Читать книгу "Дом для Одиссея"

Лиза лихо припарковала машину за знакомым уже сарайчиком и, откинувшись головой на спинку сиденья, прикрыла на минуту глаза. Ей отчего-то вдруг стало смешно, словно увидела себя в этот момент со стороны: неужели она, известный в городе адвокат, прячется в старом дворе за убогим сарайчиком? И неужели она, такая ухоженная, красивая, успешная Лиза Заславская, приехала сюда, чтобы плебейски подглядывать за мужем, смотреть из окна машины, как он выйдет гулять с двумя какими-то маленькими оборвышами. У нее что, других дел нет, более достойных? Конечно же, есть. И желающих заменить Лёню на его месте тоже, в общем-то, хватает. Так чего же она опять взяла и приперлась сюда, словно неизвестной силой ведомая? Смешно, ей-богу.

Ждать на сей раз пришлось очень долго. Уже темнеть начало, а Лёня с близнецами на прогулку так и не выходили. Может, их вообще дома-то нет? Она долго вглядывалась в начинающие кое-где вспыхивать электрическим светом окна серой пятиэтажки, пытаясь определить, за каким находится новое Лёнино пристанище. Ничего так и не определив, она собралась было повернуть ключ зажигания, чтоб убраться отсюда восвояси, как дверь подъезда, гулко бухнув, открылась, выпустив из себя знакомого уже мальчишку – Бориса, наверное. Потому что именно Борис в прошлый раз был обряжен в черную мешковатую и явно для него великоватую старенькую курточку с чужого плеча. А тот, который Глеб, наоборот, был одет в маленькое кургузенькое серое пальтецо, и худенькие ручки торчали из рукавов так смешно. Странно даже, почему они так одеты – близнецов вроде всегда стараются одеть одинаково? Этот мальчишка, Борис который, в черной курточке, пулей помчался на детскую площадку, держа в руке знакомый пистолет, и вдруг, на всем бегу запнувшись о торчащую из земли ржавую железяку, полетел носом в землю – Лиза даже вскрикнула от неожиданности, прикрыв ладонью рот. Ничего себе – убился парень. Так же вскрикнул, наверное, и Лёня, вышедший из подъезда вслед за ним и вторым мальчишкой, и бросился к нему со всех ног. Подняв с земли зашедшегося криком Бориса, он как-то совсем бестолково прижал его и начал покачивать из стороны в сторону и трясти неловко, словно от этой тряски парень должен был враз взять и успокоиться. «Господи, и не видит даже, как у него кровь носом хлещет!» – испуганно наблюдая из машины за всем этим безобразием, подумала Лиза. Потом, не выдержав истошного мальчишечьего крика, решительно выскочила из машины и бросилась Лёне на помощь:

– Не держи его так, нельзя! У него же кровь! Под холодную воду надо! Быстрей!

Лёня ошарашенно уставился на нее, словно она была ведьмой из подземелья, и, оторвав от себя Бориса, взглянул ему в лицо. И потерялся совсем, полез дрожащей рукой в карман – платок носовой искать, наверное. Лиза, достав свой, тут же протянула его и смотрела потом испуганно-брезгливо, как он пытается приложить этот платок к разбитому мальчишечьему носу, отчего Борис окончательно зашелся криком, изогнувшись дугой в Лёниных руках. Лиза видела, как тот растерялся. Еще бы, тут любой растеряется. И ничем помочь тоже не могла. Ну не могла она взять из его рук платок и сама притронуться к этому детскому запрокинутому личику с перемешанными на нем в один комок кровью, слезами и соплями. Не могла, и все. А почему – черт его знает. Видно, нет в ней никакого такого женско-материнского инстинкта все-таки.

Снова с силой прижав к себе плачущего малыша, Лёня быстро пошел в дом. Глеб испуганно трусил рядом, вцепившись ладошкой в полу его куртки и с настороженностью оглядываясь на Лизу, которая тоже двинулась вслед за ними – не могла же она оставить мужа один на один с этими слезами и соплями, в самом деле. Вслед за ними она вошла в крошечную квадратную прихожую и остановилась в нерешительности, оставшись одна: Лёня с орущим Борисом на руках скрылся в ванной, туда же рванул Глеб. Было слышно, как льется вода из крана, как Леня бормочет что-то ласково-невразумительное, как потихонечку успокаивается ребенок, перейдя в своем плаче на другие, более высокие и жалобно-подвывающие нотки. Вскоре оттуда выскочил недовольный Глеб, отправленный восвояси, по всей видимости, чтоб под ногами не путался. Усевшись на низенькую скамеечку, он начал деловито стаскивать с себя красный резиновый сапог, ухватившись за его грязную подошву руками. Сидел, пыхтел, косо взглядывая на гостью, намекая будто – помогла бы хоть, что ли, тетка. Чего тут без дела-то стоять. Лиза, улыбнувшись, наклонилась к нему, протянула руку:

– Давай сюда ногу. Я буду тянуть, а ты держись. Ага?

Глеб молча протянул одну ногу, потом вторую. Лиза, увидев на теплых чистеньких носочках ребенка аккуратные, прошитые тонким нежным стежком заплатки, то ли умилилась, то ли удивилась на такое тщательное рукоделие – и не лень же кому-то было. Сняв сапоги, Глеб, громко и сердито сопя, начал тут же копошиться с пуговицами своего бедненького пальтеца.

– Помочь? Давай расстегну, – снова наклонилась Лиза. – Ты ведь у нас Глеб, да? Я правильно запомнила?

– Да. Я Глеб. А Борис там, – махнул он в сторону ванной. – А ты, тетя, кто?

– Я? – опешила Лиза. – А я никто. Просто так.

Из ванной в узенький коридорчик вышел Лёня, держа на руках все еще всхлипывающего Бориса. Бегло взглянув на Лизу, снова удивился-испугался будто, потом буркнул себе под нос:

– Проходи, чего стоишь.

Лиза быстро стянула с себя пальто, прошла за ним в комнату. И остановилась, оглядываясь кругом в некоей нерешительности – она такое раньше только в кино и видела, в старых послевоенных фильмах, которые любила смотреть бабушка, прямо один к одному. Вон старенький замшелый коврик с лебедями провис уныло над продавленным допотопным диваном с круглыми валиками по краям, вон скатерть на круглом столе ажурная и желтая от старости – бумазейная, как говорила бабушка, а вон – о господи, чудо какое! – оранжевый абажур с длинными кистями, достающими почти до самого стола. Не комната, а декорация съемочной площадки для фильма про жизнь из сороковых годов. Самое время появиться какому-нибудь артисту Кадочникову в военной форме с портупеей или той же талантливой Серовой в платье с огромными валунами-плечиками. А стены, боже мой! Они в комнате были выбелены известью – по-настоящему, с нежной голубизной, и даже пачкаются, наверное, если к ним прислониться. Она даже руку протянула и пальцем провела по стене для достоверности – действительно…

– Стало быть, ты сейчас здесь живешь?

– Да, – тихо проговорил Лёня, усаживая Бориса на диван рядом с Глебом. – А что тебе не нравится?

– А хозяйка этого всего антиквариата где?

– Алина у нас в больнице. Да, мужики? А мы тут без мамы хозяйничаем как умеем.

– Понятно. А она кто, Лёнь? Почему живет в такой бедности?

– Как это – кто? – пожал плечами Лёня. – Обыкновенная женщина. Как все. Молодая. Больная только очень. И еще – она вот их мать, Бориса и Глеба.

– И что? Ты ее любишь, да?

– Я не знаю, в каком смысле ты сейчас про любовь спрашиваешь. Ты о чем, о сексе-страсти говоришь?

– Да в обыкновенном! В каком еще можно про это спрашивать? Ты ушел от меня к другой женщине, значит, ты ее любишь больше меня. То есть меня разлюбил, а ее полюбил. Так?

– Не знаю. Я как-то вообще про это не думал. Не до того было. Господи, ерунда какая эти все твои любишь – не любишь, плюнешь – поцелуешь. Алина очень больна. И ей нужна моя помощь. Срочно. Необходима просто.

– Так. Погоди, Лёнь, что-то я не совсем тебя понимаю, – вдруг разозлилась Лиза и никак не могла совладать с собой. Понимала, что не место и не время, в общем, для выяснения отношений, но вдруг ее понесло. Знала за собой такой недостаток – попадала иногда «вожжа под хвост», как говаривала, бывало, в сердцах Татьяна. – Что значит, больна? А ты что у нас, врач? Ну, я понимаю, человеку материально помочь можно, это дело святое. Или как-то еще свою сердечность-сочувствие проявить. Но уходить сюда жить – зачем? Это же глупо! Все твои дурацкие фантазии! Результат мучительных рефлексий. Глупо, глупо.

– Лиза, ты сейчас зачем пришла? Стыдить меня? Я прошу, не надо, пожалуйста. Мне и без твоих пламенных речей тошно. Я вообще, можно сказать, в полном отчаянии!

Что-то насторожило Лизу в его голосе. Да и вообще, если честно, вроде как и не Лёнин это был голос. Другого мужика какого-то, действительно в жизни отчаявшегося, и не из-за какой-нибудь там богемной глупости вроде одиннадцатого места на конкурсе имени Чайковского, а отчаявшегося по-настоящему, с настоящим страданием да горькой подругой-безысходностью об руку. Ей вдруг стало стыдно. Как накатившая только что острая злость, такой же нестерпимый стыд прошел по ней скорой волной, перехватившей горло в судорожном спазме. С трудом глотнув воздуху, она только спросила очень тихо – шепотом почти:

– А что с ней такое?

Лёня покосился на притихших, сидящих на диване, как два крепких грибочка, мальчишек и произнес тоже тихо, так, что услышала его только Лиза:

– У нее врожденный и серьезный сердечный порок. Операция срочная нужна, да наши медики не берутся. Говорят, раньше надо было делать. А теперь только в Москву надо ехать, в кардиологический центр, там еще могут помочь. У наших какого-то там оборудования нет.

– Так пусть едет! В чем дело-то?

– Ну да, сказать легко. Ты знаешь, каких это денег стоит? У меня таких нет, а у нее тем более. Я хотел ссуду в банке оформить, да надо справки всякие собирать, они еще и залог требуют…

– Господи, так давай я дам!

– Чего дашь?

– Денег! Сколько нужно, говори! Ну?

Лёня моргнул растерянно и уставился на нее долгим, даже немного туповатым взглядом, словно спросила она сейчас у него о чем-то очень сложном и для простого ответа неразрешимом. Потом растерянно улыбнулся и переспросил:

– Ты что, и впрямь хочешь операцию оплатить? А ты не шутишь?

– Господи, разве этим шутят? Ну, ты даешь. Я понимаю, что ты меня всегда за бабу очень циничную держал и где-то даже и прав был, может, но сейчас просто не тот случай.

– Ну да, ну да, – продолжая так же виновато и растерянно улыбаться, быстро и благодарно закивал он головой и сразу стал похож на неприкаянного китайского болванчика, с которым Лиза любила играть в детстве. Тронешь слегка за голову, а он кивает и улыбается, кивает и улыбается. Да, совсем другим стал здесь ее Лёня. Она его таким жалким и не знала никогда. Но чего уж греха таить, вся эта теперешняя его жалкость – и Лиза понимала это распрекрасно – очень на самом деле дорогого стоила. А вот интересно, если б она вдруг заболела чем-нибудь серьезным, стал бы он так убиваться по этому поводу? Или нет? Скорее всего, нет. Потому что такие, как она, в поддержке не нуждаются. Такие, как она, сами находят для себя средства для решения проблем. Потому что они сами эти средства зарабатывают. Вернее, имеют здоровую возможность их заработать.

– В общем, ты завтра узнай, куда и сколько надо перечислить, и сразу позвони мне. Я все тут же сделаю. И пусть она едет на свою операцию.

– Лиза… Ты… Спасибо тебе, конечно.

– Да ладно! – махнула она в его сторону, поморщившись. – Чего я, зверюга подколодная, что ли? Мог бы и сам догадаться попросить, а не ждать, когда я сюда вломлюсь.

– Спасибо, спасибо, Лиза. Я и не предполагал, что ты так вот можешь.

– Да ты вообще меня не знал. Вернее, не захотел узнать. Взял и комплексанул сдуру – игрушка он, видишь ли. Вот и Алину сам себе выдумал.

– Я ее не выдумал. Она есть. Она существует. И ей действительно сейчас нужна моя помощь. А теперь выходит, что и твоя тоже.

– Ладно, пойду я. Буду ждать завтра твоего звонка. Я так поняла, что чем быстрее она в Москву попадет, тем лучше. До связи.

– Погоди, я тебя провожу! Темно уже, а там на лестнице лампочки нет…

В следующий момент Лиза и сама не поняла, что случилось. Только они двинулись в прихожую, как маленькая квартирка огласилась таким диким ревом-воем спрыгнувших с дивана и бросившихся к Лёне мальчишек, что у нее тут же сердце провалилось куда-то в желудок и никак не хотело возвращаться на свое законное место. Потому что смотреть, как маленькие цепкие лапки-ладошки судорожно впиваются в его руки, как в плаче мелко-мелко дрожат-трясутся детские губы, не выдержит ни одно сердце, даже самое что ни на есть цинично-адвокатское. Так теперь и будет оно, бедное, прятаться от всего этого в желудке, наверное. И еще – она вдруг увидела себя глазами этих мальчишек: пришла вся такая красивая, ухоженная, хорошо одетая, сытая, злая тетя и пытается увести от них Лёню. Их Лёню: няньку, опору, на сегодняшний день единственную связь с умирающей в больнице матерью.

Лиза трусливо выскочила в прихожую, быстро просунула руки в рукава пальто, огляделась в поисках сумки. Потом осторожно выглянула, поймала Лёнин взгляд и покрутила выразительно несколько раз пальцем по воздуху – позвони, мол, завтра, обязательно.

На следующий день Лёня действительно позвонил. Прямо с утра. И Лиза сделала все быстро и деловито, как, впрочем, всегда и все делала. Работы в этот день навалилось много – все запустила со своими семейными проблемами. И судебные разбирательства были назначены, и сроки по всяким важным бумагам тоже подпирали – успевай поворачивайся! Она и поворачивалась, и выкручивалась, и сосредоточивалась, и думала, и беседовала, и выступала с речью. А что делать – адвокатский хлеб не из легких. Тут проворонишь, там проиграешь – и на обочине останешься. Казалось бы, некогда ей и скучать-то. А вот поди ж ты – через неделю снова так затосковала – хоть умирай! Не хватало ей Лёни, и все тут. И дом был без него пустым и неприютным, и камин не грел, и Татьянина еда была безвкусной, и даже рояль, казалось, злобно пучился на нее своей вынужденной молчаливой неприкаянностью. Не принимала Лиза никак эту на голову свалившуюся данность, эту «новую любовь», появившуюся в Лёниной жизни. Думалось все время – вот сейчас она, эта Алина, сделает операцию, вылечится от болезни, и что дальше-то? Станет и дальше жить-поживать с ее мужем да растить своих детей, Бориса и Глеба? В бедности, но в гордости? А что, и станет, многие так живут, и ничего!

Промаявшись таким образом две недели, Лиза не выдержала и снова поехала в тот старый двор, прикупив по пути для Бориса и Глеба подарков – вкусной детской еды и игрушек. Подождав их немного в привычном укрытии, она, взяв в руки пакеты, решительно поднялась в квартиру – некогда ей тут, понимаете ли, часами по-шпионски сидеть да из-за голубятни выглядывать.

Лёня с мальчишками был дома: выглянул из ванной, провел мокрой красной рукой по волосам, откидывая их назад, улыбнулся Лизе грустно:

– Привет. Проходи, я сейчас, только прополоскать осталось. Подождешь?

– Конечно. Мы вот пока с Борисом и Глебом подарки разберем.

Лиза прошла в комнату, вывалила перед ними на диван все купленное игрушечно-съестное хозяйство. Мальчишки смотрели на все эти богатства молча и будто сжав зубы, испуганно прижавшись друг к другу, как красные партизаны на расстреле.

– Ну? Что же вы? – пыталась растормошить мальчишек Лиза. – Это же все вам, подарки! Вот, смотрите, жвачка, трансформер интересный, а вот киндер-сюрпризы. Посмотрим, что там, внутри?

– Это же яйца, тетя, – снисходительно удивившись ее взрослой глупости, проговорил Глеб, слегка выступив вперед. – Их надо сначала сварить, а потом уже расколупывать! А внутри у них белток и желток!

– Надо правильно говорить – белок, а не белток! – совершенно серьезно поправил его Борис. И тоже, выступив вслед за братом на шаг вперед, проговорил, окончательно введя гостью в состояние ступора: – Тетя, а зачем вы яйца в яркую бумажку обернули? Чтоб красиво было?

Лиза молча протянула руку, сорвала с одного из «яиц» красивую обертку и разделила шоколадную основу на две половинки, вытащив оттуда маленькую желтую коробочку. Потом раскрыла ее, достала оттуда крохотную игрушку и протянула ее Борису. Потом так же протянула каждому по половинке от разломленного яйца. Сил на объяснения этого чуда у нее просто не осталось, и говорить не могла – от жалости очень больно стало и основательно сжалось горло. Правда, она быстро пришла в себя. Даже увлеклась слегка, распаковывая вместе с вошедшими во вкус Борисом и Глебом остальные «сюрпризы» – мальчишки повизгивали от восторга, открывая эти коробочки. Много ли малому ребенку для счастья надо? Подумаешь – коробочку открыть. Дальше по ходу дела выяснилось, что чупа-чупсов они тоже никогда не пробовали. И чипсов. И творога «Растишка». А жвачка ребятам вообще не понравилась – они все норовили ее проглотить, как ириску. И удивлялись Лизиным объяснениям, что ее полагается просто жевать, и все. Зачем тогда жевать-то, если проглотить нельзя? Вот глупая какая тетя, ей-богу.

Закончивший постирушки Лёня молча наблюдал за ними со стороны. Поймав в какой-то момент ее грустно-удивленный, полный настоящего отчаяния взгляд, только и развел руками – так, мол, в жизни бывает. Потом, мотнув головой в сторону кухни, спросил:

– Чаю хочешь?

– Хочу, – поднялась ему навстречу Лиза. – Давай, пои меня чаем, хозяин. А то у меня от всего этого уже в горле пересохло. И покрепче, пожалуйста, сделай. А может, лучше кофе предложишь, а?

– Кофе в этом доме не держат. Им здесь сроду и не пахло. Не потому, что дороже чая, а потому, что сердечникам не положен.

– А… Что ж, понятно.

– Пойдем на кухню.

– Что ж, пойдем.

Лёня молча налил чаю в большую неуклюжую фаянсовую чашку и поставил ее перед Лизой. Потом подумал и достал из шкафа такое же неуклюжее блюдце, торопливо подсунул его под чашку. Гостья сидела тоже молча, смотрела в окно на старый двор, весь утыканный зеленоватыми, такими же неуклюжими тополиными стволами. Потом положила на покрытый голубой веселенькой клеенкой стол красивые ухоженные руки и тихо подняла глаза:

– Лёнь, а почему они такие? Даже про жвачку не знают. Ты что, им не покупал никогда гостинцев, что ли?

– Почему? Покупал. Молоко в основном, фрукты, хлеб, муку, яйца. Да на что моей зарплаты хватало, то и покупал. Половина, конечно, на лекарства уходила. Я ведь человек не очень обеспеченный. Я, как Алина, по сути. Просто был твоим нахлебником. Согласись, не мог же я у тебя денег брать на их нужды? Это было бы уж совсем по-свински. А своего у меня и нет ничего. Все твое: и кров, и хлеб, и одежда. Даже музыку ты заказывала. Так что я такой же бедный, как и Алина. И тоже больной. Только у нее болит сердце, а у меня – самолюбие. Мы одного поля ягоды. И выходит, нужны друг другу.

– А ты давно сюда приходишь?

– Нет. А вообще, как посмотреть. Год – это давно или недавно?

– Ничего себе! Конечно, давно. И что, она так всегда и болела?

– Ну да.

– А что врачи говорят? Поможет операция?

– Вообще-то должна, конечно. Только до нее еще как-то добраться надо, до операции.

– В смысле? Она что, до сих пор не уехала?

– Нет.

– А почему?

– Ее сопровождать некому. Это надо обязательно, понимаешь? Да и сама она боится.

– Что значит – боится? А здесь умереть не боится?

– Лиза, ты просто не совсем понимаешь, может. Она так измучена болезнью, что у нее апатия ко всему появилась, странное какое-то равнодушие. Лежит и в потолок смотрит. Главное, говорит, чтоб он на меня не свалился. Ее надо поднимать и везти, а иначе она с места не сдвинется…

– Ну так вези! – громко, в сердцах проговорила Лиза. – В чем дело-то?

– Да как? – так же сердито-отчаянно ответил Лёня, по-бабьи хлопнув себя по бедрам. – С кем детей-то оставлю? Я даже к маме своей сунулся, но ты же ее знаешь.

О да, маму его Лиза действительно знала распрекрасно. Еще будучи Лизиной клиенткой, эта эгоистичная и глупая женщина намучила ее претензиями достаточно, затеяв долгий процесс по разделу имущества с Лёниным отцом, добрым и симпатичным скрипачом родом из тех самых «голубых кровей», из остатков былого дворянства. Процесс тогда так ничем и не закончился – отец подписал в конце концов нужную бумагу, в которой официально отказался от своей законной доли в пользу бывшей жены, то есть Лизиной клиентки, все тогда и совершилось. Вроде как радоваться надо было, однако Лиза помнит, осталась у нее после всего этого дела жуткая досада. И не досада даже, а легкое омерзение какое-то. И любовь к сыну капризной клиентки осталась. Похоже, что навсегда.

С Борисом и Глебом Лёнина мать не осталась бы ни при каких обстоятельствах, хоть земля под ногами разверзнись да небо над головой тресни. Она и сына-то своего старшего из жизни сумела вычеркнуть, огромный такой жирный крест на нем поставила, потому как не оправдал он материнских надежд и не стал известным пианистом с мировым именем. Она так об этом мечтала, чтоб непременно с мировым, а он не смог… Поэтому, обозвав Лёню жалким неудачником, только и способным жениться на женщине, которая старше на шесть лет, устранила его из своей жизни навсегда. Лиза, конечно же, мысленно возблагодарила ее за это, потому как, тесно общаясь с такой свекровушкой, надо было всячески измудряться добывать из себя лишние силы, волю да терпение. А они при напряженном умственном труде совсем не лишние. Да сам Лёня тоже материнским отказом-презрением не особо уж удручался. И даже, как Лиза догадывалась, где-то радовался. Только младшего братишку ему было искренне жаль. Тот в свои пятнадцать уже подавал большие надежды как очень талантливый скрипач, и мама отдавала ему все силы. Так что само собой выходило, что нянькой Борису и Глебу она никакой быть не может. А это значит, что…

– Ладно, поезжай сам. Вези в Москву свою Алину. А я с детьми посижу.

– Ты?!

– А что такое? Я не справлюсь, по-твоему? Или я их съем? Или что-то ужасное делать заставлю?

– Да нет. Не в этом дело, конечно…

– А в чем?

– Лиза, но это же несовместимо. В голове не укладывается! Ты – и дети. Тем более чужие. Это же, прости меня, конец света! Нонсенс какой-то!

– Да пошел ты знаешь куда? – обидевшись, со слезами в голосе крикнула Лиза. Она и в самом деле чуть не расплакалась, но вовремя взяла себя в руки, проговорив тихо и горестно: – Вот почему, почему ты все время обидеть меня норовишь? И так у тебя это ловко получается, как ножом в спину… Почему ты ко мне так жесток, Лёня? Или считаешь, что от меня любая обида может отскочить и рассыпаться, как от стенки горох? Зря так думаешь.

– Да я вовсе не хотел тебя обидеть, что ты! Я хотел сказать, что… Что… – загорячился в ответ Лёня, пытаясь лихорадочно подобрать простые и необидные для своих объяснений слова. – Хотел сказать, что ты просто… Другая…

– Да ладно! – махнула на него рукой раздраженно Лиза. – Знаю я, что ты хотел сказать! Что я никогда раньше не говорила о детях, да? Что не хотела иметь своего ребенка? Что слишком занята профессией, чтоб думать обо всем этом? Это ты хотел сказать?

– Ну, нет… Хотя, в общем…

– А ты знаешь, почему я их не хотела? Просто потому, что у меня их быть не может, вот почему! Не смогу я родить никого и никогда! По обыкновенным и пресловутым физиологическим причинам не смогу, и все!

– Лиза, я же не знал. Ты никогда не говорила…

– А самое обидное знаешь что? Всего неделю назад мы с Варварой взяли и придумали выход из этого положения. Если б ты не ушел, мы бы смогли с ее помощью родить ребенка.

– Ну, что теперь поделаешь, Лиза, дорогая… Значит, не судьба, наверное!

– Значит, так. Ты прав. Ладно, поговорили на тяжелую тему и хватит. Детей я прямо сейчас с собой заберу. Чего тянуть-то?

Она решительно встала и быстро вышла из кухни в комнату, присела на корточки к сидящим на полу Борису и Глебу, с самозабвением катающим вокруг себя маленькие машинки и отключившимся в этот миг от всего земного и вокруг происходящего. Глеб вдруг взглянул на нее испуганно, моргнул белесыми ресничками и пропищал потерянно:

– Тетя, а вы когда домой к себе пойдете, машинки с собой заберете, да?

– А давайте мы, ребята, так поступим: я заберу машинки вместе с вами. Все вместе ко мне домой и поедем – и вы, и машинки.

Близнецы озадаченно уставились на нее одинаково расширенными глазами, изо всех сил прижимая сокровища к груди. Потом переглянулись быстро и настроились пореветь от таких странных тетиных непоняток – чего это она говорит такое!

– Ну, ты, Лиза, даешь! Воспитательница Макаренко! – пришел на помощь вошедший вслед за ней в комнату Лёня. – С ними нельзя так. Им надо только правду говорить, они все прекрасно понимают.

Так же как и Лиза, присев рядом на корточки, он положил ладони на белобрысые темечки близнецов, повернул их головки к себе:

– Слушайте сюда, мужики. Тут такое дело. Надо маму в другой город на операцию везти, чтоб она выздоровела. Вы ж понимаете… Можно я ее отвезу? А?

Борис и Глеб одновременно мотнули под Лёниными руками головами, соглашаясь. Потом снова уставились на него доверчиво и послушно, ожидая дальнейших объяснений.

– А вам оставаться одним дома нельзя. Вы кашу варить умеете? Нет. Дверь закрывать умеете? Нет. В магазин за молоком ходить умеете? Нет. Так что по всем раскладам выходит, что надо вам ехать к тете Лизе в гости.

– А она умеет кашу варить?

– Тетя Лиза-то? Кашу? Я думаю, умеет. Тетя Лиза, ты умеешь кашу варить? – совершенно серьезно обратился он к Лизе.

– А то! Всю жизнь только этим и мечтала заниматься! – глядя Лёне в глаза, так же совершенно серьезно ответила Лиза. Даже слишком серьезно и даже где-то с вызовом, будто огрызаясь таким образом на его «воспитательницу Макаренко». – Уж эту проблему решу как-нибудь. Голодными в любом случае не останутся.

– Да ты не обижайся, – примирительно улыбнулся Лёня. – Я и в самом деле ни капельки не хотел тебя обидеть! Я все прекрасно понимаю. И безумно за все благодарен. Вообще, у меня такое чувство, будто заново с тобой знакомлюсь.

– Спасибо на добром слове. Ты знаешь, у меня точно такое же чувство.

– Тетя, а тебя Лизой зовут, да? – перебил их обмен любезностями Глеб. – А у тебя в доме комната большая? Мы все в ней поместимся? А кухня есть?

– У тети Лизы в доме много комнат, ребята. Всем места хватит, – весело повернул к нему голову Леня.

– Как это, много комнат? Так ведь не бывает, – недоверчиво проговорил Борис, тоже вступая в интересный разговор. – Вот в больнице, где мама лежит, много комнат, я видел. А в обыкновенном доме только одна комната.

– А у тети Лизы еще и лестница есть, самая настоящая. На которой прыгать можно. А еще живой огонек в стене – камин называется. В него дровишки подкладываешь, и он горит. И лужайка вокруг дома – на ней можно в футбол играть. А в доме тетя Таня живет, которая такие булочки печет – просто ум отъешь.

– Ладно, чего словами рассказывать? Неинтересно же! Надо все глазами глядеть, правда? Так что одевайтесь, поехали! – решительно поднялась Лиза.

– Прямо сейчас? – испуганным хором спросили мальчишки и уставились на Лёню, ожидая его решения.

– Лиз, погоди, я хоть одежонку какую с собой соберу.

– Да не надо ничего! Все сама куплю. И до машины нас не провожай, ладно? Мы сами…

– А мы что, тетя Лиза, прямо на настоящей машине поедем, да? – с радостным придыханием спросил Глеб, просовывая руки в рукава своего кургузенького пальтеца. – Прямо с настоящим рулем? И с колесами? По-настоящему поедем, по большой дороге?

– Ну да, по-настоящему, – растерянно подтвердила Лиза, торопливо отгоняя от горла противный слезный комочек, приготовившийся засесть накрепко, как давеча после не опознанных близнецами игрушек в виде киндер-сюрпризов, или Глебовых «яиц, обернутых в яркие бумажки».

– Как здоровски! Ура! Мы поедем на настоящей машине! – запрыгали близнецы в маленькой прихожей, мешая ей одеться.

Лёня молча смотрел на них, улыбаясь грустно. Потом присел, поправил на шее Бориса клетчатый шарфик, поднял воротник пальто у Глеба. Прижав их к себе руками, замер на полминуты, закрыв глаза, потом проговорил тихо:

– Слушайтесь тетю Лизу, мужики, ладно? Она хорошая, очень хорошая.

– Ладно, не подлизывайся! – сглотнув прорвавшийся таки к горлу комок, решительно проговорила Лиза. – И давай сейчас же дуй за билетами! Чтоб к утру духу твоего вместе с Алиной в городе не было! Понял, папашка Макаренко? Пошли, ребята.