Текст книги "Работа горя"

колыбельная для ф.а

 
засыпай, мой сын, и скорее плыви, плыви
словно в маленькой джонке из золотой травы
вдоль коричневой ганги в синий фонтан треви
принеси людям весть с холодной изнанки смерти,
с видимого края любви
 
 
засыпай, моя радость, и убегай, теки,
словно лунное масло, в долины и родники,
в голубые лиманы, на дальние маяки
погружая в питерские сугробы, в пески гокарны
сразу обе руки
 
 
засыпай легко, моё сердце, и мчи, и мчи
сквозь базары стамбула, их свечи и калачи,
суматоху вокзалов в маргао и урумчи, —
прокричи всем, давайте праздновать, я вернулся,
бриджабаси и москвичи
 

8 января 2015 года

«начинаешь скулить, как пёс, безъязыкий нечеловек…»

 
начинаешь скулить, как пёс, безъязыкий нечеловек:
там вокруг историю взрывом отшвыривает назад,
а здесь ветер идёт сквозь лес, обдувая, как пену, снег,
так, что лёгких не хватит это пересказать
 
 
через толщу смерти, через тугой реактивный гул
того будущего, что прёт, как кислотный дождь:
говори всё как есть, говори через не могу
говори словно точно знаешь, на что идёшь
 
 
никогда не поймёшь, что прав, не почувствуешь, как богат
разве только четверостишие, в такт ходьбе
пробормочет старик, покидающий снегопад,
и печально разулыбается сам себе
 

3 февраля 2015

«сойди и погляди, непогрешим…»

 
сойди и погляди, непогрешим
на нас, не соблюдающих режим,
чванливых, не умеющих молиться,
поумиляйся, что у нас за лица,
когда мы грезим, что мы совершим
 
 
мы купим бар у моря. мы споём
по телеку о городе своём
мы женимся на девушке с квартирой
кури и ничего не комментируй
уже недолго, через час подъём
 
 
как горизонт погаснет там, вдали,
ничком, с ноздрями, полными земли
мы все домой вернёмся, пустомели.
мы ничего предвидеть не умели.
мы всё могли.
 

20 февраля 2015

«словно гибкое дерево, по утрам…»

 
словно гибкое дерево, по утрам
солнце через окна врастает в храм;
стелется туман вдоль низин,
глубоко вздыхает эчмиадзин,
набирая воздух в колокола.
моя девочка, как спала?
 
 
через главные площади, вдоль мостов
над севаном-озером, сквозь ростов,
где твой дед сидит с удочкой, не шумя —
не мелькнёт ли чья-нибудь чешуя —
над москвой, где услышу я,
а старушка темза, поймав с высот,
на руке тебе принесёт:
 
 
этот нежный, южный, нездешний звон
прилетит на мэрилибон,
где дороги будут ему тесны, —
звону новой, первой твоей весны —
он поёт тебе из-за стен и рам:
«ты красавица, мариам»
 

6 апреля 2015

«вы, торговцы святым с колёс…»

 
вы, торговцы святым с колёс,
устроители тайных месс,
продавцы ритуальных слёз,
сочинители чёрных пьес;
 
 
мы, стареющие, увы,
власти этой степи большой,
боги топлива и жратвы,
постановщики войн и шоу,
вот такую вот шваль, как вы,
ненавидящие душой;
 
 
значит, мы вас собрали здесь,
так сказать, разместить заказ:
мы из вас выбиваем спесь,
вы садитесь бессмертить нас:
 
 
и шизофазию наших речей,
и мутации наших лиц —
всё запечатлейте до мелочей,
всё запомните до крупиц.
 
 
чтобы без посторонних глаз,
очень тихо, ведь сдаст любой, —
рассказать сыновьям о нас,
вдохновить их своей борьбой
 
 
за влияние на умы
вас распнёт потом большинство:
мы нормальные силы тьмы.
нам забвенье страшней всего.
 
 
так что, мастера хорошо приврать,
даровитые дураки:
открываем-ка все тетрадь,
пишем с красной строки
 

9 апреля 2015

«да-да, родная, если и делить…»

 
да-да, родная, если и делить
хлеб языка великого, то вот с кем
гляди, тебя опять пинает бродским
коммуникационный инвалид
 
 
скорей на улицу, где ждет тебя хёндай
солярис бежевый с водителем исланом
ныряй в большой волоколамский слалом
и наблюдай
 
 
ты видела: чиновники, менты
едва заговоришь, уходят в плечи.
ничто не отделяет, кроме речи,
от темноты
 
 
легко быть ломким умницей с судьбой
средь узких дев с лирической хворобой,
а ты давай-ка без страховки пробуй
пребыть собой
 
 
отстаивай, завинчивай в умы
свои кавычки, суффиксы, артикли
там, где к формулировкам не привыкли
длиннее ы
 
 
они умеют и азарт, и труд,
смешать с землей в зверином наступившем
но как мы говорим и что мы пишем
не отберут
 
 
слыви позёркой, выскочкой, святой,
оспаривай, сдавай пустые бланки,
но сложности не сдай им ни фаланги,
ни запятой
 

16 мая 2015

«на бронной, у большого клёна…»

 
на бронной, у большого клёна
уселась пятая колонна
друг другу бродского читать
куда мы вывезем, григорий,
груз идиом и аллегорий,
и общих мифов
и цитат
 
 
как их измерить габаритность?
мы ищем, кто отговорит нас,
ладонь над правым рукавом:
– чего? «в словесности»? «элите»?
давайте, выблядки, валите,
не оборачиваясь,
вон
 
 
ещё, шутить о старом-добром,
покуда чемодан не собран,
и над москвой весёлый зной
и дети знают, как по-русски
«капустницы» и «трясогузки»
и «ряженка»
и «нарезной»
 

27 мая 2015

«а мы жили тогда легко: серебро и мёд…»

 
а мы жили тогда легко: серебро и мёд
летнего заката не гасли ночь напролёт
и река стояла до крестовины окон
мы спускались, где звёзды, и ступни купали в них
и под нами берег как будто ткался из шерстяных
и льняных волокон
 
 
это был городок без века, с простым лицом,
и приезжие в чай с душицей и чабрецом
добавляли варенья яркого, занедужив;
покупали посуду в лавках, тесьму и бязь
а машины и лодки гнили, на швы дробясь
острых ржавых кружев
 
 
вы любили глядеть на баржи из-под руки,
раздавали соседским мальчикам пятаки:
и они обнимали вас, жившие небогато.
и вы были другой, немыслимо молодой,
и глаза у вас были – сумерки над водой,
синего агата.
 
 
это был июнь, земляника, копчёный лещ,
вы носили, словно царевич, любую вещь
и три дома лишили воли, едва приехав
– тоня говорит, вы женаты? – страшная клевета!
а кругом лежал очарованный левитан,
бесконечный чехов
 
 
лестницы, полы в моей комнате, сени, крыльцо,
причал —
всюду шаг ваш так весело и хорошо звучал,
словно мы не расцепим пальцев, не сгинем в дыме,
словно я вам ещё читаю про древний рим
словно мы ещё где-то снова поговорим,
не умрём молодыми
 
 
кажется, мы и теперь глядим, как студёной мглы
набирают тропинки, впадины и углы,
тень пропитывает леса и дома, как влага.
чёрные на фоне воды, мы сидим вдвоём
а над нами мёд, серебро и жемчуг на окоём,
жатая бумага.
 
 
уезжайте в августе, свет мой, новый учебный год
дайте произойти всему, что произойдёт, —
а не уцелеет ни платья, ни утвари, ни комода,
наша набережная кончится и гора, —
вы пребудете воплощением серебра,
серебра и мёда.
 

16 июня 2015

««в юности любил умирать, представлял по себе воронку…»

владимиру фомичёву

 
«в юности любил умирать, представлял по себе воронку,
опалённых друзей, от горя живых едва.
а теперь помру – отойду покурить в сторонку.
жизнь сойдётся за мной без шва.
 
 
в юности любил побольней: терзают – и ты терзаешь.
падал освежёванным в ночь, с бутылкою в кулаке.
а как отдал всех бывших жён потихоньку замуж,
так ты знаешь, иду теперь налегке.
 
 
в юности любил быть умней, стыдил бы тебя, невежду,
придирался к словам, высмеивал, нёс бы чушь.
а потом увидел, как мал, и с тех пор ничего не вешу.
полюбил учиться. теперь учусь.
 
 
в юности любил побороться с богом, пока был в силе,
объяснить, что ему конкретно не удалось.
внук родился – и там меня, наверху, простили.
я увидел, как он идёт через нас насквозь.
 
 
я молился, как ты: «дай мне, отче, высокий терем,
ремесло и жену, укрепи меня, защити».
вместо «дай мне, отче, быть благодарным своим потерям.
дай мне всё оставить, чтобы тебя найти».
 

11 октября 2015. Екатеринбург – Омск

«дед владимир…»

саше

 
дед владимир
вынимается из заполярных льдов,
из-под вертолётных винтов
 
 
и встает у нашего дома, вся в инее голова
и не мнётся под ним трава.
 
 
дед николай
выбирается где-то возле реки москвы
из-под новодевичьей тишины и палой листвы
 
 
и встает у нашего дома, старик в свои сорок три
и прозрачный внутри.
 
 
и никто из нас не выходит им открывать,
но они обступают маленькую кровать
 
 
и фарфорового, стараясь дышать ровней,
дорогого младенца в ней.
 
 
– да, твоя порода, володя, —
смеётся дед николай. —
мы все были чернее воронова крыла.
 
 
дед владимир кивает из темноты:
– а курносый, как ты.
 
 
едет синяя на потолок от фар осторожная полоса.
мы спим рядом и слышим тихие голоса.
 
 
– ямки веркины при улыбке, едва видны.
– или гали, твоей жены.
 
 
и стоят, и не отнимают от изголовья тяжёлых рук.
– представляешь, володя? внук.
 
 
мальчик всхлипывает, я его укладываю опять,
и никто из нас не выходит их провожать.
 
 
дед владимир, дед николай обнимаются и расходятся у ворот.
– никаких безотцовщин на этот раз.
– никаких сирот.
 

23 откября 2015

«как собаки рычат и песок поднимают, ссорясь…»

 
как собаки рычат и песок поднимают, ссорясь,
как монета солнца закатывается в прорезь,
поднимается ветер, и мы выходим, набросив шали,
проводить наши лодки, что обветшали
 
 
а едва медведица выглянет, – чтоб не гасла,
мы кручёные фитили погружаем в масло
и неяркий огонь колеблется в плошке, слитный
с колыбельной медленной и молитвой
 
 
и покуда мы спим в обнимку с детьми, над ухом
океан ворочается и бьётся чугунным брюхом,
и мы жмёмся тесней друг к другу, покуда цепки,
как и полагается мелкой щепке
 
 
завтра, может, одна, на негнущихся, кромкой моря
побредёт ледяной, совершенно слепой от горя,
и тогда из бутылки пыльной мы пробку выбьем
и заплачем под твои песни на древнем рыбьем
 
 
как восход проступает над морем укусом свежим,
так мы надеваем платья и фрукты режем
и выходим встречать, будто замуж идём сегодня
наши лодки, что водит рука господня
 
 
что же мы не бесимся, спросишь ты, что же мы не ропщем?
оттого ли, что карт судьбы мы не видим в общем,
оттого ли, что смерть нас учит любить без торга,
оттого ли, что ночи не длятся долго
 
 
так смешаем мужьям толчёное семя чиа
с перцем и водой, чтоб смерть их не получила,
ни упрёку, ни жалобе не дадим осквернить нам глотку:
не то страх потопит нас всех,
потопит нас всех, как лодку
 

6 марта 2016

«смерть приходит в перчатках, фартучке…»

 
смерть приходит в перчатках, фартучке,
набивает мусорные мешки,
расставляет ровненько фотокарточки,
ручки, книжные корешки
 
 
собирает в винных разводах рукописи,
подбивая общий итог,
злопыхатели и кредиторы стукаются
о стальной её локоток
 
 
лживое опровергает, веское
извлекает на божий свет
всё приводит в высшее соответствие,
всё увязывает в сюжет
 
 
дарит лучшим вещам глубины и твёрдости
и даёт им взлететь в цене
сообщает поздней печальной гордости
бестолковой родне
 
 
собирает над поминальной чашею
воинства небесного дураков,
и вступают друзья, молчавшие
по пятнадцать веков
 
 
ослеплённых гневом приводит зрячими
в честь такого большого дня
и смеётся: милые, что б вы значили,
что бы делали без меня?
 
 
и когда архивы уже обещаны,
а долги и низости прощены,
и все видят, какие женщины
нас оплакать званы
 
 
мы глядим, как траурная суггестия
достигает трогательных высот
как прекрасны сейчас все вместе те,
кому скидываться по пятьсот
 
 
– а живому было бы много чести, —
дальней песнею
принесёт
 

11 мая 2016

«чернильная, воззрившаяся дико…»

саше гаврилову

 
чернильная, воззрившаяся дико
на едока
кто мы ещё, когда не ежевика
на ветках языка
 
 
затем мы тут гудим разноречиво,
чтоб лёгкою рукой
дитя срывало нас и колдовство учило
и непокой
 

20 мая 2016

«я разве конрад пирс, сатирик, дьявол, царь…»

 
я разве конрад пирс, сатирик, дьявол, царь?
раздатчик оплеух, отравленное жало?
я цирковой медведь, разбавленный вискарь,
пародия на всё, что мне принадлежало.
 
 
я конрад разве пирс, попасться на язык
которому чины и богачи боялись?
комический мудак, приговорённый бык,
великой головы случайный постоялец.
 
 
я, может быть, стряхнул их пальцы с пиджака,
ссыклишко-шутничок, обманка, гетероним?
я меленько кивал, чеканилось пока:
прикрой поганый рот, и мы тебя не тронем.
 
 
сановных пошляков как загнанных мышат
я грыз при дочерях, начальниках, при жёнах.
теперь они меня ни капли не смешат:
я сам один из них: любезных, напряжённых.
 
 
сегодня будет шоу, и я легко начну.
я огляжу господ, собачек, содержанок.
ты разве конрад пирс, спрошу я тишину?
да брось ты, конрад пирс не может быть так жалок.
 

24 июля 2016

«всё это лишь морская соль…»

 
всё это лишь морская соль
цветочная вода
немного облегчает боль
а лечит никогда
 
 
касается волос и лба
прохладная ладонь,
и снова тошнота, судьба,
сомнение, огонь
 
 
великого прощенья знак
прозренья тихий снег, —
и ты опять разбит и наг
и только человек
 
 
суглинок, бедная руда,
ты устоишь не весь,
когда цветочная вода
обрушится с небес
 
 
распорет надвое, как меч,
и обнаружит: пуст,
так пусть воспроизводит речь
из чьих-то горних уст
 

29 июля 2016

«чем душа занята…»

 
чем душа занята?
ходит, вмятые рёбра щупая,
песни неземные разучивая
к «отпущу тебя» и «прощу тебя»
ищет редкостные созвучия
 
 
попроси её, чтобы мы старели помедленнее,
чтобы не сдыхали бездумно и торопливо,
времени нет для меня, отвечает,
и смерти нет для меня
есть лишь маленькие слова
в полосе отлива
 

3 августа 2016

«многовато мы пили для настоящей борьбы с режимом…»

 
многовато мы пили для настоящей борьбы с режимом,
маловато спали для смены строя:
но судьба улыбается одержимым —
и мы стали сначала твари, потом герои,
 
 
наглотались всесилия, выплыли на поверхность,
истончились до профиля на монете.
помаленьку вешаем дурачков, что пришли нас свергнуть:
нет, когда-нибудь обязательно. но не эти.
 
 
эти ничего не умеют толком, кроме проклятий.
не бухают, не знают песен: не любят жизни.
так и говорю на допросах: сам посуди, приятель —
как такие зануды могут служить отчизне?
 

23 августа 2016. Одесса

«дебора питерс всегда была женщина волевая…»

 
дебора питерс всегда была женщина волевая.
не жила припеваючи – но жила преодолевая.
сила духа невероятная, утомляемость нулевая.
 
 
дебора питерс с юности хотела рыжую дочку.
дебора растила джин в одиночку.
перед сном целовала пуговичку, свою птичку, в нежную мочку.
 
 
дебора несчастна: девчонка слаба умишком.
эта страсть – в пятнадцать – к заумным книжкам,
сломанным мальчишкам, коротким стрижкам:
дебора считает, что это слишком.
 
 
джинни питерс закат на море, красная охра.
джинни делает вид, что спятила и оглохла:
потому что мать орёт непрерывно, чтоб она сдохла.
 
 
когда ад в этом доме становится осязаем,
джинни убегает, как выражается, к партизанам,
преодолевает наркотики, перерастает заумь,
 
 
а тридцатилетняя, свитерочек в тон светлым брюкам,
дебору в каталке везёт к машине с неровным стуком:
вот и всё, мама, молодчина, поедем к внукам
 
 
дебора сощуривается: бог обучает тонко,
стоило почти умереть, чтоб вновь заслужить ребёнка —
лысая валькирия рака,
одногрудая амазонка
 
 
стоило подохнуть почти, и вот мы опять подружки,
как же я приеду вот так, а сладкое, а игрушки,
двое внуков, мальчишки, есть ли у них веснушки?
 
 
я их напугаю, малыш, я страшная, как пустыня.
ты красавица, мама, следи, чтобы не простыла.
 
 
стоило почти умереть, чтобы моя птичка меня простила.
 

23 августа 2016. Одесса

«но всякая гордыня терпит крах…»

косте бузину

 
но всякая гордыня терпит крах.
с вагоном клерков, бабушек, нерях
и мы его когда-нибудь разделим.
увидим свет, горелый станем прах,
и ангелы в налобных фонарях
бесшумно соберут нас по туннелям.
 
 
мы будем дата, общее число.
что новости дурное ремесло,
мы знали первокурсниками, черти.
а ты мне суп варил, и это нас спасло.
мы хохотали ночью, это нас спасло.
и что ты брат мой – поважнее смерти.
 

30 сентября 2016

«книга набирается, будто чан с дождевой водой…»

 
книга набирается, будто чан с дождевой водой
по ночам, что месяц твой молодой,
обещает себя, как поезд, гудит, дымит
нарастает, как сталагмит
 
 
книга нанимается, как сиделка, кормить брюзгу,
унимать злое радио в слабом его мозгу,
говорить – ты не мёртв, проснись, ты дожил до дня
ты напишешь меня
 
 
книга озирает твои бумаги, как новосёл,
упирается, как осёл,
не даётся, как радуга, сходит, как благодать,
принимается обладать
 
 
как я отпущу тебя, книга, в эту возню, грызню,
как же я отдам тебя, я ведь тебя казню
мой побег, моё пламя, близкое существо
не бросай меня одного
 
 
я пойду, говорит, живи, пока я нова:
не прислушивайся, не жди, не ищи слова
сделай вид, что не ранен, выскочка, ученик,
что есть что-то важнее книг
 

29 октября 2016

«лучше всего анита умеет лгать…»

 
лучше всего анита умеет лгать:
замирать по щелчку, улыбаться и не моргать,
только милое славить, важного избегать,
целовать мимо щёк ароматных сучек
 
 
тяжелее всего аните бывать одной:
балерине в шкатулке, куколке заводной,
ведь анита колени, ямочки, выходной,
хохоток, фейсбучек
 
 
неуютно аните там, где не сделать вид:
где старуха лук покупает, где пёс сидит,
где ребенок под снег подставляет весёлый рот,
будто кто-то на ухо шёпотом говорит,
отводя идеальный локон:
 
 
в тех, кто умён, анита, и в тех, кто глуп
в посещающих и не посещающих фитнес-клуб
во владелицах узких губ и надутых губ
боженька лежит, завёрнутый в тесный кокон
 
 
он разлепит глаза, анита, войдёт в права
раздерёт на тебе воланы и кружева,
вынет шпильки твои, умоет тебя от грима,
и ты станешь жива, анита моя, жива
и любима
 

18 ноября 2016

«хрусталь и жемчуг от морозов…»

саше маноцкову

 
хрусталь и жемчуг от морозов
и аметист
твой петербург смотри как розов
и золотист
 
 
кто заводи подводит чёрным,
синит снега —
куинджи или уильям тёрнер
или дега?
 
 
на юг, как племена живые,
бредут дымы
и вот, окликнуты впервые,
застыли мы
 
 
как дети, бросившие игры
на полчаса,
чтобы узнать: снега воздвигли
и небеса
 
 
наладили метель из сказки
и фонари
ступай, дитя, и пробуй связки:
благодари
 

6 декабря 2016

«покуда волшебства не опроверг…»

сыну

 
покуда волшебства не опроверг
ничей смешок, мальчишка смотрит вверх:
там, где у нас пурга или разлука, —
на горизонте вырос фейерверк
секундой раньше собственного звука
 
 
там окон неподвижное метро,
дымы стоят, как старые пьеро,
деревья – как фарфоровые бронхи:
всему, всему подводится итог —
и в небе серебристый кипяток
проделывает ямки и воронки
 
 
и мы крутые ласковые лбы
в весёлом предвкушении судьбы
о стёкла плющили, всем телом приникали:
засечь сигнал, узнать границу тьмы —
той тьмы, где сомневающимся мы
работаем теперь проводниками
 

3 января 2017

«давай, заканчивай меня…»

армахе

 
давай, заканчивай меня.
я знаю каждый слой огня
и полноту его закона.
я помню местность, я иду.
и мне спокойно, я в аду,
где всё понятно и знакомо.
 
 
давай, не дёргайся, гаси.
вот объективы на оси
нацеливаются поспешно.
я видела, что час грядёт.
я чую этот лютый лёд
под лёгкими, и боль, конечно.
 
 
хороший повод лечь, сипя.
всё лучше, чем беречь себя,
и гнить, надрачивая эго:
отпрыгнут стены, лопнет звук,
и хлынет жадный жар из рук,
и станет музыка
и нега.
 

6 января 2017

«ты, говоришь, писатель? так напиши…»

 
ты, говоришь, писатель? так напиши:
у дрянного этого времени нет души,
ни царя, ни сказителя, ни святого —
только бюрократы и торгаши
 
 
раз писатель, то слушай, что говорят:
трек хороший, но слабый видеоряд:
музыка с головой заливает город,
жители которого вряд ли ведают, что творят
 
 
ты-то белая кость, а я вот таксист простой.
я весёлый и старый, ты мрачный и холостой.
ты набит до отказа буквой из телефона,
а я езжу праздничный и пустой.
 
 
одному вроде как и легче, но помни впредь:
до детей наша старость, как подвесная клеть,
всё качается в темноте нежилым плутоном,
и все думают – ну уж нет, там не жить, а тлеть
 
 
а потом приходит к тебе дитя:
и вдруг там, на плутоне, сад тридцать лет спустя,
да и ты, не такой уж страшный, выносишь кружки
и варенье яблочное, пыхтя
 
 
напиши, знаешь, книгу, чтоб отменила страх:
потому что я говорящий прах, да и ты говорящий прах,
но мы едем с тобой через солнечную покровку,
как владельцы мира, на всех парах
 
 
потому что ведь я уйду, да и ты уйдёшь:
а до этого будет август, и будет дождь —
и пойдёт волнушка, и будет персик —
прямо тот, что исходит мёдом и плавит нож.
 

6 января 2017

«старая гвардия, вечная отрада моих очей…»

 
старая гвардия, вечная отрада моих очей,
собирается к девяти, что бы ни случилось
церемонно здоровается со мной, и, сама учтивость,
я ношу ей закуски, сок и масала-чай
 
 
заклинатели бесов,
               опальные королевичи и глотательницы огня,
толкователи шрамов, поэты, ересиархи:
опаляют длинные косяки на свечном огарке,
пересмеиваются, поглядывая на меня
 
 
это край континента: в двухстах шагах, невообразим,
океан, и все звуки жертвуются прибою
я люблю послушать, как он беседует сам с собою
я работаю здесь четырнадцать долгих зим
 
 
– эти вот накурятся, пэт, и что может быть мерзей:
ходят поглядеть, как я сплю, похихикать, два идиота.
– в нашем возрасте, детка, это уже забота:
проверять по ночам, кто жив из твоих друзей
 
 
говорят, у них были дворцы с добром —
                                    не пересчитаешь вдесятером,
и в лицо их не узнавали только слепые.
– исполняешь желания, падмакар?
– вообще любые.
– тогда чаю с мёдом и имбирём.
 

19 января 2017

«утреннее воркованье ребёнка с резиновою акулой…»

 
утреннее воркованье ребёнка с резиновою акулой
прерывает сон, где, как звёздный патруль сутулый,
мы летим над ночным нью-йорком, как чёрт с вакулой
 
 
то, что ты живёшь теперь, где обнять дано только снами,
слабое оправдание расстоянию между нами.
ты всегда был за океан, даже через столик в «шаленой маме»
 
 
это не мешает мне посвящать тебе площадь, фреску,
рыбку вдоль высокой волны, узнаваемую по блеску,
то, как робкое золото по утрам наполняет короткую занавеску
 
 
всякая красота на земле есть твоя сестра, повторяю сипло.
если написать тебе это, услышишь сдержанное «спасибо»
из такой мерзлоты, что поёжишься с недосыпа
 
 
это старая пытка: я праздную эту пытку.
высучу из неё шерстяную нитку и пьесу вытку.
«недостаток кажется совершенным переизбытку»
 
 
как я тут? псы прядают ушами, коровы жуют соломку.
в индии спокойно любому пеплу, трухе, обломку:
можно не стыдиться себя, а сойти туристу на фотосъёмку
 
 
можно треснуть, слететь, упокоиться вдоль обочин.
ликовать, понимая, что этим мало кто озабочен.
я не очень. тут не зазорно побыть не очень.
 
 
можно постоять дураком у шумной кошачьей драки,
покурить во мраке, посостоять в несчастливом браке,
пропахать с матерком на тук-туке ямы да буераки
 
 
можно лечь на воде и знать: вот, вода нигде не училась,
набегала, сходила, всхлипывала, сочилась,
уводила берег в неразличимость
никогда себе не лгала – у тебя и это не получилось
 
 
скоро десятилетье – десятилетье – как мы знакомы.
мы отпразднуем это, дай бог, видеозвонком и
усмешкой сочувствия. ну, у жанра свои законы.
 
 
как бы ни было, я люблю, когда ты мне снишься.
если сердце есть мышца, то радость, возможно, мышца.
здорово узнать, где она, до того, как займёшься пламенем,
задымишься.
 

23 января 2017