. У меня там Хрюша со Степашей в телевизоре бормочут. Пойдемте, мои хорошие…

Дети послушно и неуклюже выкарабкались из глубокого кресла и пошли за ней, доверчиво протянув с двух сторон ручки. Обернувшись и стрельнув недовольным глазом в Лёню, одними губами только и произнесла она грубое «матюгальное», как сама говорила, выражение, которое употребляла вслух в тех крайне редких случаях, когда про всякую там мать-перемать не вспомнить, по ее разумению, просто невозможно было. Только зря она так старалась – он, казалось, не видел и не слышал ничего. Сидел, не мигая уставившись куда-то в пространство. Длинные узкие ладони свешивались безвольно вниз, но пальцы все еще нервно подрагивали, будто стекали с них на пол остатки этой леденящей душу отчаянной музыки. Лиза тихо подошла, опустилась перед ним на корточки, сжала в теплых руках его ладони. Они и в самом деле мелко-мелко дрожали и были очень холодными, будто мертвыми на ощупь.

– Лёнь, что случилось? Тебе плохо, да? Ты никогда так не играл…

– Алина умерла, – совсем обыденным, механическим голосом произнес он, продолжая высматривать что-то в пространстве.

– Как это? Ты же позавчера только утром звонил.

– Позавчера и умерла. Утром, сразу после врачебного обхода. Я отлучился на минуту, а она взяла и умерла. Я гроб сюда поездом отправил, а сам сегодня самолетом прилетел.

– Лёнь, ну как же это… Мне очень жаль. Господи, даже не знаю, что сказать.

– Да ничего не надо говорить. Спасибо тебе за все. И за помощь, и за детей. Я их завтра заберу, хорошо? Надо как-то им сказать, а я не смог. Я не смогу, Лиза.

– Лёнь, ну что ты… Куда ты их заберешь? Пусть здесь остаются.

– А можно, да? Хотя бы дня на три. Мне еще похоронами надо заниматься, куда я с ними-то.

– Да ты меня не понял. Я хочу, чтоб они вообще остались здесь. Со мной. И с тобой тоже. Хотя, я понимаю, тебе сейчас не до таких вот разговоров. Но все же!

– Нет, Лиза. Не надо делать таких порывов. Летучее благородство – штука опасная, понимаешь? Ты за меня не бойся – я и сам справлюсь. И вообще, они ж тебе чужие. И жизнь у тебя другая.

– Ну зачем ты так, Лёнь? Ты же знаешь, я очень тебя люблю. Любого люблю. А такого вот еще больше люблю.

– Какого «такого»?

– Такого, каким я тебя и не знала вовсе.

– Да не стою я всего этого. Кто я для тебя? Всего лишь муж-обуза, муж-неудачник. Да еще и двоих детей тебе на шею повешу?

– Повесь! Повесь, Лёня! Я рада буду!

– Нет. Только не обижайся на меня, ладно? Мы уже это проходили, и я все решил. Не могу я пользоваться твоей любовью, как ты не понимаешь-то!

– Ну почему пользоваться? Ею вообще не пользуются, ею, между прочим, просто живут.

Лиза осеклась и замолчала, боясь расплакаться. Ну как объяснить ему такую простую на первый взгляд истину, что любви непонятны эти человеческие разделения на удачников и неудачников, на достойных и недостойных? Человек просто любит, и все. И не потому, что любовь зла и полюбишь будто бы животное с рогами. И не потому, что сердцу не прикажешь. Приказать-то ему как раз можно. У нее, кстати, довольно-таки ловко это получалось в долгом и спокойном браке с Заславским. Приказала сердцу и любила как миленькая. А вот с Лёней – тут другое.

– Ты прости меня за все, ладно? Я почему-то в последнее время все больнее и больнее тебе делаю. И не хочу, а делаю. Сам себя за это ненавижу. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. И как уважаю…

– Да ладно. Если уж на то пошло, я отвечу тебе твоей же фразой – не за что тебе меня уважать, Леня!

– Ну что ты такое говоришь!

– А то и говорю. Вот я бы, например, никогда так, как ты, не поступила. Я бы прошла мимо скамейки с сидящей на ней и скорчившейся от сердечного приступа женщиной и не заметила бы даже, наверное. Ну, в лучшем случае вызвала бы «Скорую» и пошла дальше с гордым чувством исполненного человеческого долга. А ты мне хороший урок преподнес. Я тебе очень за него благодарна. Вот и выходит, что в тебе есть то, чего во мне, наверное, и отродясь не бывало. И ты прав – я раньше тебя просто глазами да сердцем любила. А теперь люблю головой. И еще – очень тебя уважаю.

Она снова надолго замолчала, словно почувствовала, что этим ее словам, произнесенным вслух, надо каким-то образом устроиться в домашнем пространстве. Потому что необычными они для обоих были. И разговор был таким же. Лизе еще неловко было от новых этих ощущений, будто сняла только что, как Царевна-лягушка, старую кожу и собирается надеть новую, и все приглядывается-примеривается к ней, не знает, с какого боку подойти. Господи, как просто и ясно было ей с Лёней раньше! Любила – да. Сердце заходилось только от одного его взгляда – да. Счастлива была – да. Но вот чтоб разглядеть в нем что-то, силу его человеческую – тут уж извините, ни к чему все это. А получилось, что, уходя, он взял и бросил ей под ноги маленький конец этой силы-веревочки, и она пошла за ним, как за клубком Ариадны, чтоб найти в жизни самое, как оказалось, необходимое, без которого и жить-то на белом свете нельзя. Хотя живут так на самом деле очень многие люди, не ведая, как им этого не хватает, и не понимая, почему же они так в жизни несчастливы, несмотря на всю свою значительность, огромный интеллект и успешность.

– Ты понимаешь, очень многое со мной успело произойти за время, пока тебя рядом не было. Целая революция внутри! Что раньше было главным, теперь кажется пустой мелочью.

Лёня недоверчиво поднял измученные глаза, долго смотрел Лизе в лицо, не мигая и будто не узнавая. Наконец что-то дрогнуло в нем, словно невидимый кто дернул его за остро торчащий кадык вверх-вниз, и тут же горячей влагой заволоклись глаза, и согрелись от нее будто, и ожили на бледном тонком лице. Женщина даже вздохнула облегченно, как после тяжелой работы. Слава богу, живой. Слава богу, он теперь ее услышит.

– А детей я тебе не отдам, даже не думай! – уже смелее произнесла она, распрямляясь с корточек и прогибая затекшую спину. – Вот как хочешь, а не отдам! Я и сама уже к ним прирасти успела. И полюбить. Понимаешь, проснулось что-то во мне такое.

– Да нельзя за неделю полюбить чужого ребенка. Не бывает так. Ни у кого это не получается. Пожалеть можно, захотеть помочь можно, даже часть своего благополучия в жертву принести, но вот полюбить…

– Нет, Лёня. Я тоже раньше так думала. И не понимала порывов всяких доморощенных усыновителей. Мне казалось, что каждый преследует определенную цель. Например – себя облагородить в собственных глазах. Или грехи свои какие-то прикрыть этим поступком. Или чужие, как, например, Татьяна наша сделала. Я тоже не верила, что чужого ребенка можно полюбить. А теперь верю. Сердце мое вот взяло и выбрало для любви именно Бориса и Глеба, и пусть меня простит их мать Алина, царствие ей небесное. Так что не отдам. И тебя никуда не отпущу больше. Муж ты мне или кто, в конце концов? Ты что, хочешь оставить меня одну с двумя детьми на руках?

– А по-твоему, я и дальше должен сидеть на твоей шее?

– Слушай, хватит уже! Надоело! – резко и громко вдруг произнесла Лиза, и впрямь рассердившись на его упрямую непонятливость. – Почему я тебя все время уговариваю? Не хочешь – не надо! Носись на здоровье и дальше с глупой мужской горделивостью! Выстави ее впереди себя, как флаг, и носись! Или страдай втихомолку – тоже хороший выбор. А я тут пока буду растить Бориса и Глеба. Без тебя справимся, подумаешь! Так что можешь валить отсюда, если тебе так хочется!

Лиза яростно выкрикнула последнюю фразу ему в лицо, отчего Лёнина голова сильно мотнулась в сторону, будто после хорошей оплеухи. Схватившись рукой за щеку, он испуганно-обиженно заморгал длинными ресницами и вдруг обмяк весь на своем черном вертящемся стульчике, улыбнулся недоверчиво и произнес уже без прежнего надрыва, а совсем просто, будто ворча:

– Ну, ты даешь, мать. Чего разоралась-то так? Сроду так не орала.

На лестнице уже слышались торопливые шаги поднимающейся к ним Татьяны и ее сиплое одышливое дыхание. Вот и лицо ее выплыло перед Лизой – грозное и сердитое, и по лицу этому она поняла моментально, что бедному Лёне сейчас еще раз достанется, да пуще прежнего, что в ход могут пойти самые настоящие деревенские матюки с трехэтажным перцем. Потому что никто здесь не смеет обижать и доводить до такой степени ярости ее любимицу Лизаветушку. Видано ли дело – девка сроду так ни на кого не орала.

– Тань, успокойся, у нас все в порядке! – бросилась Лиза ей наперерез, выставив впереди себя ладони. – Мы сейчас к вам на кухню ужинать придем! Иди, Тань! Все хорошо.

– Да чего там хорошо, – проворчала тихо Татьяна, послушно разворачиваясь назад. – Сама орет, как скаженная, обоих парнишонок переполошила. Жаркое-то разогревать, что ль? Остыло уже все.

– Ага! Разогревать! И побольше! Я голодная, как зверюга! А ты? – совсем обыденно повернулась она к Лёне и даже подмигнула ему весело – давай, мол, успокаивай теперь мою домоправительницу.

– А я, Тань, последние три дня вообще ничего не ел. Упаду сейчас – и до стола не дойду, – нарочито жалостливо произнес тот в удаляющуюся Татьянину спину и улыбнулся Лизе доверчиво. И снова у нее от этой простой улыбки застучало-заныло сердце, и сладкий вязкий туман окутал голову. Господи, как же она его любит…

– Как это – три дня? – сердито обернулась уже с лестницы Татьяна. – Да разве можно тебе – и три дня не емши? И так одна кожа да кости! Никакого мужицкого мяса не нарастил, а туда же – три дня голодует.

Борис и Глеб, наевшись вкуснейших Татьяниных пирожков, уже вовсю клевали за столом носами. Поставив перед Лизой и Лёней исходящее ароматом хорошо прожаренной молодой баранины жаркое, Татьяна легко подхватила со стула на руки Бориса. Хотела было так же подхватить и Глеба, но он отказался строптиво, затопал за ней своим ходом, слегка придерживаясь рукой за подол ее юбки.

– Лиза, ну вот как им сказать про мать? – грустно проводил их глазами Лёня и потер усталое лицо ладонями. Потом снова посмотрел вопросительно на нее: – Ну как? Я не знаю.

– Давай пока не будем ничего говорить. Пусть они к нам привыкнут.

– Ты думаешь? Но ведь мы им и проститься с матерью не дадим, получается.

– Не знаю, что делать. И все равно, не надо. Они же маленькие еще. Перепугаются там на похоронах. Да ведь ты и сам не хотел их с собой брать поначалу. Пусть побудут дома, с Татьяной.

– И ты на похороны тоже не ходи, Лиза. Ладно? Ни к чему это. Я уж один. Тем более ты Алину и не видела никогда.

– Видела. Случайно. Один раз всего. Но если ты не хочешь, не пойду. Разреши только тебе помочь, ладно? Надо ведь памятник достойный заказать. И место хорошее на кладбище выкупить. А то что ж получается? И при жизни девочка ничего хорошего не видела, и после жизни будет кое-как лежать. Да и у детей ее пусть то место достойным будет, куда можно прийти матери родной поклониться.

Следующим вечером, снова сильно припозднившись и въезжая в ворота усадьбы, Лиза чуть с ума не сошла, услышав опять доносящуюся из дома громкую музыку. На сей раз она была не Лёниной фортепианной, слава богу, а разухабистой роковой, доносящейся, по всей видимости, из динамиков мощного музыкального центра, давно уже стоящего без дела в гостиной. «Какая боль, какая боль! Аргентина – Ямайка, пять ноль…» – оглашался двор дома голосом известного музыканта, послушать которого Лиза и сама иногда любила. Он нравился ей своей умной интеллектуальной простотой, и песенки безумно нравились. Не было в них этого яростно-вычурного покушения на роковую звездность, а было много умной, заставляющей уважать себя искренности да настоящей душевности, идущей от талантливого сердца, а не от глупой и смешной самовлюбленности. Только вот странно – чего это вздумалось вдруг Татьяне так громко музыку включать? Рехнулась на старости лет, что ли? Или кто-то еще в доме есть? Уж точно не Лёня – он сейчас в городе и с ног сбился, занимаясь грустными своими проблемами, и она только что ему звонила. Непросто совсем сейчас человека похоронить. Набегаешься так, что сам умирать не захочешь потому только, что близких своих пожалеешь, прости господи за такое кощунство.

Она быстро взбежала на крыльцо, открыла дверь и вошла в прихожую. Тут же высыпали ей навстречу из гостиной московские племянники и запрыгали вокруг, радостно дергая за руки, за сумку, за полы пальто. Вслед за ними вылетела и бросилась к ней на шею Варвара, закружила ее радостно в объятиях:

– Лиза! Ну наконец-то! Ты где так долго ходишь? Я уж звонить хотела, да твоя фрекен Бок не велела – у нее, говорит, и без вас тут проблем хватает.

«Фрекен Бок» в лице сердито надутой Татьяны выглянула из кухни вместе с зажатым в руке половником, молча попробовала из него свое варево и снова озабоченно скрылась на кухне, продемонстрировав Лизе тем самым свое недовольство по поводу прибытия неожиданных гостей. То есть она, мол, тоже рада, конечно, но с другой стороны – их же всех кормить-поить надо.

– Лиза, это ничего, что я без предупреждения? Мне помнится, мы с тобой так и договаривались всегда. Чего-то захотелось вдруг свалиться вот так, сюрпризом, как снег на голову. Я ж не знала, что у тебя тут такие изменения. Ты мне потом все-все сама расскажешь, ладно? Я уж не стала ни о чем Татьяну твою спрашивать. А то она мне про чьи-то похороны толковать начала, про Лёню твоего всякие ужасы рассказывать…

– Конечно, расскажу, Варенька! – прижалась щекой к ее щеке Лиза. – И молодец, что приехала! Только ведь у нас тут ветрянка, а ты с детьми.

– Да я уж поняла… Ну что делать? Не разворачиваться же обратно в аэропорт с порога! Может, пронесет? А чьи у вас дети живут, Лиза? Я так и не поняла. Такие забавные близняшки.

– Потом, все потом, Варенька!

Лиза торопливо разделась и, подхватив на руки маленького Варвариного Ванюшку, приковылявшего к ним в прихожую, быстро пошла с ним в гостиную, где уже царил полный беспорядок. Глеб и Борис, счастливо визжа, носились за шестилетним Артемом, все сшибая на своем пути, а Вовка, старший, вовсю подпевал, подпрыгивая в кресле, тому самому рок-музыканту, голос которого услышала Лиза, въезжая во двор.

– Вовк! Ну оглохнуть же можно! Сделай потише! – скорее жестами, чем голосом, приказала Варвара сыну. Лиза, махнув ей рукой, достала с полки наушники и водрузила их торжественно на голову мальчишке, переключив звук именно туда. Вовка мотнул головой удовлетворенно и с еще большим воодушевлением задергался в кресле, показав оттуда два выставленных вверх больших пальца.

Тут же ей в ноги бросились радостно и громко визжащие Борис и Глеб. Передав Ванюшку на руки Вареньке, она наклонилась к ним, сгребла в охапку и расцеловала в разукрашенные зеленкой мордашки, поочередно прижимая к себе то одного, то другого, отчего глаза кузины удивленно полезли на лоб. Но она тут же опомнилась и привела лицо в порядок. Потому что была, как и Лиза, девушкой воспитанной, то есть умела быстро скрывать самую первую правдивую эмоцию. Очень хорошая привычка для воспитанного человека. Пусть хоть какие чудеса перед тобой происходят, а все равно не удивляйся.

– Варенька, вы уже ужинали? Татьяна детей кормила? – спросила Лиза, поднимая к ней озабоченное лицо.

– Да кормила, кормила! Три раза уже кормила! Такую обжираловку нам устроила, что не приведи господи! Все так вкусно, сытно и натурально, что я сама себя буквально за уши от тарелки с борщом отрывала! И как ты не поправляешься на таких харчах? Удивительно просто!

– И не говори, милая! – неожиданно поддержала ее вышедшая из кухни Татьяна. – Кормлю-кормлю, а все не в коня овес! Ну, прынц-то Лизаветин, понятно, отчего худой – он и не ест ничего практически. Все музыку свою только наяривает. А вот Лизавета моя почему никак мяса нагулять не может, не пойму.

– Успокойся, Тань, – засмеялась в ответ Лиза, – опять завела свою жалостную песню? Не надо никакого такого мяса! Лишнее оно!

– Ну как же это лишнее-то? Что ж это за баба такая, если мужику даже и подержаться не за что? Хотя, может, прынцу твоему такие как раз и глянутся…

– Я так понимаю, прынц у нас по-прежнему на сегодняшний день Лёня, да? – на всякий случай уточнила Варенька, задумчиво глядя на пробегающих мимо близнецов. – А то кто ж вас поймет. Может, вы их, прынцев своих, нынче менять решили как перчатки…

– Ну а кто ж еще-то? – удивленно уставилась Татьяна. – Он самый и есть.

– А дети чьи? – тихо спросила Варя у Лизы.

– Дак я ж толковала уже тебе, экая ты непонятливая! – в сердцах махнула рукой Татьяна. – Дети той самой женщины, которую он завтра хоронить будет!

– Так, тихо! – шикнула на нее Лиза, испуганно оглянувшись на близнецов. И, обернувшись к сестре, тихо добавила: – Потом, Варенька, потом.

Они с огромным трудом растолкали всю шумящую и кричащую, разгоряченную беготней детскую компанию по спальням. Лиза, как всегда, продолжила свою бесконечную историю про подвиги новоявленного в сказочном царстве юриста Ивана-царевича, победившего в честном судебном разбирательстве лукавого Змея Горыныча. История эта занимательная со временем обрастала все новыми подробностями, в которых постоянно менялись то истцы, то ответчики, но в конце концов на каждом новом этапе победу одерживал, конечно же, добрейший и умнейший Иван-царевич. Судьи в этой сказке были умными и справедливыми, мзду не брали, справедливость торжествовала напропалую. Борис и Глеб слушали ее с большим удовольствием, по ходу дела с самого раннего возраста набираясь необходимого и бесценного жизненного опыта. А что? Бывает, в детском ясном подсознании многие вещи укладываются довольно-таки плотненько и надолго, чтобы потом всплыть нужной информацией в трудную минуту.

А вот у Вареньки был свой метод укладывания детей спать. Можно сказать, эксклюзивно-телесный. И назывался он «покарябать на ночь спинку». Без этого «карябания», то есть легкого поцарапывания спинок длинными красивыми ногтями, не засыпали ни Ванюшка, ни Артемка. Даже пятнадцатилетний Вовка иногда просил мать так же «покарябать» свою здоровенную, мужицкую почти спину и мурлыкал при этом, как маленький, мгновенно и крепко засыпая.

Встретились они в гостиной довольно поздно. Татьяна успела и в порядок все привести после детского устроенного погрома, и камин растопить, и чаю хорошего с травами для них заварить. И даже – о, чудо! – проявила невиданные чудеса деликатности, объявив им торжественно и многозначительно:

– Ну ладно, девки, вы тут беседовайте себе на здоровье, а я спать пойду. Прынцу сама дверь откроешь, Лизавета. И ужином накормишь. Я там оставила все на столе.

– Спасибо, Тань. Спасибо, умница ты моя. И что б я без тебя делала? – растроганно поблагодарила ее Лиза. – Иди, отдыхай, душа моя.

– Да, кузина, и впрямь тебе повезло с такой вот фрекен, – завистливо вздохнула Варенька, когда Татьяна, с достоинством приняв Лизину благодарность, удалилась из комнаты. – Мне б такую.

Она еще раз вздохнула, отпила из своей чашки и, отвалившись на спинку кресла, решительно приказала:

– Ну, теперь рассказывай! И все по порядку, ничего не упуская. А то знаю тебя – начнешь сейчас четкий прагматизм разводить – первое, да второе, да третье…

– Да какой уж там прагматизм, Варенька. Что ты…

Вздохнув, Лиза начала рассказывать, вслух проговаривать словами все то, что случилось с ней за последнее, такое короткое и такое бесконечно текущее время. Как будто день за год! Вот же удивительно, как могут перевернуть человека наизнанку всего лишь несколько коротких жизненных дней, разделивших судьбу четкой границей: такой она был «до», а такой стала «после». Варя с удивлением слушала свою умную, циничную и дьявольски изворотливую в делах кузину и не верила ушам. Чтоб Лиза, еще и в ущерб себе, любимой, каких-то там детей в дом взяла? Да и не просто так, а детей соперницы? Той самой, к которой любимый муж ушел? А теперь, получается, еще и усыновить их решила? Нет, это и не смешно даже. И тем не менее это было действительно так, и было невероятно…

– И все-таки я не понимаю, Лиза. Как он посмел, Лёня твой, вообще такое вытворить? Мне всегда казалось, он тебя любил.

– Да в том-то и дело, Варенька, что любил! Я думаю, и сейчас любит. Просто он так самоутвердиться захотел, может быть? Она же, Алина эта, несчастная такая была, с детства сердечница, да еще и с двумя детьми на руках. Вот он и решил необходимость свою проявить. Принести, так сказать, себя в жертву.

– Лиза, но это ведь несколько жестоко. Даже и не по отношению к тебе, а к ней. Получается, он за ее счет самоутверждался? Комплексы надуманные лечил?

– Ну почему самоутверждался? Я бы этот поступок так не назвала, знаешь. Девочка и в самом деле очень больна была и оказалась в безвыходном жизненном положении. Я вот его понимаю. Вернее, не осуждаю. Потому что это действительно – поступок. Я бы так не смогла. И мне очень жаль, что так все получилось. Обидно же! Ей операцию в Москве вроде удачно сделали, а она взяла вдруг и умерла. Сердце остановилось. Почему, непонятно. Врачи только руками развели.

– Ну, знаешь! Если так рассуждать, можно вообще довести любые отношения до абсурда! Вы же были нормальной парой! А страждущим можно как-то по-другому помогать. И вообще, я совсем не узнаю тебя, Лиза.

– Да я так же раньше рассуждала, Варенька! А теперь поняла – нельзя никому помочь издалека, души не вложив. Что-то перевернулось во мне, понимаешь? Работа внутри какая-то жесткая произошла за этот короткий срок. Я этих детей полюбила, словно они моими всегда были. Такое чувство, что именно я их и родила. Даже пугаюсь иногда этого чувства.

– Лиза, а ты хорошо подумала? В самом деле уверена, что хочешь их усыновить?

– Ой, Варенька, и не спрашивай меня об этом лучше! – взволнованно отмахнулась от вопроса Лиза. – Разве тут дело в одном хотении? Конечно же, хочу! Очень! Боюсь только, сумею ли я им хорошей матерью стать?

– Так. Понятно. Ну, раз хочешь, значит, все равно это сделаешь. Уж я тебя знаю. Выходит, зря я сюда летела.

– Почему зря? – удивленно уставилась Лиза на кузину. – Ты же сама сказала – захотелось как снег на голову.

– Ну да. Снег снегом, конечно. А вообще-то я ехала по тому самому вопросу, который мы с тобой в твой прошлый приезд в Москву обговаривали. Не помнишь, что ли?

– Это ты о чем, Варенька? Что-то не соображу никак. Столько событий сразу, голова кругом идет…

– Здрасте, приехали! – развела руками в кресле Варя. – Не помнит она! Я, как последняя дура с чистой шеей, за это время даже курить бросила, а она и не помнит!

– А зачем ты курить бросила? – растерянно моргнула Лиза.

– А затем! Чтоб ребеночка вашего здоровеньким выносить! Я думала, вы тут только об этом и говорите, а вы… Летела, как идиотка, думала, сразу в клинику рванем. Значит, так и не состоится мое суррогатное материнство, да?

– Ой, Варь, я теперь даже не знаю. Как-то не готова я. Да и Леня тоже. И вообще, неужели ты не боишься?

– Чего?

– Ну, вдруг потом не сможешь отдать ребенка? Вдруг твой организм этому воспротивится? Как-то ведь привыкаешь уже к тому, что… Что…

– Смогу, Лиза. Я ведь не для кого-нибудь, только для тебя хотела. Чтоб он твой собственный был, родной, а не усыновленный. А за организм мой не переживай. Он тремя беременностями уже хорошо воспитанный и очередной только рад будет. Ты же видишь – мне вообще ничего не делается! Я потом так удачно и быстро в прежнее стройное положение мумифицируюсь – на удивление просто! А момент расставания я бы уж пережила как-нибудь. Да и не было бы, по сути, никакого такого расставания – мы ж одна семья все-таки. Но теперь чего уж об этом говорить, раз ты чужих усыновить решила!

– Ой, Варенька, боюсь я. А вдруг они потом меня отвергнут? А вдруг нет во мне никакого материнского таланта? Может, я не способна к нему? Дети же всегда, говорят, очень остро ощущают отсутствие природной привязки. И даже когда не знают, что они усыновленные. Вот как Татьянин сын, например. Взял и отомстил жестоко матери за свое усыновление, хотя и не знал о нем ничего. А вдруг я тоже не смогу? Тут какие-то особые чувства нужны, чтоб привязка эта возникла. Вот мне одна американка рассказывала…

– Да ничего такого эти дети не ощущают, Лиза! Если их по-настоящему любят, конечно. Не долг свой исполняют, не социальные дивиденды на них имеют, а именно любят! Надумала себе бог знает чего. Есть привязка, нет привязки… Еще и слушаешь всех подряд! Вот сама себе и организовала в голове полную мешанину! Никого не слушай, себя только.

– Да почему ты так уверена? И вообще, ты-то откуда знаешь, что усыновленные ничего такого не ощущают?

– Знаю, раз говорю…

Варенька вдруг воровато опустила глаза в пол, заставив кузину почувствовать некую недоговоренность. Она вдруг очень остро ее ощутила, словно та живьем встала между ними и потребовала немедленной определенности, и Лиза как-то сразу это поняла, немедленной даже в этом необходимости. Поняла это и Варя. Тут же подняла глаза и посмотрела умоляюще и виновато, словно просила пожалеть, не спрашивать ни о чем. Но Заславская не пожалела.

– Так, Варенька, колись. Что у нас там за скелет в шкафу? И не вздумай мне врать. Ты же знаешь, я сразу определю. Чего ты недоговариваешь?

– Может, не надо, Лиза?

– Надо. Говори быстрей, а то у меня сейчас сердце остановится! Ну?

– Понимаешь, я обещала маме, что никогда тебе ничего. Я и сама случайно услышала, как они с бабушкой об этом говорили. А потом мне мама, когда умирала, все рассказала…

– Что рассказала? Да говори, наконец!

– Лизочка, кузиночка, ты только не волнуйся. Это же все совершенно ничего сейчас не значит! Да и раньше не значило… И все тебя любили всегда! И я тебя, Лизочка, очень, очень люблю! Ты ничего такого не думай даже! Это абсолютно не имеет никакого для нас с тобой значения.

– Варя! Прекрати, наконец! Хватит заикаться да лепетать невразумительно! Возьми себя в руки и скажи нормально, а то все «это» да «это». Что – «это»?

– Ну, то, что ты приемная. То есть как это правильно – удочеренная.

– Я?!

– Ну да…

– Ты что, Варя?! Это неправда, этого просто не может быть!

Лиза вдруг без сил упала, будто провалилась спиной в мягкую спинку кресла, и вцепилась пальцами в подлокотники. А закрыв на секунду глаза, почувствовала, как летит куда-то вместе со своим креслом, как сердце больно и гулко бухает в груди, в голове, пытаясь вытолкнуть свалившуюся информацию. Быстро открыв глаза, она дугой выгнула спину и вдохнула побольше воздуху, потом еще, и еще, и еще…

– Лиза, тебе плохо? – подскочила Варенька. – Может, воды принести?

– Нет, все. Уже лучше. Сядь, успокойся. И давай рассказывай…

Кузина обреченно уселась в свое кресло и, глядя куда-то мимо Лизы, начала рассказывать давнюю семейную историю, которая произошла со всеми ними ровно тридцать шесть лет назад.

Жила их семья тогда совсем в другом месте, жила дружно и весело, одним большим организмом, и в тот день был большой праздник в доме – только что из роддома привезли крошечную Вареньку. Вокруг младенца суетились все по очереди – и бабушка с дедушкой, и молодые счастливые родители, и три младшие сестренки Вариной мамы. Одна из них, Леночка, или просто Лялечка по-домашнему, их гордость, умница-красавица и всеобщая любимица, первой услышала странные звуки, доносящиеся с крыльца. То ли котенок пищит, то ли ветер так врывается в водосточную трубу… Выскочила она из теплого дома да чуть и не обмерла от неожиданности, ткнувшись ногами во что-то мягкое, лежащее под самой дверью, отчаянно шевелящееся и пищащее. И глазам своим не поверила – завернутый в плохонькое одеяло младенчик уже практически выпростал из него свои ручки-ножки и отчаянно шевелил ими под осенним холодным дождем, надрываясь от плача. Схватив неумело ребенка, она быстро занесла его в дом, так и представ навсегда перед изумленными родственниками странной картинкой – изнеженная красавица-любимица Лялечка с ребенком на руках.