Текст книги "Работа горя"

«гляди, гляди: плохая мать…»

 
гляди, гляди: плохая мать
и скверная жена
умеет смерти лишь внимать,
быть с призраком нежна,
живое мучить и ломать,
а после в гамаке дремать,
как пленная княжна
 
 
зачем она бывает здесь
на кой она сдалась
её сжирает эта спесь
и старит эта власть
не лезь к ней, маленький, не лезь,
гляди, какая пасть
 
 
но мама, у неё есть сын,
льняная голова
он прибегает к ней босым
чирикая слова
и так она воркует с ним,
как будто не мертва
 
 
как будто не заражена,
не падала вдоль стен,
как будто не пережила
отказа всех систем,
как будто добрая жена,
не страшная совсем
 
 
он залезает на кровать
кусается до слёз
он утром сломанную мать
у призраков отвоевать
бросается как пёс
и очень скоро бой принять
суровый смертный бой принять
придётся им всерьёз
 

29января 2017

«садись поближе и глаза прикрой…»

 
садись поближе и глаза прикрой:
тут воздух сам лирический герой,
и псина, плесень, прозелень скупая,
и масло, и лимон, и дым, вскипая,
с тобой щекотной заняты игрой.
и облака как спелая папайя
медовая разбились над горой
 
 
такой густой, что требует труда,
такой с железным северным несхожий;
ещё вода – как сходится вода
прохладная с разгорячённой кожей —
стоишь под ней, случайный выдох божий,
и думаешь: тебя, тебя сюда.
 
 
смотреть под утро: бледная стена,
по крыше ходит медленная птица
и рыжая грохочет черепица,
по краешку едва озарена.
вот прядь в луче горит и золотится.
вот мраморная долгая спина.
так старики, покуда им не спится,
перебирают дни и имена.
 
 
когда-нибудь, когда мы все умрём,
я угощу тебя копчёным ячьим
солёным сыром, чаем с имбирём,
и одеяло на берег утащим,
и звёзды все проедем дикарём,
и пальмы под рассветным янтарём
единственным назначим настоящим,
 
 
а не вот эту муку и тоску.
должна же быть ещё одна попытка.
где раздают посмертье по куску,
там я прильнула, сонная улитка,
губами ноющими к твоему виску.
смеётся шива – вон его кибитка,
покачиваясь, едет по песку.
 

29 января 2017

«выбери себе одну…»

 
выбери себе одну
из крутых щербатых лестниц —
на закате лучший свет:
в озере идёт ко дну
молодой тяжёлый месяц,
как серебряный браслет.
 
 
сом плеснёт, а может, карп;
в воду к ним со свежей стиркой
не столкнуть бы рюкзака;
несколько десятков кальп
тишине над котитиртхой:
она старше языка.
 
 
времени бывает тьма.
времени бывает толща.
вот и первая звезда.
кроны, облака, дома
рыба потревожит, морща, —
и расставит на места.
 
 
в городе сейчас толпа:
ищет люд иногородний
развлеченья и жилья.
это тайная тропа,
чтобы выйти подворотней
прямо в горние края,
 
 
где стоит такая тишь, —
от летучей мыши эхо.
камень стоптан и нагрет.
 
 
где однажды ты сидишь.
ты услышал. ты приехал.
так не может быть.
привет.
 

2 февралья 2017

«любит старая душа…»

 
любит старая душа
обливаться из ковша,
спать в песке и есть руками:
с дорогими дураками
пряным воздухом дыша
 
 
потому-то не ищи
ей ни хилтона, ни ритца:
она хочет, как царица,
жить, где мир не повторится,
петь, где травы и клещи,
 
 
есть, где муравьи и мыши:
заставлять рыдать потише,
подчинять её уму —
посадить её в тюрьму.
 
 
ты привёз её, где свеж
и певуч упругий воздух,
небеса в солёных звездах,
и сказал: ну вот же. ешь.
 
 
– пытки злобой и зимой
избежав, разводишь слякоть,
не смешно тебе самой?
– празднуй, празднуй, милый мой.
я могу теперь поплакать.
я приехала домой.
 

2 февраля 2017

«старуха и разбитое корыто…»

 
старуха и разбитое корыто
беседуют в душе моей открыто
и горестно: никто из нас не злой.
– меня сжирает медленное пламя,
оно больными хлопает крылами,
оно что хочешь сделает золой.
 
 
прости меня, – старуха говорит,
ты самое родное из корыт,
– естественно, – оно кивает хмуро, —
киношная рассохлая фактура,
и линия, и трогательный кант.
мой мастер был немного музыкант,
 
 
но я тебе по-прежнему постыло,
не правда ли.
– проклятая труха.
– а это карма, матушка. плоха
история, где сильный без греха.
я всё тебе заранее простило.
 

2 февраля 2017

«связь мерцает. контакт искрит…»

 
связь мерцает. контакт искрит.
падая, ветки кокосов кровлю
крошат вдребезги, как бисквит.
вещи не подлежат контролю.
мы, заводы большой вины,
в индии спасены.
 
 
дом почуешь за двадцать ям.
в дом заходят гекконы, мыши.
сахар нравится муравьям.
ворон грает с утра на крыше.
хриплый кашель соседа слышен
так, как будто он спит в мешке
прямо в твоей башке.
 
 
то, как переживаешь грязь,
как бежишь её – главный вызов.
как уйдёшь в неё, матерясь,
как её разгадаешь, вызнав:
псы, коровы, жуки – цари.
грязь у тебя внутри.
 
 
как стыдишься своих темнот,
нетерпимый к чужим помоям:
индия лечит мгновенно от
ложных эго, дерьмом и морем.
всюду бог. ты его омоним.
это – храмы и алтари.
грязь – у тебя внутри.
 
 
всё изведай и отрази,
всё, что здесь вызывает ярость:
разгляди на свету, вблизи,
как чудесное состоялось:
вот растаскивают усталость,
яд гордыни, яд нелюбви
мыши и муравьи.
 
 
это принцип. ты ни при чём.
тот, кто вечно был виноватым,
ощущает, что вдруг прощён.
он услышан. он только атом:
в два сосновых ствола охватом,
вооружившийся до бровей
бешеный муравей
 
 
бог начнёт с твоего лица,
как поедешь в тук-туке с рикшей,
как увидишь кокос, возникший
в шаге от своего крыльца:
он найдёт тебя, стервеца,
он как молнией голубой
вспыхнет перед тобой
 

5 февраля 2017

«перевитое таблами пенье юное…»

 
перевитое таблами пенье юное
заставляет звенеть хитро
целый пляж, сияющий в полнолуние
тускло, как старинное серебро
 
 
будто сквозь отверстие в центре купола
льётся сонное молоко
и такая нега поля окутала,
что расслышать будет легко,
 
 
как вода прибудет, и звёзд удвоится,
псы хвостами забьют, скуля;
как сойдёт сюда неземное воинство,
всё из горного хрусталя,
 
 
прошагав над сором, что море вышвырнет,
в яростном свеченье своём,
принесёт оно всякому от всевышнего
глиняную плошку с питьём:
 
 
опалённым, страждущим – чтоб не жаждали,
мощным – веры, когда слаба;
проведёт прохладной ладонью каждому
вдоль объятого жаром лба,
 
 
припугнёт домашнего беса настрого,
вытрет алтари добела
и растает, пыль отрясая красную
с алебастрового крыла
 
 
просыпайся, сердце: трудись, отлынивай,
не рассказывай об одном:
что было за имя в той плошке глиняной,
перевёрнутой кверху дном
 

11 февраля 2017

«нельзя столько помнить, они говорят, а надо жить налегке…»

 
нельзя столько помнить, они говорят, а надо жить налегке.
учитель забвения слабый яд приносит мне в пузырьке:
он прячет в дымку утёс рубиновый, стирает тропу в песке,
где мы говорим, как руина с руиной, на вымершем языке.
 
 
где мы наблюдаем, века подряд, отшельниками в горах:
империи рвутся наверх, горят, становятся сизый прах,
и я различаю пять тысяч двести причин ухмылки твоей.
нельзя всё помнить, умрёшь на месте, старайся забыть скорей
 
 
ведь это твой дом, говорят, не склеп,
                                         вот весь твой нехитрый скарб,
и тебе всего тридцать лет, а не двенадцать кальп
и ты не знаешь людей в соседней деревне, где бьёт родник,
но из плоти твой собеседник в храме из древних книг?
 
 
нет, я не знаю мужчин и женщин с той стороны холма.
в храме ржавый засов скрежещет только приходит тьма,
ступени тёплые, но прохлада касается плеч, волос
и мы смеёмся, как будто ада изведать не довелось
 
 
как будто не сменим тысячу тел, не встретим сто сорок войн
я просто сижу и любуюсь тем, как профиль устроен твой
как будто мрамор пришёл наполнить какой-то нездешний свет
как будто я это буду помнить из смерти, которой нет
 

12 февраля 2017

«как тонкий фульгурит…»

 
как тонкий фульгурит,
как солнце через лёд,
как белоснежный риф
коралловый сквозь воду,
печаль моя горит,
и луч её придёт,
чтоб выпустить других,
погасших, на свободу
 
 
я собираю клятв
и обещаний лом, —
стол битого стекла,
стол колотого кварца —
один и тот же взгляд
у преданных кругом,
и я готовлю им
прозрачное лекарство,
 
 
чтоб в день, когда у них
мир выпадет из рук
и демоны рывком
им воздух перекроют
из-за угла возник
стремительный тук-тук
и с дребезгом повёз
на карияппа роуд
 
 
а тут всегда святой
послезакатный час
на дымчатом орлы,
на серебристом лодки
а там, над пустотой,
весёлый лунный глаз
читает нас с листа
как крошечные нотки
 
 
и больше ничего.
достаточно глотка:
стихают голоса
и отступают лица.
простое волшебство.
печаль моя река.
быть может, и твоя
в ней жажда утолится.
 

18 февраля 2017

открытки из венеции

I. джудекка

мариолине дориа де дзулиани

 
вот кофе, и не думай ни о чём.
тот молод здесь, кто лучше освещён.
официант насвистывает верди.
вот бровь моста, вот колокольни клюв.
вот сваи троеперстием сомкнув,
вода поёт преодоленье смерти.
 
 
бельё пестрит. глициния цветёт.
соединяя этот мир и тот,
свет за монетку щёлкает над фреской.
пасхальная венеция, цинга
твои фасады жрёт и берега
и всякую морщинку чертит резкой,
 
 
но погляди: ведь ты затмила всех.
в проулках тишь, на набережной смех,
а к белому приносят сыр скаморца.
и пена яркая обходит катер вдоль,
как седина лукавая, как соль
в кудрях тяжёлых средиземноморца
 

20 апреля 2017

II. фондамента нани

 
я не бедствую, – стефано говорит, – не бедствую, —
жую зелень морскую да кожуру небесную:
есть ещё забегаловка на фондамента нани:
полторы монеты за бутерброд с тунцом.
там таким утешенье: с мятым сухим лицом
и дырой в кармане
 
 
я не сетую, – утверждает, – я себя даже радую —
я повсюду ношу с собой фляжку с граппою:
в клетчатой жилетке ли, в пиджаке ли.
четверть века назад мой друг, докторам назло,
делал так же, пока сердечко не отвезло
бедолагу на сан-микеле.
 
 
это была опера, девочка, как он пил, это был балет его:
жалко, ты никогда не увидишь этого, —
только и успевали бросать на поднос закуски.
а потом зашёл – его нет, и после зашёл – всё нет.
а поэт ли он был, не знаю, разве поэт?
чёрт его разберёт по-русски.
 

21 апреля 2017

III. риальто

 
круши меня, как пленника, влеки:
оббитые о мрамор каблуки
я каждый вечер стаскиваю с воем —
все причаститься, жадные, как псы,
твоей больной съезжаются красы,
и самый воздух хочет быть присвоен
 
 
над стенами, истроганными сплошь,
но ты им ничего не отдаёшь:
ни камушка, ни отблеска, ни плача.
подсвечники, колечки из стекла, —
но как купить, какою ты была,
какой ещё цвела, как у карпаччо:
 
 
персидские ковры через балкон,
веснушчатые бюсты из окон
и драчуны на понте деи пуньи?
но мы глядим, голодные, как псы —
и тут сквозь нас грядут твои купцы,
и карлики, и мавры, и колдуньи
 

23 апреля 2017

«ну как ты там? включи видеочат…»

кэзу, на сорок дней

 
ну как ты там? включи видеочат.
дай покажу тебе моих волчат,
и самокат в подъезде, и старуху,
и дождь в лесу, и в палых листьях мышь.
а ты чего? исследуешь? летишь?
поёшь под нос, что неподвластно слуху?
 
 
мы ничего не поняли, прости.
мы ищем, где могли тебя спасти —
ты опрокинул год и воздух вышиб.
мы вниз глядим, считаем этажи.
да что об этом. как там, покажи?
как этот чёртов мир с изнанки вышит?
 
 
перед спектаклем театральный дым
предупреждает голосом твоим,
что здесь запрещена видеосъёмка, —
и слышно, что тебе чуть-чуть смешно.
давай, скажи: то, что произошло —
ошибка, шутка, битый дубль, поломка,
 
 
дурная пьеса, неудачный трип.
мой друг погиб, и рта его изгиб,
акцент его и хохот – заковали.
гермес трубит, и гроб на плечи взят,
и мы рыдаем, все сто пятьдесят,
сипя и утираясь рукавами,
 
 
но что теперь об этом, извини.
там холодно, куда мы все званы?
вверх – серпантин или труба сквозная?
«бывает сложно с вводами в раю».
но нет, причёску дикую твою
я и в раю издалека узнаю.
 

26 мая 2017

«кровь состояла из лета, бунта, хохота и огня. жизнь рвала…»

 
кровь состояла из лета, бунта, хохота и огня. жизнь рвала
поводок, как будто длится ещё два дня, а после сессия,
апокалипсис, и тонут материки. будто только вы отвле —
каетесь – и сразу же старики.
 
 
где вы теперь, дураки, смутьяны, рыцари, болтуны. дым
над городом едет пьяный, будто бы до войны: никто
не вздёрнулся от бессилия, не загнан, сутул и сед – мы
пьём портвейн и сашу васильева разучиваем с кассет.
 
 
так этот дерзкий глядит, что замертво ложатся твои
войска. твой друг умеет хамить гекзаметром и спаи —
вать в два броска. пожарные лестницы и неистовство
по ним добраться до облаков. есть те, кто выживет, те,
кто выспится. но это – для слабаков.
 

30 июня 2017

«дожди стояли много дней…»

 
дожди стояли много дней,
и падают стада.
и в подполе, как пленный змей,
холодная вода
и он не хочет драться с ней
и не глядит туда.
 
 
сестра ему приносит сыр
и овощи кума.
но ни на что не хватит сил,
а впереди зима.
он сел и трубку погасил
и вниз глядит с холма.
 
 
вот ослик медленный вьюки
спускает по тропе,
вот ветер пёстрые платки
рвёт с девушек в толпе
акации стоят, легки,
в серебряной крупе
 
 
вот сумерки как вещество
в минуту на аршин
растут, растут из ничего,
не трогая вершин
вот жизнь покинула его,
как треснутый кувшин.
 
 
вот он, не видный никому,
прослушивает мир.
вода стоит в его дому,
как чёрный конвоир,
но сумерки поют ему,
как в воскресенье клир.
 
 
и где-то там, в отвалах снов,
в карьерах тишины,
никто не стар, никто не нов,
все только прощены,
 
 
все только выпущены вон
из подземелий тел.
и ты как пепел, ты как звон —
вздохнул и полетел.
 

5 июля 2017

«такая, на секунду, слепота…»

антону носику

 
такая, на секунду, слепота.
но, кажется, ты не хотел другого:
шёл через комнату ночную в пирогово
и вышел прямо к церкви ла пьета —
 
 
и щуришься, поскольку рассвело.
там кто-то кроме мусорщиков, чаек
и мраморных детей тебя встречает.
– давай мне сумку. – да не тяжело.
 
 
да нет же, стой, а как же мы, а мы,
кому нас отговаривать от мести,
спасать от смерти, откупать у тьмы,
«не ссы, любимая, мы сможем это вместе»
 
 
покуда ликовала гопота,
мы рты сцепив по стенке оседали, —
вы плавно обогнули оспедале,
купили сыра, взяли по полста
 
 
холодной граппы, бросили на чай,
взошли и закурили на альтане.
а мы всё камни круглые катали
в руках, шептали «ну, прощай. прощай»
 
 
оскальзываясь, поднимали гроб,
изображали, как ты недоволен,
что мы ревём.
а с дальних колоколен
снимался звон и черепицу скрёб
 
 
и овевал тебя, и обнимал,
и ты предпочитал не шевелиться.
и как сквозь сон, ты видел наши лица,
но что за горе вдруг —
не понимал.
 

14 июля 2017

«уснуть глубже города, глубже бессилия…»

 
уснуть глубже города, глубже бессилия,
глубже боли, ломающей череп надвое,
под иваньковское шоссе, где предвечная абиссиния,
бессарабия, довоенная латвия
 
 
выйти из акватории ночи, из её кружева,
где ни маяка, ни радара, ни сторожевого катера,
где безмолвные скаты сведут тебя, безоружного,
в светлые покои владыки-развоевателя,
 
 
упразднителя времени, предстоятеля равновесия,
в его старый вагончик, низенький мерный пригород.
– всё ты ищешь, где холодно, братец мой, ходишь, где невесело,
так дело не выгорит, братец мой, так дело не выгорит
 
 
– можно я возьму ещё чашку пепла и сгину без вести,
бухгалтерию тишины буду заодно вести
можно я не проснусь и не стану завтраком этой мерзости
перестану блевать, будто от мигрени, от каждой новости
 
 
– разве у тебя такая работа? так попроси меня,
чтобы на моём берегу тебе свечка горела слабая,
и ты знал среди этого ада, что абиссиния
напевает тихонько и бессарабия
 

4 августа 2017

«скажи ночной кассирше в билле…»

саше гаврилову

 
скажи ночной кассирше в билле,
случайной крале:
все люди, что меня любили,
поумирали.
 
 
теперь божественных орудий
они пружины.
(а я и все чужие люди
остались живы).
 
 
теперь небесное кочевье
им дом и имя.
напомни, девочка, зачем я
ещё не с ними.
 
 
и после чека и пакета,
(ещё шурша им)
она тебе ответит: это
не мы решаем.
 
 
ты быть назначен их глазами,
но не печали.
ты их обнимешь на вокзале.
они скучали.
 

2 сентября 2017

тринадцатая годовщина беслана

 
купим дом на краю земли и посадим деревце —
каждые три шага по деревцу, так хуже обстреливается
 
 
купим дом и выложим его камнем, моя красавица
камень не горит даже старым и скверно плавится
 
 
будет годовщина,
        и все придут говорить о смерти словно о вымысле
будут одноклассники сыновей, и они так выросли
 
 
если ткань не спрячет ожога, то ты расправь её
младших выведем за руки, старших вынесем фотографии
 
 
выйдем на порог,
           и кто-то прищурит глаз и промолвит «замерли»
незадетой частью лица повернёмся к камере
 
 
будут гости сидеть под звёздами, пить, что лакомо,
потому что дети наши опознаны и оплаканы
 
 
потому что ничья душа не умеет гибели,
и они стреляли в упор, а души не выбили
 

7 сентября 2017

«это сердце болит? оно разве так болит…»

саше гаврилову

 
это сердце болит? оно разве так болит?
разве сердце моё загрунтованный оргалит,
через который всему виной и за всё ответчик,
прямо в пургу, глухую, из детских книг,
тяжко идёт вцепившийся в воротник
согнутый человечек?
 
 
и покуда я ем гранат, говорю и лгу,
у него сапоги в снегу, голова в снегу,
кулаки вдоль лацканов намертво смёрзлись в камни,
крик его заправлен обратно в рот;
он легко потушит, как упадёт
маячок зрачка мне
 
 
говори «ещё бы» или «ну да»,
постарайся совсем не глядеть туда,
где с любой минутой крепчает вьюга
и не видно месяца и огня,
где ни рва, ни леса внутри меня,
ни врага, ни друга
 

3 октября 2017

«это то, что пишется, пытку для…»

 
это то, что пишется, пытку для,
на пути от личности до нуля
это выраженная словесно
выжженная земля
 
 
это сопротивленье приказу тлеть,
память об объятье, изъятом впредь,
это смерть, которая хочет выкуп,
каждый день растущий на треть
 
 
всё казённое, кроме мата, петли, зимы,
и мы шутим взаймы и трахаемся взаймы
чтобы не достаться живыми, мы пьём настойку
из зелёнки и сулемы
 
 
обещай мне: была и другая я,
узкие страницы, обрывистые края
уцелело издание с полным небом,
и его найдут мои сыновья
 
 
расскажи мне, как мы увидимся никогда
лёгкие, как ветки, прощённые, как вода,
в заколдованном доме, где музыка ниоткуда
и в чулане звезда
 

9 октября 2017

«ступень или печать на кирпиче…»

 
ступень или печать на кирпиче
заговорят и, наконец, расслышу,
что я не более, чем только дым в луче,
протянутом сквозь пальмовую крышу,
 
 
что мир ещё неназван и раздет,
зато чудесно цел и обитаем
и я объёмный, я прилежный свет,
                   блуждающий, но пристальный к деталям
 
 
то обращённый внутрь, где города
ложатся в прах, как воинство прямое,
то с силою развёрнутый туда,
где мой ребёнок забегает в море
 
 
и как янтарь поёт в его руке.
закат пролит, и хлопок неба порист.
и я расплачусь, будто вдалеке
сигналит лёгкий беспечальный поезд:
 
 
последний, уходящий по холму.
я в нём не еду: водами колеблем,
цветок на горизонте никнет стеблем,
склоняясь к отраженью своему.
 

22 января 2018

«хоть мы, как царства, снесены…»

 
хоть мы, как царства, снесены
с поверхности земли
мы всё ещё умеем сны
и видим корабли
 
 
небесные матросы в нас,
запрятанные вглубь
поют, не открывая глаз,
не размыкая губ
 
 
созвездия ещё лежат,
как будто мы юны
зрачок божественный прижат
к отверстию луны
 
 
хоть мы распороты, как сеть,
мы из своей норы
способны вспоминать и петь
и сочинять миры
 
 
и как обходчики путей,
ходить через века.
и говорить через детей
на предках языка.
 
 
хоть памятники нас мертвят,
мы тут из-под руки
глядим, как в пальмовых ветвях
снуют бурундуки
 
 
и льются мёд и куркума
из солнечной трубы —
на наши стёртые дома,
невидимые лбы.
 

27 января 2018

«гляди на море впрок и сколько нужно плачь…»

 
гляди на море впрок и сколько нужно плачь:
кто сломан поперёк, тот никому не врач:
тот тёмен и ничем не подтверждает бога
 
 
ты, помнится, смеясь вращал земную ось
теперь ты только грязь, промёрзшая насквозь:
от этой красоты тебе страшней намного
 
 
ты знаешь, каково продраться через бой,
но как после всего, что сделали с тобой
под этими лежать простыми небесами?
 
 
выкатывать в песок клубок из сизых жил
чем ты, дерьма кусок, такое заслужил
все полубоги тут управились бы сами
 
 
реви и не таи, хрипи и говори:
они сожгли мои хлева и алтари,
хотели и меня, но главного не выжгли
 
 
теперь я буду куст или бесплотный дух,
потом вернётся вкус, потом отложит слух
потом позволят спать чугунные нервишки
 
 
и хриплый, как мертвец, в вечернюю зарю
я с кем-то наконец живым заговорю:
– вот бешеные, да, показывать такое?
 
 
и кто-нибудь кивнёт, и я узнаю боль,
как с тела чёрный лёд вдруг обдирают вдоль,
а там комок смолы, тепла и непокоя.
 

30 января 2018

«стало быть, нас развеяли в индии…»

 
стало быть, нас развеяли в индии.
это зима в карнатаке.
флейта, прибой.
как узнать, как мы выглядели,
если дымы и радуги
делаемся с тобой?
 
 
кто из нас на плечах нес спящего
мальчика под созвездьями
через лук и батат
когда мы песчинка, ящерка
когда мы песнь ему
когда занесённый сад?
 
 
девочки, влюблённые в отравителя.
выкурить перед вылетом
столбик слоёной тьмы
мы это только видели
или были там
кто были мы?
 
 
кто приходил с гитарами,
кто посверкивал,
кто имел сотню лиц
разве мы были старыми?
как в посмертие
перебрались?
 
 
кто из нас был ганеша и кто был равана
кто гремел громче молота
кто украшает неф?
 
 
кто из нас возомнил, что имеет право на
всё это море золота
голос и гнев?
 

3 февраля 2018

«ну, вот теперь иди…»

 
ну, вот теперь иди
стотонные, как скала
ворочаются в груди
глухие колокола
 
 
вдоль облачных берегов
теперь побредёшь один
мы были из тех богов,
кто ближнего не щадил
 
 
кто громоздил льды,
изобретал слова,
из-под голубой воды
вытягивал острова
 
 
кто прорубал рек
русла и ткал ночь
время включить снег
и разойтись прочь
 
 
верь, когда говорю:
ты был светлее всех
мы скроили зарю
мы учредили смех
 
 
время принять дары
матери тишины.
будут ещё миры.
наши завершены.
 
 
время, переломив
вёсла, отбыть в путь:
лечь в золотой миф
и лодочку оттолкнуть
 

6 февряля 2018