Читать книгу "Дом для Одиссея"

– Тетя, а чего ты плачешь? – тихо спросил ей в ухо Глеб. – Тебя обидел кто-то, да?

– Нет, Глебушка, я вовсе и не плачу.

– А у тебя по щеке слеза бежит. И прямо мне за ухо стекает. Щекотно.

– Тетя, у тебя волосы мандаринкой пахнут, – в другое ухо прошептал Борис. – Такие вкусные эти мандаринки, нам мама на Новый год покупала.

– А от вас земляничным вареньем пахнет и арбузом.

– Ой, так мы сегодня арбуз ели! – радостно сообщили близнецы, дружно вырвавшись из ее объятий. – Нам тетя Таня арбуз давала, и мы много-много съели! Мы за ним в магазин все вместе ходили! Она еще сказала – ночью опрудитесь. Тетя Лиза, а как это – опрудитесь?

– Да господи! – рассмеялась Лиза. – Это значит всего лишь – описаетесь. И больше ничего и не значит!

– А-а-а… Нет, мы никогда не писаемся. Нас мама давно еще попросила, чтоб мы в кроватки не писались, потому что ей стирать трудно, – важно и деловито объяснил Глеб, выставив вперед маленькую ладошку. – Мы и у вас тоже писаться не будем. Ладно?

– Ладно.

– А еще мы сегодня прямо по травке прыгали! – нетерпеливо перебил брата Борис. – У вас тут такая травка красивая растет! А в обед нам тетя Таня курицу давала! Так вкусно! Она ее из шкафа такого горячего достала, прямо целиком. И можно было съесть, сколько хочешь! Мы прямо от пуза объелись.

– Ой, какие вы у меня молодцы оба! А что это мы тут сидим-то, скажите? У нас же там в прихожей целое богатство свалено.

И они устроили себе в этот вечер большой разбор подарков с визгом, криком, смехом и баловством. Лиза сначала веселилась от души, наблюдая за забавными проявлениями детского восторга, а потом сама включилась в это единое поле радости, даже искренне раздосадована была, что не догадалась и себе прикупить какой-нибудь велосипед на пару с роликами. Мальчишки, однако, ее от души успокоили:

– Да мы дадим тебе покататься! И роликов дадим, и велосипеда… А хочешь, прямо сейчас бери!

Увлекшись, Лиза и не заметила долгого отсутствия Татьяны и очень удивленно на нее уставилась, когда та нарисовалась в дверях полностью одетая, строго повязанная черным платочком и с чемоданом в руках.

– Тань, ты чего? – моргнула растерянно. – Куда на ночь глядя? Да еще с чемоданом.

– Там гостинцы, – пояснила Татьяна, показав глазами на чемодан.

– Какие гостинцы?

– В деревню я к себе поехала, Лизавета. Надо мне. Сестра Настена вчера померла, Сашка вот телеграмму принес.

– Погоди, Тань. Как это – в деревню? А я? А мы? Как без тебя-то? – жалобно проговорила Лиза, поднимаясь с ковра на ноги. Близнецы тоже примолкли испуганно, снова сдвинулись дружненько головами и сплелись ручками, словно защищая друг друга от наступающих проблем.

– Не знаю, справишься как-нибудь без меня. Няньку наймешь, что ли. А Настену все равно хоронить надо, тут уж ничего не попишешь. Некому ее хоронить-то, получается. Мужик пьет, дети еще не самостоятельные. Вот и получается, что надо ехать. Ты уж извини меня, Лизаветушка.

– Ну да. Конечно. Я понимаю. А ты надолго, Тань?

– Да думаю, дня за три-четыре обернусь. Ничего, не помрете. Еды там много всякой наготовлено, так что голодать не придется. Ну, бывайте.

– Тань! Да как же, у меня же судебные заседания назначены! Я что, с ними туда пойду? – показала она рукой на притихших близнецов, понимая, что гласит сейчас, как тот самый вопиющий в пустыне – так же отчаянно и без толку.

– Придумаешь чего-нибудь. Ты баба умная, изворотливая. Ну ладно, некогда мне тут с тобой. На поезд опоздаю.

– Давай я тебе хоть такси вызову.

– Вот еще, нашла барыню! Сроду на ваших такси не разъезживала! Сама доберусь, не переживай!

Татьяна махнула последний раз рукой и тут же скрылась в прихожей, а через минуту хлопнула, за ней закрываясь, входная дверь, заставив Лизу с детьми вздрогнуть и переглянуться испуганно.

– Вот так вот, мальчишки, и бывает, – развела она руками и постаралась изо всех сил улыбнуться беззаботно, и произнесла тихо: – Инициатива, она, знаете ли, всегда наказуема.

– Тетя, а что это – иници…ци…

– Инициатива-то? А это, ребятки, такая большая глупость, которую иногда совершают взрослые тети, а потом сами себя за это ругают.

– И их потом еще наказывают за это, да?

– Да, ребятки, очень сильно наказывают. Ну ладно, давайте не будем о плохом. Права тетя Таня, придумается что-нибудь. Завтра и придумается. Пойдемте лучше ужинать, а то я проголодалась что-то. От стресса, наверное.

– А что это – стресс?

– Стресс? А это, ребятки, человечек такой маленький с молоточком, который внутри нас живет да молоточком своим и стучит периодически то по сердцу, то по голове, а то иногда и по печени.

14

Следующим утром, однако, Лизе ничего такого не придумалось. Да и не могло по той простой причине, которую заранее тоже никогда не предугадаешь – гости вдруг взяли и разболелись. Захныкали, затемпературили, отказались даже от любимой своей утренней овсянки с молоком. Всклокоченная, перепуганная нянька, известный в городе адвокат Елизавета Заславская, носилась в пижаме по гостиной, прижимая телефонную трубку к уху, и последними словами ругалась с диспетчером «Скорой помощи», терпеливо убеждающей ее, что машина по Лизиному вызову выехала еще два часа назад и застряла где-то в многочисленных городских пробках, что мамаша зря так сильно нервничает и волнуется, надо успокоиться и терпеливо ждать. Мальчишки, поджав под себя ножки, сидели перед ней на диване с кислыми капризными рожицами, по очереди подхныкивая. Личики раскраснелись, мутноватые от температуры глазки смотрели скорбно и по-взрослому страдальчески.

– Где? Где болит? – то и дело бросалась к ним Лиза, опускаясь перед диваном на колени и хватая их за горячие ручки-ножки. – Горлышко болит, да? Ну, покажите, где болит…

На зов подъехавшей машины «Скорой помощи» она бросилась сломя голову, пулей пронеслась через двор к воротам и с раздражением наблюдала, как неторопливо и вальяжно идут по гравию дорожки два молодых медика, помахивая своими драгоценными чемоданчиками. Лиза первая взлетела на крыльцо и стояла на верхней ступеньке, лихорадочно суча ногами и помахивая им рукой – давайте, давайте, мол, пошустрее…

– Мамаша, вы чего нервная такая? – хохотнул, проходя мимо, один из медиков. – Возьмите себя в руки немедленно, все будет хорошо с вашими детьми. А то можем и укольчик вколоть для успокоения… Хотите?

– Я не нервная! Я просто боюсь так! – попыталась заискивающе улыбнуться Лиза.

– Ну? Что у нас случилось, пацаны? – присаживаясь на стульчик, приветливо обратился молодой врач к забившимся в угол дивана близнецам. – Сейчас посмотрим…

Лиза, трясясь так, что зуб на зуб не попадал, виновато стояла в сторонке и прижимала ладони к горящим щекам. И боялась самого худшего. Господи, как долго этот молодой наглый медик их осматривает.

– Ну что ж, ничего страшного, мамаша. Ветрянка у них. Температуру собьем, болячки потом зеленкой мазать будете.

– И все?

– Ну да. А что вы еще хотите? В детскую поликлинику сообщим, потом к вам врач придет. Фамилию скажите.

– Чью фамилию? Мою?

– Детей, господи.

– Ой, а я не знаю.

– Как это? – уставился на нее врач. – А кто знает? Это что, не ваши дети?

– Нет, не мои.

– А чьи?

– Ну… Знакомой моей.

– А фамилия у этой знакомой имеется? Как мне их записать-то?

– Я не знаю ее фамилии.

– Ну, дела… А к какой поликлинике они приписаны? Тоже не знаете?

– Нет.

– Ну, так позвоните и узнайте!

– Да звонила я! Все утро звонила! Она в Москве сейчас, вместе с мужем моим. И сеть почему-то недоступна.

– Так. Ладно. Сами разбирайтесь со своими знакомыми и мужьями. И врача участкового сами вызывайте. А я так в своих бумагах и напишу, что фамилия детей не установлена. Жаропонижающее я им дал.

– Да пишите, чего хотите! – беззаботно махнула рукой Лиза. – Главное, как вы сказали, ничего серьезного не обнаружено? Господи, слава тебе!

– Ну, ветрянка – дело обычное, конечно. Но долгое и занудное, учтите. Пока все болячки не подсохнут, придется сидеть с ними дома, да еще в обнимку с флаконом с зеленкой. А вообще, они здоровые детки, хорошо перенесут. Замечательные детки. Только худосочные какие-то. Плохо кормят их, что ли? Давайте им побольше фруктов, белков всяких.

– Слышали, ребята, что дядя сказал? – весело обратилась к притихшим близнецам Лиза. – Белки будем есть! Так что овсянка ваша пока отменяется. Ура. Да я и варить ее не умею…

Проводив медиков, Лиза уселась напротив притихших мальчишек в кресло, задумалась. Ну что ж, ветрянка так ветрянка, зеленка так зеленка. Ничего страшного нет, конечно. Страшно другое – у нее на сегодняшний день аж три судебных дела к рассмотрению назначены. И надо срочно что-то придумывать. Придется просить Алексея, а что делать…

Алексей Завьялов, молодой и шустрый, набирающий силу адвокат, был ее конкурирующей стороной. Хотя они и сами не могли бы толково определить, чего в их отношениях было больше, пресловутой этой конкуренции или веселой циничной дружбы, а может, и легкого профессионально-завистливого скрытого сволочизма. Дружбы, наверное, все-таки больше, потому что не чье-нибудь другое имя, а именно это приплыло сейчас в голову. Значит, так тому и быть. Быстро порывшись в мобильнике, она весело и где-то даже чуть заискивающе проворковала в трубку:

– Алешенька, здравствуй, милый! Как давно я тебя не слышала.

– Заславская, что это с тобой? У тебя ничего не случилось? – удивленно-настороженно спросил Алексей. – Ты сроду таким голосом не умела разговаривать!

– Случилось, Алешенька! Какой ты умный, какой догадливый…

– Ладно, Елизавета, не надрывайся. Ты же знаешь, меня комплиментом не купишь. Я дороже стою. Так что там у тебя произошло, говори!

– Алешенька, мне очень нужна твоя помощь! У меня на сегодня три дела назначено, а я в суд ну никак не могу прийти! Может, возьмешь, а? Гонорар, естественно, весь твой! С клиентами я этот вопрос улажу.

– А что, дела дохлые? Ты хитришь так, да, Заславская? Что-то не пойму…

– Ой, ну что тут понимать! Говорю же, не могу сама!

– Так помощника своего отправь!

– Да не могу помощника! Завалит он все, жалко же! Там хорошие дела, Леш. Я и правда не обманываю…

– А почему сама не можешь?

– Да мне детей не с кем оставить, Леш…

– Каких детей? – совсем растерялся по ту сторону телефонной трубки ее собеседник. – Ты, Заславская, часом, не рехнулась ли, а? У тебя ж никаких детей отродясь не было. По крайней мере, три дня назад точно.

– А теперь вот есть! – с некоторой даже гордостью произнесла в трубку Лиза, подмигнув сидящим напротив нее Борису и Глебу. – И даже двое! И даже одинаковых с лица!

– Нет, точно рехнулась. Ты где их взяла-то, мать моя случайно-доморощенная?

– Ой, долго рассказывать, Алешенька.

– Родственники подкинули, что ль?

– Нет, не родственники. И не подкинули. Они у меня по собственному, так сказать, осознанному волеизъявлению оказались.

– Да? Странно, странно. А что, оно тебе так надо, да? Что-то, знаешь, совсем на тебя не похоже. Если б кто другой еще говорил, я бы поверил.

– Ладно, давай не будем время терять! Давай приезжай ко мне, я тебе дела передам. А по пути в аптеку заскочишь, зеленку купишь.

– Чего-о-о? – удивленно протянул Алексей. – Чего купить, я не понял?

– Зеленку! Бриллиантовый зеленый раствор называется! Что, ветрянкой в детстве не болел, что ли?

– А у твоих детей ветрянка?

– Ну да.

– О господи, Заславская…

– Ладно, хватит причитать! Теряем время! Давай, мой хороший, вперед! Жду тебя с нетерпением.

Через час Алеша уже нетерпеливо сигналил у ворот. Вышел из машины навстречу – такой весь красивый, ухоженный, модно одетый, хорошо и дорого пахнущий, в меру упитанный – как тульский пряник, но с лицом сытым и наглым, и с обаятельно-стервозной смешинкой в глазах. Молодые девушки сейчас в таких пряников просто пачками влюбляются, говорят.

– Слушай, а куда ты своего слабонервного малахольного пианиста дела? – сразу огорошил он Лизу вопросом. – Вот и приспособила бы его с детьми сидеть. Все б какая-то польза была от мужика…

– А мой пианист свалил к другой бабе. Это с ее детьми я сейчас и нянькаюсь.

– Иди ты! – удивленно округлил глаза парень. – Нет, я, конечно, подозревал, что ты немного не в себе, но чтоб до такой степени! Тебе что, оно и правда надо?

– Надо, Алешенька, надо, – твердо и слегка раздраженно произнесла Лиза, чтоб отсечь дальнейшие его вопросы. – Давай я тебе лучше бумаги покажу. Тут три арбитражных иска, все на крупные суммы.

Она торопливой скороговоркой изложила ему суть каждого дела, лихорадочно перелистывая подшитые в папки документы. Алеша внимал жадно, так же торопливо складывая у себя в голове необходимую информацию и боясь пропустить что-нибудь важное. Потом внимательно посмотрел на нее, удивленно пожал плечами:

– И правда шикарные дела, Елизавета. Практически все выигрышные. И процент вознаграждения от суммы хороший… Тебе не жалко?

– Нет, не жалко. Бери, дарю. И правда. Давай раствор, который очень зеленый и сильно бриллиантовый.

Обменяв таким образом три хороших выигрышных дела на маленький пузырек с зеленкой, она торопливо побежала по дорожке к крыльцу. Не жалко ей было этих выигрышных дел. И хорошего процента вознаграждения. Она и сама удивлялась радостному легкомыслию, которое трепетало у нее за спиной невесомыми крылышками и было практически необъяснимым. Оно делало ее совсем другой Елизаветой Заславской – не тем практично-циничным адвокатом, который раньше ни при каких обстоятельствах, хоть небо над головой разверзнись, этими тремя делами не попустился бы, а просто женщиной, радующейся неизвестно чему, глупостям всяким. Пузырьку с зеленкой, например.

Температура у близнецов спала быстро, и они с удовольствием позавтракали творогом и йогуртами, милостиво разрешив тете не варить овсянку. Потом снова набросились на вчерашние подарки, пытаясь освоить под чутким Лизиным руководством ролики и велосипеды, а она, держа в руках тампон с зеленкой и вся насквозь ею перемазавшись, умудрялась-таки ткнуть им в каждое вновь появляющееся на голых животиках, ручках и ножках красное пятнышко. И только к обеду вспомнила, что так и ходит с утра по дому растрепой – в пижаме, не умывшись и не причесавшись. Забежав на минуту в ванную, она даже не узнала себя в зеркале: глаза смеялись и блестели будто сами по себе, отдельно от неумытого лица, и выражение было совсем уж придурковато-легкомысленным, как у глупой девчонки. Подмигнув этому своему новому лицу, она плеснула в него пригоршню воды, быстро почистила зубы, заколола волосы на затылке небрежной фигушкой и снова помчалась по своим делам – надо было кормить приболевших гостей обедом да укладывать как-то спать, что было совсем не просто. Потому как гости заявили, что спать после обеда лягут, конечно, но только со сказкой. Ведь они всегда так засыпают. Поэтому будь любезна, уважаемая нянька, придумай-ка быстренько какой-нибудь завлекательный сюжетец про Ивана-царевича или про Василису-прекрасную, иначе опозоришься. Что ж ты за нянька будешь без сказок? Никакого, можно сказать, авторитету… А его, этого самого авторитету, почему-то страстно и вусмерть Лизе захотелось. Даже, может, и больше, чем когда-то адвокатского.

15

Время в мелких домашних хлопотах всегда летит быстро. Отметила это про себя и Лиза – неделя борьбы с ребячьей ветрянкой и домашнего заточения проскочила совсем незаметно, будто вскользь. От Лёни не было известий, и ее мобильник выдавал все время одну и ту же информацию про недоступность зоны действия сети. Ох уж эта коварная сеть – когда очень надо, всегда недоступна до безнадежности.

Алеша справился с ее делами очень хорошо. То есть хорошо, конечно же, для себя – положил в карман кругленькую сумму от высокого процента. Позвонил, отчитался грустно, будто виноват в чем был.

– Елизавета, может, в гости к тебе хоть нагрянуть? А что? Кофе вкусным своим угостишь. С ума, наверное, сходишь в своем заточении.

– Да не схожу я с ума! – весело отвечала Лиза. – Все очень даже наоборот. А в гости приезжай, конечно! Буду рада!

– Да? Ну, я сейчас. Купить чего-нибудь по дороге? Ну, кроме зеленки, разумеется.

– Ой, купить, Алеша! Мне тут много чего уже надо.

Наговорив в трубку много всякого разного из того, чего ей следует привезти – из детской еды в основном, – Лиза пошла укладывать близнецов спать. Время было позднее, и хотя глаза у них и без того слипались, положенную сказку на ночь она им все же успела рассказать. Вообще, придумывать за эту быстро пробежавшую неделю она очень даже насобачилась, можно сказать, во вкус вошла – всевозможные сказочные сюжеты сами откуда-то прямо-таки ломились в голову, как писателю-фантасту или легендарной Шахерезаде. Близнецы слушали ее открыв рот, и засыпали, так и не дождавшись положенного сказочного хеппи-энда. А на следующий день требовали продолжения. И опять засыпали. Конца сказки Лиза и сама не знала. Да и не хотелось, наверное, никакого такого конца.

– …И вот решил тогда Иван-царевич, совсем отчаявшись, обратиться на Змея-горыныча в суд. Взял перо, бумагу и стал писать ходатайство на имя самого главного и справедливого судьи в Тридевятом царстве-государстве, – тихо и монотонно продолжала она свое повествование, наблюдя за тем, как последний раз взглянули на нее мутно-сонно Глебкины глаза и смежились плотно вслед за Борискиными. Он почему-то всегда засыпал позднее брата.

Прикрыв их одеялом поплотнее, она на цыпочках спустилась на кухню, выглянула в окно. Алешина машина уже стояла у ворот, и, видимо, давно. Увидев, как он возмущенно-обиженно мигнул ей в окошко фарами, Лиза заторопилась на крыльцо, бегом пробежала по дорожке.

– Заславская, ты чего? Совсем обнаглела? В гости позвала, а сама телефон отключила! И звонок на воротах не работает! Что, думала, я через забор буду перелазить?

– Да я все это хозяйство отключила на время, Леш! Детей укладывала. Чтоб они не испугались… Ну ладно, не сердись. Пойдем в дом. Сейчас кофе сварю.

– Ну, ты даешь, Заславская… Мери Поппинс хренова, – ворчал Алеша, вытаскивая плотненькое тело из машины. – Стою тут перед воротами, а ей и дела нет. Другая бы, знаешь, на твоем месте.

– Да, ты прав. Я знаю все, не продолжай. Другая бы на моем месте оделась-накрасилась-надушилась да стол шикарный накрыла, да с радости бы заикаться начала, что такой мужик ее навестить приехал. Конечно, ты этого всего на самом деле очень даже достойный. Честное слово. Только у меня сейчас другие радости, знаешь.

– Да все я понял про твои радости, – махнул он в Лизину сторону, усаживаясь в кресло перед камином. – Ты что, поэкспериментировать над своей налаженной жизнью решила?

– С чем поэкспериментировать?

– С материнством. Ты же ничего и никогда так просто, от одного только порыва ветра не делаешь. Тебе же все проверить-обосновать надо. И даже это вот… Это что, репетиция такая? Думаешь ребенка завести?

– Ну, пусть будет так. Считай, как хочешь, – задумчиво произнесла Лиза, глядя, не отрываясь, на каминный желтый огонь. – Может, ты и прав. Может, это у меня подсознательное так выпячивается. Знаешь, давно хотела радости материнства понять.

– И что, поняла?

– Ну, может, кое-что и поняла. Только не головой, а сердцем скорее. Что-то в этом есть. Вот я неделю не курю, представляешь? И не хочу, главное! А почему? Потому что детям вредно дымом табачным дышать. И у меня сама собой дурная привычка куда-то делась. Без лишних потуг и напрягов по ее бросанию. И кофе по утрам не пью, исключительно чуть подогретое молоко. И растрепой неухоженной по дому хожу, и меня это нисколько не раздражает. Ну, может, самую малость. Промелькнет иногда в голове какая-нибудь прежняя самолюбиво-прагматичная мыслишка да и растает быстренько. А сердце говорит – молодец, Лизавета, так держать.

– Ох, и не люблю же я таких разговоров, Заславская! – поморщился, повернувшись к Лизе, ее гость. – Это, мол, из подсознания, а то из сердца, а следующее из головы. Любите вы, бабы, из самого простого инстинкта сложную конфигурацию устраивать! Прямо хлебом вас не корми, дай только пофилософствовать на эту тему. Нет чтоб просто жить себе да доступными жизненными удовольствиями заниматься, ничего вокруг такого не наворачивая.

– Алеш, но ты же сам об этом заговорил! Ты спросил, а я всего лишь ответила.

– Да ладно! Давай уж лучше кофе неси, раз обещала. И еще один вопрос уточним – мне машину в гараж ставить?

– Зачем?

– Как «зачем»? На ночь.

– А ты что, ночевать у меня собрался? – насмешливо распахнула глаза Лиза.

– Ну да… А что тут такого? Сама же говоришь, что пианист твой малахольный свалил. Так что я вот он. Весь твой. Ну, насчет утешить, и все такое прочее. Да и вообще, неудобно как-то, что я на твоих делах заработал…

– Погоди… Ты что, своей драгоценной натурой, что ли, со мной рассчитаться решил? Отблагодарить меня таким образом хочешь, да? Ой, мамочки, не могу. Какой же ты все-таки милый, Алешенька! Прелесть просто.

Лиза моргнула растерянно и вдруг от души расхохоталась, прижав к щекам ладони. Ее всегда почему-то забавлял этот красавец парень. И умилял своей честной самоуверенностью, потому что она действительно была у него честной. Он даже и не пытался строить из себя светского денди или благородного мачо, а был именно таким вот – умным и сметливым, почти готовым профессионалом в своем деле и одновременно простым и до глупости уверенным в своей мужской неотразимости. Тульский пряник с черной икрой в начинке. Именно за эти качества она его и любила, и дружила с ним, как умела. И сейчас ни капельки не обиделась, а, отсмеявшись, взглянула виновато – уж очень сильно Алешенька напыжился от ее смеха и вроде как даже собирался сильно оскорбиться таким подлым пренебрежением. Тронув его за плечо, она произнесла как можно нежнее и душевнее:

– Спасибо тебе, конечно, за заботу, милый! Я понимаю, ты как лучше хотел. Спасибо, родной! А только утешать меня не надо. Утешают страждущих, а мне, наоборот, в последнее время очень хорошо и весело живется.

Кофе Алешенька так и не дождался. Обиделся все-таки. Да и то – он всей душой, можно сказать, и все такое прочее, а эта вредная бабенка возомнила о себе бог знает чего… Материнства захотелось, мать ее. Злился и ругался он про себя всю дорогу до города, пока не свернул в знакомый переулок, где снимала квартиру одна из его свеженьких пассий – хорошенькая-прехорошенькая студентка Лилечка, беленькая и веселенькая, без занудных комплексов, без всякой философской тяги к материнству.

А утром ее разбудил Лёнин звонок. Голос был еле слышен, но по знакомым, изученным за шесть совместно прожитых лет, интонациям Лиза поняла, что настроение хорошее. И прокричала в трубку:

– Ты почему не звонил так долго? Я же волновалась! Ну как? Что там у вас? Операция была?

– Я не мог позвонить, Лиза, извини. Никак не мог. А операцию еще позавчера сделали. Все прошло хорошо! Алину сегодня перевели в общую палату. Так что скоро приеду. Ты там как? Не измучили вас с Татьяной ребята? Потерпите немного…

– Нет, Лёня, не надо! Не торопись! Ты что, ее в больнице одну оставишь? Не беспокойся, ради бога, у нас все хорошо! Только вот приболели немного…

– Кто заболел? Борис? Глеб? А что с ними? Что-то серьезное?

– Да нет! Говорю же – не беспокойся! У них обыкновенная ветрянка.

– Татьяна на тебя сильно сердится?

– Да она к себе в деревню уехала.

– А кто с детьми сидит?

– Я.

– Что, всю неделю?! А работа как?

– Да никак! Да ты не думай! Все само собой очень хорошо устроилось, мне Алеша Завьялов помог.

– Я очень подвел тебя, да? Может, сегодня прилететь?

– Нет, что ты! Говорю же, не надо! Сиди там столько, сколько надо. И о детях не волнуйся, у них здесь все хорошо! А ветрянкой, мне доктор говорил, обязательно каждый ребенок переболеть должен. Так что все по плану.

– Лиза, а можно детям дать трубку? Алина очень хочет с ними поговорить.

Соскочив с кровати, она опрометью бросилась в ребячью спальню. Борис и Глеб сидели на кровати, разбуженные ее криком, сонно и испуганно таращили глаза. Приложив трубку к Глебову маленькому ушку, она присела с ним рядом, прижала к себе, почувствовав под рукой вмиг по-воробьиному застучавшее сердечко.

– Мама! Мамочка! – запищал в трубку Глеб и вдруг заплакал на выдохе одной тонкой ноткой, весь скукожился-напрягся в Лизиных руках и долго не мог вдохнуть в себя воздуху. А когда вдохнул наконец, разразился уже таким отчаянным плачем-воем, что Лиза окончательно растерялась. Борис брата поддержал, как всегда. То есть заплакал того горше и все тянулся ручонкой к мобильнику, словно желая, чтоб мать услышала и его отчаянный плач тоже. Заславская, соскочив с кровати, все махала над ними руками, как перепуганная курица, и пришлось с силой выцарапывать телефон из цепких ручек и выбегать из спальни, чтобы продолжить разговор.

– Алина! Вы слышите меня? Вы ничего такого плохого не подумайте. Они у вас вовсе и не плачут никогда! Первый раз вот! Им у меня хорошо, я ни на минуту от них не отошла, честное слово. А сейчас они просто голос ваш услышали.

– Да. Я понимаю, Лиза. Спасибо вам, – прошелестела у нее в руке трубка слабым, совсем девчачьим голосом. – Большое вам спасибо… Лиза, а как у них ветрянка проходит? Не очень тяжело?

– Нет-нет, что вы! Температура как в первый день спала, так и не поднималась больше. А болячки я исправно зеленкой смазываю. Все с ними хорошо! Я их ни на минуту не оставляю, не беспокойтесь! Вы слышите меня, Алина? У вас очень хорошие дети, замечательные. Они сейчас поплачут и перестанут.

– Да, я поняла. Спасибо вам.

Лиза еще что-то хотела сказать, но слабый Алинин голосок уже сменился в трубке Лёниным – виноватым, встревоженным и растерянным:

– Лиза! Лиза! Ты меня слышишь? Успокой их как-нибудь, ладно? Скажи – мама скоро приедет! Совсем скоро! Ну все, не могу больше говорить, тут врачебный обход начинается!

Телефон замолчал. Борис и Глеб ревели еще долго, надрывая Лизино бедное сердце. Ревели сладко и взахлеб, перекрикивая друг друга и не слушая никаких уговоров. А телефон вскоре зазвонил снова требовательно и раздражающе. Увидев на дисплейчике знакомое имя, Лиза решила было не отвечать, но потом вдруг передумала.

– Да, Рейчел, я тебя слушаю.

– Элизабет, что у тебя там происходит? Это дети плачут? Ты где, Элизабет?

– Я дома.

– А что случилось? Откуда у тебя там дети? Тебе нужна моя помощь?

– Ой, я не знаю. Наверное, да.

– Я сейчас приеду! Тем более и мне твоя помощь нужна! Представляешь, твой помощник в конторе не выдает мне на руки московское судебное решение! Говорит, только ты ему должна дать указание. А без этой бумаги нас нигде слушать не хотят.

– Я сейчас ему позвоню. Пусть Дейл едет и забирает решение. Не беспокойся, теперь все будет хорошо. Так ты приедешь?

– Да, я скоро.

К приезду американки Борис и Глеб, исчерпав, наверное, весь недельный запас слез, устало затихли и лишь по очереди тяжко и продолжительно всхлипывали. С кровати тоже вставать не хотели, так и сидели на ней рядышком, прижавшись друг к другу красными мордашками, испещренными яркими зелеными пятнами. Лиза в полной растерянности стояла над ними, не зная, что предпринять. И зачем она послушала Лёню и притащила им эту трубку с сидящим там материнским голосом? Откуда ж она знала, что все так горестно обернется? Не предполагала даже.

А вот Рейчел очень легко с этой ситуацией справилась. Одной левой, можно сказать. Вошла к ним, подсела сбоку на кровать, заговорила-залепетала что-то свое нежное и английское, легко протянула к ним руки, пощекотала каким-то образом под подбородками, как котят, и – о, чудо! – они уже улыбаются ей, и блестят навстречу глазенками, и даже умываться пошли дружненько вслед за ней в ванную. Как они поняли-то, что она их именно умываться зовет? Она ж по-русски ни слова не сказала! Вот уж воистину – у настоящего материнского таланта национальности не бывает. И свезло же несчастному Дениске Колюченкову! Ой как свезло.

Поначалу у Лизы отлегло, конечно. Близнецы успокоились, плакать перестали, и слава богу. А потом вдруг на душе так мучительно-неуютно стало. Лиза решила было привычно отмахнуться от ощущения этого странного неуютия, но потом поняла – не так-то просто это будет сделать. И еще поняла, что мучается она на самом деле простой и обычной, пресловутой, наибанальнейшей ревностью. Сроду такого чувства в себе не знала. Да и в самом деле – обидно же! Она тут, понимаешь, вся им отдалась, до конца и до капельки, а они… Как мать услышали – сразу в рев…

– Ну, почему, почему так, Рейчел? – в который уже раз вопрошала она у гостьи, когда та, уложив близнецов после обеда спать, спустилась к ней на кухню. – Я ведь, знаешь, за это время всем сердцем к ним привязалась! Даже не знаю, как и матери обратно отдавать. Не смогу я больше без них… А они…

– А как ты хотела, Элизабет? Все равно отдавать придется, никуда не денешься. У них мать есть. И привязка к матери, судя по всему, очень настоящая. Любит она их. А эту веревочку, знаешь, никому оборвать не дано. Но ты этим детям должна быть очень, очень благодарна! Они взяли и разбудили в тебе то самое, материнское, в наличии которого ты так сомневалась. Есть оно, Лиза. В каждой женщине. А в тебе так и очень много, я смотрю. И очень тебя с этим поздравляю.

– Да с чем, Рейчел? Детей-то скоро отнимут…

– А ты что, любить их перестанешь от этого?

– Нет.

– Ну вот. А это самое главное. Не обязательно же любить, находясь неотлучно рядом. Будешь навещать, дружить, помогать. Научишься слышать их на расстоянии – это тоже важно! Для детей ведь чем больше любви, тем лучше. Да ты еще и своего родишь, какие твои годы!

– Как? От меня же муж ушел. К матери этих вот мальчишек. Она больна очень, он ее на операцию повез. А я вот в няньки сама навязалась.

– Да? Интересно. Ты меня все больше и больше удивляешь! И знаешь, в хорошую сторону удивляешь. Я думаю, у тебя все теперь будет хорошо. Я имею в виду материнскую твою жизнь. И знаешь, что еще скажу? Если все русские женщины такие, как ты, то у вашей страны большое будущее! И у вас тоже со временем не будет ни сиротских домов, ни приютов.

– Ой, ну ты и загнула! Тоже, нашла эталон, – засмущалась вдруг от ее слов Лиза.

– Я не понимаю, что по-вашему в данном случае означает слово «загнула», но надеюсь, что я права! – весело парировала Рейчел. И тут же озабоченно перешла на свои насущные проблемы: – Так ты позвонила своему помощнику насчет московской бумаги? Как думаешь, много еще времени займет окончательное оформление документов? Так мне уже домой хочется.

– Теперь уже скоро. Отдадут они тебе Дэна, как миленькие. Никуда не денутся! А помощнику я сейчас еще раз позвоню, проконтролирую. Ты на него не обижайся, он просто у меня до жути прагматичный да исполнительный. Да и меня побаивается – на воду дует.