Текст книги "Работа горя"

«и я был чёрный плащ, а стал печальный поц…»

 
и я был чёрный плащ, а стал печальный поц,
которого бегут освистывать подростки. какой-то жалкий
тон, под носом мелкий пот-с,
полупустой пиджак и борода в извёстке:
законы бытия, они довольно жёстки.
живое мрёт-с.
 
 
когда-то я мечтал изобретать миры.
теперь дай боже сил явиться к детям трезвым.
кто съел меня? развод, болезни, комары;
но видит бог, я всем старался быть полезным.
кто царствовал со мной, кто прикасался к безднам —
давно не покидают конуры.
 
 
здесь, после жизни, ясно виден ад:
он смертная тоска, никак не жар и холод.
нельзя влюбиться, лампочки в семь ватт,
и ты уже с утра, как слабый зуб, надколот.
и в том, что одинок, и не сумел быть молод
ужасно виноват.
 

18 августа 2020

«значит, если шмели – купцы, то астры для них шатры…»

 
значит, если шмели – купцы, то астры для них шатры.
вдоль мостков над водой столбцы танцующей мошкары.
войско яростных георгин, зашедшее в никуда.
я был тем и я был другим, а это здесь навсегда.
 
 
и я тут жил, а потом исчез, вывелся днём одним
в розовый на восходе лес или грозу над ним
и я шёл берегом этих рос и отмелей босиком,
пока весь не вышел и не порос крапивой и васильком.
 
 
я знал, господь, что ты музыкант, но акварелист такой?
я побуду теперь закат, ставший сплошной рекой,
терракотовая кайма маленьких облаков:
раб расколотого ума сдёрнул – и был таков.
 
 
я был баловень, хитрован, но тут у тебя война.
я не понял, зачем я зван, но я получил сполна.
я видел много, покуда вниз катился, болел и слеп.
можно я сделаюсь барбарис, клевер и бересклет?
 
 
я ждал, пламени посреди, того, кто собьёт засов.
того, кто выпустит из груди свору голодных псов.
но тон мой, видимо, резковат для тех, кто пришёл жалеть.
никто не вызвался рисковать, и больше я не жилец.
 
 
поэтому я иду сквозь туман, вникая в его закон.
мне нужно найти мелкий шов, карман в пейзаже
и выйти вон.
бросить тело, вплестись как нить в воздух над резедой.
лечь на спину и вдруг поплыть кувшинками над водой.
 
 
потому что мой день угас, и ветер унёс листы.
время пополнить собой запас целительной пустоты.
лечь в осоку, будто в кровать, пылающим лбом к ручью
и дать теченью себя разъять на ряску и чешую.
 

24 августа 2020. Плёс

«как тут уснёшь, покуда лодка…»

 
как тут уснёшь, покуда лодка
сборит расстеленное гладко
теченья тёмное сукно?
и небосвод, как круг гончарный
над изгородью, над овчарней
вращается невысоко.
 
 
огни в окошках, как цукаты.
сверчки, кузнечики, цикады
разыгрываются слегка.
русалки скрылись под утёсы,
и их распущенные косы
колеблет медленно река.
 
 
вот мельник вышел с окариной:
к нему собрался друг старинный,
он баньку топит наперёд.
и в час обещанный, щекотный,
хозяин грохает щеколдой,
встречая гостя у ворот.
 
 
вот барчуку отвлечься нужно:
он из родительской конюшни
ведёт гнедого жеребца.
куда он едет, неизвестно.
за ним луна летит – невеста,
сбежавшая из-под венца.
 
 
её фата – весь полог звёздный.
вот едет работяга поздний:
он строит сутки напролёт.
грохочут чурбаки в повозке.
старуха, окая по-волжски,
ребёнку сонному поёт.
 
 
о бесе, что пришёл на паперть,
о домовом, что как-то запер
купчиху злую на засов,
о волке и лесной царевне:
спи, мальчик, это ночь в деревне:
в ней сотни разных голосов.
 
 
они сначала входят роем,
едва окошко приоткроем,
стоят завесою сплошной.
потом они мелеют, гаснут
и обращаются прекрасной
необъяснимой тишиной.
 

1 сентября 2020

«на бога в нём…»

лене людевиг

 
на бога в нём,
гляди на бога в нём.
всё, кроме бога в нас, большим огнём
займётся скоро, как трава сухая.
он дерево в расщелине времён.
гляди на бога в нём:
он разветвлён,
он ширится и бьётся, не стихая.
 
 
мы не могила, но и не скала:
мы поровну из пепла и стекла,
мы воины не более мизинца.
в сетях обиды, накануне слёз,
спроси себя, с чем ты сейчас всерьёз
решила врукопашную сразиться?
 
 
с щебёнкой, пеной, накипью, трухой?
кто тут из нас действительно плохой,
когда нас завтра выметут отсюда?
лицо ребёнка к свету привлеки:
чьи, кроме бога, мы здесь дневники?
чья, кроме бога, мы еще посуда?
 
 
поэтому смотри поверх помех:
высокий лоб и драгоценный смех,
немного аистиная повадка;
как лодку, тело бросив впопыхах,
мы станем лишь цезурами в стихах.
мы станем только богом без остатка.
 
 
а то, что мы орём сквозь немоту,
какой мы ад, когда невмоготу,
придумано, чтоб быть преодолённым:
чтобы прозреть одним осенним днём.
прощай его,
гляди на бога в нём:
отчаявшемся,
замкнутом,
влюблённом.
 

23 сентября 2020

Слова после слов

У долгой жизни рядом с литературой не очень много выгод и преимуществ, но есть одно огромное счастье. Ты видишь, как рождаются любимые книги, иначе, чем нормальный читатель. Ему они падают в подол готовым упругим младенцем с полным набором внешних свойств красоты и органов внутреннего смысла. Ты видишь стихотворение за стихотворением, ощущаешь, как робко формируются циклы, растерянно следишь за тем, какой болью и каким трудом, каким несчетным временем даётся каждое из них автору. Это как будто бы медицинское вооруженное зрение, что-то вроде постоянного ультразвукового наблюдения насквозь.

Я впервые прочитал эту книгу в файле с тем названием, которое Вера к ней придумала много лет назад: «Высокое разрешение». Я её именно такой знал давно и ждал её, заранее представляя, как эти два слова отлично подходят к поэтической манере Полозковой, щедрой на узнаваемые детали и экзотические зарисовки, которые можно разглядывать, приближая и удаляя, словно фотографии в журнале с их высоким разрешением, high resolution, и которые только потому существуют, только потому работают, что в каждом из них есть высокое разрешение, разрешение свыше и чуть свысока: поэту разрешение быть, читателю разрешение присвоить эти слова, повторять как свои. И эти три высоких разрешения существуют в двух словах заголовка на равных, просвечивая друг сквозь друга, поворачиваясь то так, то этак.

Потом я дочитал и написал Вере: «Спасибо. Это отличная книга. Только у нее название от другой книги. Потому что эта – не про высокое разрешение жизни, а про то, что „все люди, что меня любили, / поумирали“, а те, что не поумирали, так уж лучше бы померли». Так появилось последнее и заглавное стихотворение книги «Работа горя» и её новое название.

Отдельно интересно, что под названием «Высокое разрешение» вышел диск – на котором тексты этой книги зазвучали ещё раньше, чем вышли на бумаге. Для многих читателей (именно читателей) сам факт того, что звучащий стих тиражируется раньше, чем его отпечаток на бумаге, может оказаться странным. Обычно наши любимые строки приходят к нам в молчании, отпечатанные в книгах или чернеющие на мерцающих экранах. Но тут всё не совсем так: если вдруг вы дочитали уже до этого места, а диск пока не слушали, попробуйте сравнить, что меняется от того, что голос автора помещает стихи в пространство без границ и пределов, где музыка не сливается с внутренним ритмом стихотворения, а просто отделяет от слушающего весь мир, укутывает и отдаляет его, чтобы у нас не было шанса скользить по ним, одновременно думая про что-то другое и поглядывая вовне. На диске Вера возвращает стихи обратно – куда-то туда, где они были у Гомера, жужжащего тихо на лире, куда-то туда, где они зародились и откуда мы их зачем-то выцепили сюда, в нашу великую сушь.

Читатель, воспитанный книгами, – всегда немножко Маугли: человеческий детёныш, воспитанный волками. Мы сворачиваем своё переживание стихов во внутреннюю тишину, хотя их место – в живом звучании голоса. «Работа горя» писалась примерно семь лет, про которые с Верой интересно и непросто разговаривать. За это время родилось трое детей (Господи, сказал бы мне кто ещё недавно про многодетную мать Полозкову, я бы, кажется, уважительно покрутил у виска: всякая бывает небывальщина, но тут уж из крупного калибра), сложился и распался первый брак, приключилась невероятная в своей бессмыслице и значительности гостравля поэта Полозковой за недостаточную почтительность к одному из коллег (Господи, скажи мне кто, что Жириновский будет в Думе орать с трибуны про Полозкову, я бы даже пальцем вертеть не стал, просто предложил проспаться). «Работа горя» вместила в себя гражданское раздражение, отчаяние от самоубийства друга, утрату старших товарищей, сравнимую со смертью отца, болезненные и необходимые поступки и жизненные выборы. Пересборку себя, полную пересборку. Для поэта этот болезненно насыщенный кусок жизни, какого многим читателям хватило бы лет на двадцать, конечно, некоторым образом, источник особенного, болезненного вдохновения. Поэты Серебряного века упивались легендой о медном быке Фаларида, в котором запирали живьем человека, разводили под брюхом костёр и через сложную систему гулких труб его крики становились сладостной музыкой, изливавшейся изо рта быка. Вот, дескать, так и поэт: он сам себе костёр, бык, жертва и музыка. Мне кажется, этот образ и нам стоит держать в голове. Всякий раз, когда мы, читатели, радуемся точно сказанному поэтическому слову, которое так точно выражает наши чувства, мы могли бы задуматься, чего это слово стоило. Может быть, мы сами его потому не могли сказать, что даже и при меньшем внешнем давлении мы замолкаем, теряем дар речи – а у поэта этот дар остаётся и, как знать, не делает ли каждую боль больнее.

Но в этом опыте боли и взросления кроется и ещё одна опасность. Поэт, тем более поэт с такой бесчисленной и страстной читательской аудиторией, как Вера, – заложник своих уже сказанных слов. Нам нравится, мы хотим ещё! Избалованные сериалами, в которые можно нырнуть навсегда и длить бесконечно переживание одного-и-того-же, мы и от поэта требуем чего-то в этой манере. Как он смел сделаться другим? Почему говорит другое? Эта книга полна текстов, обращенных к себе самой, но вложенных в уста внешнего наблюдателя: «гляди, гляди: плохая мать / и скверная жена / умеет смерти лишь внимать / быть с призраком нежна», «вы, торговцы святым с колес, / устроители тайных месс, / продавцы ритуальных слёз, / сочинители чёрных пьес», «ничего личного, встань, паши, ломовая лошадь», «мама, почему слова твои соль и пепел? / голос можжевельник и куркума? / почему ты других исцеляешь лучше, /чем умеешь вылечиться сама?» – мы слышим, как в голове поэта звучат все эти стыдящие и недоверчивые голоса, требовательные и безжалостные.

Эти голоса стыдят за несовершенство, а ещё того жарче – за взросление, за несчастие, за дерзость быть живой и чувствовать боль.

И ещё: внутри этой книги Вера выясняет отношения с важной для неё темой побега в рай. «Письма из Гокарны», получившее мгновенную славу и зачитанное вслух «Что рассказал Шанкар своему другу Раджу, когда вернулся домой», венецианский цикл (Джудекка – Фондамента Нани – Риальто), так же, как Индийский цикл из «Осточерчения», перенесены в то удивительное пространство, где «ни тоске, ни смерти / не бывать», как пишется в тексте «Где пески текут» (тоже «Осточерчение»). Если старательно приглядеться к этому ино-пространству, в котором отчуждение от обыденности, человеческой боли и от себя самой позволяет проговаривать самое сложное и мучительное, то мы заметим, что на той же туристической лёгкости, оплодотворяющей притчевое иносказание, построен и цикл «Короткий метр».

Кажется, это пространство по ходу развития книги теряет свою волшебную силу: в нём всё ещё улыбаются улыбками бессмертных, но они больше не исцеляют от всего подряд.

Остаются только стихи, да и им автор в сердцах бросает: «я вас опекала, прятала, непуганые пока, от низкого, неопрятного внимания дурака; смотрела, как, многоочитая, вас слушает темнота; я правила, перечитывала, я в вас была заперта», «теперь полежите в ящичке, бессовестные мои, а я осмотрю дымящиеся руины своей семьи. депрессию подлечу свою, детей схожу развлеку, и что-то, глядишь, почувствую, и, может быть, не тоску».

Если вы дочитали до этого места, то, верю, вы сперва прочли всю эту книгу – страшную, живую, радостную, желчную. А потом прочитали, как её читал я взглядом очень пристрастным и избыточно информированным. Быть может, ваше прочтение с моим не совпало ни в чём (о, эти ночи, проведенные за спорами о значении двух слов в одной строчке!), не удивлюсь, если так.

Единственное, что можно с этим сделать – пуститься снова в перечитывание. Оно мудрее и терпеливее первого чтения. Верю, что ваш перечитыватель не только со мной, но и с вашим первочитателем не совпадёт и не согласится. И это тоже нормально. Закрывайте последнюю страницу, открывайте первую и давайте ещё раз.

Александр Гаврилов

читатель