Текст книги "Непоэмание"

Поговорить

 
Суть не в том, чтоб не лезть под поезд или знак «Не влезай – убьёт». Просто ты ведь не Нео – то есть, не вопи потом, как койот. Жизнь не в жизнь без адреналина, тока, экшена, аж свербит – значит, будет кроваво, длинно, глазки вылезут из орбит. Дух захватывало, прохладца прошибала – в такой связи, раз приспичило покататься, теперь санки свои вози. Без кишок на клавиатуру и истерик по смс – да, осознанно или сдуру, ты за этим туда и лез.
 
 
Ты за этим к нему и льнула, привыкала, ждала из мглы – чтоб ходить сейчас тупо, снуло, и башкой собирать углы. Ты затем с ним и говорила, и делила постель одну – чтобы вцепляться теперь в перила так, как будто идёшь ко дну. Ты ещё одна самка; особь; так чего поднимаешь вой? Он ещё один верный способ остро чуять себя живой.
 
 
Тебя что, не предупреждали, что потом тошнота и дрожь? Мы ж такие видали дали, что не очень-то и дойдёшь. Мы такие видали виды, что аж скручивало в груди; ну какие теперь обиды, когда всё уже позади. Это матч; среди кандидаток были хищницы ещё те – и слетели; а с ним всегда так – со щитом или на щите.
 
 
Тебе дали им надышаться; кислородная маска тьмы, слов, парфюма, простого шанса, что какое-то будет «мы», блюза, осени, смеха, пиццы на Садовой, вина, такси, – дай откашляться, Бог, отпиться, иже еси на небеси, – тебя гладили, воскрешая, вынимая из катастроф, в тебе жили, опустошая, дров подкидывая и строф; маски нет. Чем не хороша я, ну ответь же мне, Боже мой, – только ты ведь уже большая, не пора ли дышать самой. Бог растащит по сторонам нас; изолирует, рассадив. Отношения как анамнез, возвращенья – как рецидив.
 
 
Что тебе остаётся? С полки взять пинцетик; сядь, извлеки эти стёклышки все, осколки, блики, отклики, угольки. Разгрызи эту горечь с кофе, до молекулок, до частиц – он сидит, повернувшись в профиль, держит солнце между ресниц. Он звонит, у него тяжёлый день – щетину свою скребя: «я нашел у скамейки жёлудь, вот, и кстати люблю тебя». Эти песенки, «вот теперь уж я весь твой», «ну ты там держись».
Все сокровища. Не поверишь, но их хватит тебе на жизнь.
 

12 октября 2006 года

Тык, пык, мык

 
Из лета как из котла протекла, пробилась из-под завала.
А тут всё палят дотла, и колокола.
 
 
Сначала не помнишь, когда дома последний раз ночевала,
Потом – когда дома просто была.
Однако кроме твоих корабля да бала
Есть ещё другие дела.
 
 
Есть мама – на корвалоле, но злиться в силе,
От старости не загнувшись, но огребя.
Душа есть, с большим пробегом – её носили
Ещё десятки других тебя,
 
 
Да и в тебе ей сидеть осталось не так уж долго,
Уже отмотала срока примерно треть,
Бог стиснул, чревовещает ей – да без толку,
Самой смешно на себя смотреть.
 
 
Дурацкая, глаз на скотче, живот на вате,
Полдня собирать детали, чтоб встать с кровати,
Чтоб Он тебя, с миллиардом других сирот,
Стерёг, муштровал и строил, как в интернате.
Но как-нибудь пожалеет
И заберёт.
 

16 октября 2006 года

Life As It Goes

 
Перевяжи эти дни тесёмкой, вскрой, когда сделаешься стара: Калашник кормит блинами с сёмгой и пьёт с тобой до шести утра; играет в мачо, горланит блюзы – Москва пустынна, луна полна (я всех их, собственно, и люблю за то, что все как один шпана: пусть образованна первоклассно и кашемировое пальто, – но приджазованна, громогласна и надира ется как никто).
 
 
Кумир вернулся в свой Копенгаген, ехиден, стрижен и большеглаз; а ты тут слушаешь Нину Хаген и Диаманду ещё Галас, читаешь Бродского, Йейтса, Йитса, днем эта книга, на вечер – та, и всё надеешься просветлиться, да не выходит же ни черта – всё смотришь в лица, в кого б залиться, сорваться, голо ву очертя.
 
 
Влюбиться – выдохнуть как-то злобу, что прёт ноздрями, как у быка: одну отчаянную зазнобу – сто шуток, двадцать три кабака, – с крючка сорвали на днях; похоже, что крепко держат уже в горсти; а тот, кого ты забыть не можешь, ни «мсти», ни «выпусти», ни «прости» – живёт, улыбчив, холён, рекламен и любит ту, что погорячей; благополучно забыв про пламень островитянских твоих очей.
 
 
Ты, в общем, целую пятилетку романов втиснула в этот год: так молодую легкоатлетку швыряет наземь в секунде от рекорда; встанешь, дадут таблетку, с ладоней смоешь холодный пот; теперь вот меряй шагами клетку своих раздумий, как крупный скот, мечись и громко реви в жилетку тому, кто верил в иной исход.
 
 
Да впрочем, что тебе: лет-то двадцать, в груди по жар, в голове фокстрот; Бог рад отечески издеваться, раз уж ты ждёшь от Него острот; Он дал и страсти тебе, и мозга, и, в целом, зрелищ огрёб сполна; пока, однако, ты только моська, что заливается на Слона; когда ты станешь не просто куклой, такой, подкованной прыткой вшой – тебя Он стащит с ладони смуглой и пообщается, как с большой.
 
 
Пока же прыгай, как первогодок, вся в чернозёме и синяках: беги ловушек, сетей, разводок; все научились, ты всё никак; взрослей, читай золотые книжки, запоминай всё, вяжи тесьмой; отрада – в каждом втором мальчишке, спасенье – только в тебе самой; не верь сомнениям беспричинным; брось проповедовать овощам; и не привязывайся к мужчинам, деньгам, иллюзиям и вещам.
 
 
Ты перестанешь жить спешно, тряско, поймёшь, насколько была глуха; с тебя облезет вся эта краска, обложка, пёстрая шелуха; ты сможешь сирых согреть и слабых; и, вместо модненькой чепухи —
 
 
Когда-нибудь в подворотне лабух споёт романс на твои стихи.
 

2–3 ноября 2006 года

Беда

 
Беда никогда не приходит одна.
Обычно она дерзей.
Беда приносит с собой вина,
Приводит с собой друзей,
 
 
Берет гитару, глядит в глаза,
Играет глумливый джаз,
И сердце вниз оседает, за
Стеночку не держась.
 
 
Да, зарекайся, не доверяй, —
Но снизу, пар изо рта,
Беда звонит – значит отворяй
Железные ворота.
 
 
Жди, что триумф над тобой трубя
После сраженья-двух,
Беда загонит себя в тебя
И вышибет разом дух.
 
 
Ты пропадать станешь чёрти где,
Бутылки сметать с лотка,
И братья бросят тебя в беде —
Настолько она сладка.
 
 
А коль придут вызволять – ты не
Откроешь.
– Спасайся!
– Ой,
Оставьте девку наедине
С её молодой бедой.
 
 
Когда минует она – опять
Все раны затянут льды —
Девица будет часы считать
До следующей беды.
 

Ночь 5–6 ноября 2006 года

Пшшш

Роме К.

 
Помолчи меня, полечи меня, поотмаливай.
Пролей на меня прохладный свой взор эмалевый.
Умой меня, замотай мне повязкой марлевой
Дурную, неостывающую башку.
 
 
Укрой меня, побаюкай, поуговаривай,
Дай грога или какого другого варева;
Потрогай; не кожа – пламя; у ока карего
Смола закипает; всё изнутри пожгу.
 
 
Такая вступила осень под сердце точненько —
Пьёшь горькую, превращаешься в полуночника,
Мешком оседаешь в угол, без позвоночника,
Как будто не шёл – волок себя на горбу.
 
 
Да гложут любовь-волчица, тоска-захватчица —
Стучит, кровоточит, снится; поманит – спрячется;
Так муторно, что и хочется – а не плачется,
Лишь брови ломает, скобкой кривит губу.
 
 
И кажется – всё растеряно, всё упущено.
Всё тычешься лбом в людей, чтобы так не плющило,
Да толку: то отмороженная, то злющая,
Шипящая, как разбуженная гюрза.
 
 
Становишься громогласной и необузданной,
И мечешься так, что пот выступает бусиной
У кромки волос.
Останься еще. Побудь со мной.
И не отводи целительные глаза.
 

11 ноября 2006 года

Так, просто

 
А не скосит крейза, не вылетят тормоза —
Поневоле придётся вырасти Ихтиандром.
Я реальность свою натягиваю скафандром
Каждый день, едва приоткрыв глаза.
 
 
Она русифицирована; к ней спичек дают и пойла.
Снизу слякоть кладут, наверх – листовую жесть.
В ней зима сейчас – как замедленное, тупое
Утро после больших торжеств.
 
 
И модель у меня простейшая: сумки, сырость,
Рынки, кошки, бомжи, метро; иногда – весна.
Мне дарили её с чужого плеча, на вырост,
И теперь вот она становится мне тесна.
 
 
Натирает до красноты; чертыхаясь, ранясь,
Уставая от курток, затхлости и соплей,
Страшно хочется бросить всё и найти реальность
Подобротнее, подороже и потеплей.
 
 
Чтоб надеть – а она второй облегает кожей.
Не растить к ней сантиметровый защитный слой.
Чтоб оттаять в ней, перестать быть угрюмой, злой,
И – поспеть, распрямиться, стать на себя похожей.
 
 
Посмуглеть, посмешливеть, быстро освоить помесь,
Европейского с местным; сделаться звонче, но…
 
 
Но ведь только в моей, задрипанной, есть окно,
За которым – бабах – Вселенная. Невесомость.
 
 
Только в этих – составе воздуха, тьме, углу
Я могу отыскать такой рычажок, оттенок,
Что реальность сползает, дрогнув, с дверей и стенок
И уходит винтом в отверстие на полу.
 

20 ноября 2006 года

Одному мальчику, чтобы ему не было так холодно

 
Моё солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.
Почву выбили из-под ног – так учись летать.
Журавля подстрелили, синичку выдернули из рук,
И саднит под ребром, и некому залатать.
 
 
Жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный
обнажив.
Рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать.
Пока финка жгла между рёбер, ещё был жив,
А теперь извлекли, и вынужден остывать.
 
 
Моё солнце, Бог не садист, не Его это гнев и гнёт,
Только – обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим,
А Он смотрит и выжидает, сидит и мнёт
Переносицу указательным и большим;
 
 
Срок приходит, нас вынимают на Божий свет, обдувают
прах,
Обдают ледяным, как небытием; кричи
И брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх.
Это ты остываешь после Его печи.
 
 
Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный
идиот,
Словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле.
Моё солнце, Москва гудит, караван идёт,
Происходит пятница на земле,
 
 
Эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула
тяжело,
Полежи в мокрой гальке, тину отри со щёк.
Это кажется, что всё мёрзло и нежило,
Просто жизнь даже толком не началась ещё.
 
 
Это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело.
Эй, а делать-то что? Слова собирать из льдин?
Мы истошно живые, слышишь, смотри в табло.
На нем циферки.
Пять.
Четыре.
Три.
Два.
Один.
 

Ночь 24–25 ноября 2006 года

Ярмарка

 
Ну хочешь – постой, послушай да поглазей.
Бывает, заглянет в очи своих друзей —
И видит пустой разрушенный Колизей.
А думала, что жива.
 
 
Кругом обойди, дотронься – ну, вот же вся.
Тугая коса да вытертая джинса.
Хмелеет с винца да ловится на живца,
На кудри да кружева.
 
 
Два дня на плаву, два месяца – на мели,
Дерет из-под ног стихи, из сырой земли,
И если бы раны в ней говорить могли —
Кормила бы тридцать ртов.
 
 
Не иду, – говорит, – гряду; не люблю – трублю,
Оркестром скорблю вслед каждому кораблю,
С девиц по слезинке, с юношей – по рублю,
Матросик, руби швартов.
 
 
На, хочешь, бери – глазищи, как у борзой.
Сначала живёшь с ней – кажется, свергли в ад.
Но как-то проснёшься, нежностью в тыщу ватт
Застигнутый, как грозой.
 

30 ноября 2006 года

Декабрь

 
Декабрь – и вдруг апрелем щекочет ворот,
Мол, дёрнешься – полосну.
С окраин свезли да вывернули на город
Просроченную весну.
 
 
Дремучая старость года – но пахнет Пасхой,
А вовсе не Рождеством.
Бесстыжий циклон. Прохожий глядит с опаской
И внутренним торжеством.
 
 
Ты делаешься спокойный, безмолвный, ветхий.
На то же сердцебиенье – предельно скуп.
Красотка идёт, и ветер рвёт дым салфеткой
С её приоткрытых губ.
 
 
Мальчонка берёт за плечи, целует мокро
Подругу – та пучит глазки, оглушена.
А ты опустел: звенело, звенело – смолкло.
И тишина.
 
 
Ты снова не стал счастливым – а так хотел им
Проснуться; хрипел фальцетиком оголтелым,
Тянулся; но нет – оставленный, запасной.
Год дышит всё тяжелей. Ты стоишь над телом.
Лежалой несёт весной.
 

7 декабря 2006 года

Ис-комы-е

 
Рифмоплётство – род искупительного вранья.
Так говорят с людьми в состояньи комы.
Гладят ладони, даже хохмят, – влекомы
Деятельным бессилием. Как и я.
 
 
«Ездил на дачу к деду, прибрал в избе.
Крышу стелил. Грибов собирают – вёдра!
Митька щенка взял, выглядит очень бодро».
Цель этого всего – доказать себе,
 
 
Что всё как прежде – выдержал, не подох.
В мире поют, грозят, покупают платья.
Ты вроде жив формально – как тут, в палате:
Пульс там, сердцебиение, выдох-вдох.
 
 
Так вот и я. «Ну как я? Усталый гном.
В гневе смешон; безвкусно накрашен; грешен.
Как черенками сросшимися черешен
Челка моя ложится теперь углом».
 
 
Ты похудел; дежурная смотрит зло.
Пахнет больницей, въедливо и постыло.
Что мне сказать такого, чтоб отпустило?
Что мне такого сделать, чтоб помогло?
 
 
Нежностью докричаться – ну а про что ж,
Как не про то – избыток её, излишек.
Те живут ожиданьем, что их услышат.
Я живу твердой верой, что ты прочтёшь.
 
 
Ну а покуда тело твоё – дупло.
Все до востребованья хранится, слова, объятья.
В мире поют, грозят, покупают платья.
Он без тебя захлопнут – ну, вот опять я —
Будто бы подпол: влажно. Темно. Тепло.
 

13–14 декабря 2006 года

Свобода

 
Всё бегаем, всё не ведаем, что мы ищем;
Потянешься к тыщам – хватишь по голове.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим —
Без преданной острой финки за голенищем,
Двух граммов под днищем,
Козыря в рукаве.
 
 
Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий —
Родители намекали, кем ты не стал.
Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,
Понтов и регалий, офисных зазеркалий,
Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.
 
 
Плюёмся люголем, лечимся алкоголем,
Наркотики колем, блядскую жизнь браня.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым,
Как голем,
Без линз, колец, водолазок с горлом, —
И кожа твоя была тебе как броня.
 

17 декабря 2006 года

Осточерчение

 
Да, тут не без пощёчин и зуботычин,
Впрочем, легчайших, так что не кличь врачей.
Сколько б ты ни был зычен и предназначен —
А всё равно найдутся погорячей.
 
 
Мальчик, держись за поручень, мир не прочен.
Ладно, не увенчают – так хоть учтут.
Выставочен как ни был бы, приурочен —
А всё равно же вымучен, что уж тут.
 
 
Звонче не петь, чем Данте для Беатриче.
Нынче – ни Дуче, ни команданте Че.
Как бы ты ни был вычерчен – ты вторичен;
Тысячен, если мыслить в таком ключе.
 
 
Ты весь из червоточин, из поперечин,
Мелочен очень, сколько ни поучай.
Как бы ты ни был точен и безупречен —
Вечности не оставят тебе на чай.
 
 
И не мечтай, что Бог на тебя набычен,
Выпучен, как на чучело, на чуму.
Как бы ты ни был штучен – а ты обычен.
А остальное знать тебе ни к чему.
 

19 декабря 2006 года

Хронофобия

 
Время – знаток, стратег тыловых атак,
Маленький мародер, что дрожит, пакуя
Краденое – оставь мою мать в покое.
Что она натворила, что ты с ней так.
 
 
Время с кнутом, что гонит одним гуртом,
Время, что чешет всех под одну гребёнку —
Не подходи на шаг к моему ребёнку.
Не улыбайся хищным бескровным ртом.
 
 
Ты ведь трусливо; мелкое воровство —
Всё, что ты можешь. Вежливый извращенец.
Ластишься, щерясь, – брось: у меня священность
Самых живых на свете.
А ты – мертво.
 

22 декабря 2006 года

Стишок, написанный в поезде

 
А что меня нежит, то меня и изгложет.
Что нянчит, то и прикончит; величина
Совпала: мы спали в позе влюблённых ложек,
Мир был с нами дружен, радужен и несложен.
А нынче пристыжен, выстужен; ты низложен
А я и вовсе отлучена.
 
 
А сколько мы звучны, столько мы и увечны.
И раны поют в нас голосом человечьим
И голосом волчьим; а за тобой братва
Донашивает твоих женщин, твои словечки,
А у меня на тебя отобраны все кавычки,
Все авторские права.
 
 
А где в тебе чувство, там за него и месть-то.
Давай, как кругом рассеется едкий дым,
Мы встретимся в центре где-нибудь, посидим.
На мне от тебя не будет живого места,
А ты, как всегда, окажешься невредим.
 

30–31 декабря 2006 года

Выговор с занесением в личное дело

 
Ну вот так и сиди, из пальца тоску высасывая, чтоб оправдывать лень, апатией зарастать. И такая клокочет непримиримость классовая между тем, кто ты есть и тем, кем могла бы стать. Ну сиди так, сквозь зубы зло матерясь да всхлипывая, словно глина, что не нашла себе гончара, чтоб крутилась в башке цветная нарезка клиповая, как чудесно всё было в жизни еще вчера. Приключилась опять подстава, любовь внеплановая, тектонический сдвиг по фазе – ну глупо ведь: это жизнь по тебе катается, переламывая, а ты только и можешь дёргаться и реветь.
 
 
Вера-Вера, ты не такая уж и особенная, это тоже отмазка, чтоб не пахать как все; а война внутри происходит междоусобная, потому что висишь на чёртовом колесе, и повсюду такое поле лежит оранжевое, и дорог сотня тысяч, и золотая рожь, и зрелище это так тебя завораживает, что не слезешь никак, не выберешь, не допрёшь; тот кусок тебе мал и этот вот не хорош.
 
 
Да, ты девочка с интеллектом да с горизонтом, с атласной лентой, с косой резьбой; и такой у тебя под сердцем любовный склеп там, весь гарнизон там, и все так счастливы не с тобой; потому что ты, Вера, жерло, ты, Вера, пекло, и все бегут от тебя с ожогами в пол-лица; ты читаешь по пальцам смугло, ресницам бегло, но не видишь, где в этот раз подложить сенца.
 
 
Выдыхай, Вера, хватит плакать, кося на зрителя, это дёшево; встань, умойся, заправь кровать. Все ответы на все вопросы лежат внутри тебя, наберись же отваги взять и пооткрывать. Бог не требует от тебя становленья быстрого, но пугается, когда видит через стекло – что ты навзничь лежишь полгода и, как от выстрела, под затылком пятно волос с тебя натекло.
 
 
Ты же славно соображаешь, ты вихрь, ты гонщица, только нужен внутри контакт проводков нехитрых.
 
 
Просто помни, что вот когда этот мир закончится – твое имя смешное тоже должно быть в титрах.
 

20 января 2007 года

Здравица

 
За всех, которые нравились или
нравятся,
Хранимых иконами у души в пещере,
Как чашу вина в застольной здравице
Подъемлю стихами наполненный
череп.
 

В. Маяковский

 
Серёжа бомбой на сцену валится, она вскипает под ним, дымя. Она трясётся под ним, страдалица, а он, знай, скалится в микрофон тридцатью двумя. Ритм отбивает ногами босыми, чеканит чёрной своей башкой – и мир идёт золотыми осами, алмазной стружкой, цветной мошкой. Сергеич – это такое отчество, что испаряет во мне печаль; мне ничего от него не хочется, вот только длился б и не молчал; чтоб сипло он выдыхал «спасибо» нам – нам, взмок шей тысяче медвежат, чтоб к звёздам, по потолку рассыпанным, кулак был брошен – и вдруг разжат; вот он стоит, и дрожат басы под ним, грохочут, ропщут и дребезжат.
 
 
А это Лена, ехидный светоч мой, арабский мальчик, глумливый чёрт; татуировка цветущей веточкой течёт по шее ей на плечо. Она тщеславна, ей страшно хочется звучать из каждого утюга; она едва ли первопроходчица, о нет, – но хватка её туга. И всяк любуется ею, ахая, догадки строит, как муравей – что за лукавство блестит в глазах её, поёт в рисунке её бровей; зачем внутри закипает олово, дышать становится тяжелей, когда она, за прокинув голову, смеётся хищно, как Бармалей; жестикулирует лапкой птичьею, благоухает за полверсты – и никогда тебе не постичь ее, не уместить её красоты, – путем совместного ли распития, гулянья, хохота о былом; тебе придётся всегда любить её и быть не в силах объять умом.
 
 
Я выхожу, новый день приветствую, январь, на улице минус семь, слюнявит солнышко Павелецкую, как будто хочет сожрать совсем; стою, как масленичное чучело, луч лижет влажно, лицо корёжа, и не сказать, чтоб меня не мучило, что я не Лена и не Серёжа. И я хочу говорить репризами, кивать со сцены орущим гущам – надоедает ходить непризнанным, невсесоюзным, не всемогущим; и я бы, эх, собирала клубики, и все б толпились в моей гримёрке; но подбираю слова, как кубики, пока не выпадут три семёрки. Пока не включит Бог светофора мне; а нет – зайду под своим логином на форум к Богу, а там на форуме все пишут «Господи, помоги нам».
 
 
Он помогает, Он ведь не врёт же, таких приходит нас полный зал – допустим, Леной или Серёжей Он мне вполне себя доказал. И я гляжу вокруг завороженно, и моё сердце не знает тлена, пока тихонько поёт Серёжа мне, пока мне в трубку хохочет Лена; пока они мне со сцены-палубы круги спасательные швыряют, без них я не перезимовала бы, а тут почти конец января ведь.
 
 
Один как скрежет морского гравия,
другая будто глинтвейн
лимонный.
А я так – просто листок за здравие,
где надо каждого поимённо.
 

26, 28 января 2007 года

Про любовь

Посвящается юзеру susel_times

 
Морозно, и наглухо заперты двери.
В колонках тихонько играет Стэн Гетц.
В начале восьмого, по пятницам, к Вере,
Безмолвный и полный, приходит пиздец.
 
 
Друзья оседают по барам и скверам
И греются крепким, поскольку зима.
И только пиздец остается ей верным.
И в целом, она это ценит весьма.
 
 
Особо рассчитывать не на что, лёжа
В кровати с чугунной башкою, и здесь
Похоже, всё честно: у Оли Серёжа,
У Кати Виталик, у Веры пиздец.
 
 
У Веры характер и профиль повстанца.
И пламенный взор, и большой аппетит.
Он ждёт, что она ему скажет «Останься»,
Обнимет и даже чайку вскипятит.
 
 
Но Вера лежит, не встаёт и не режет
На кухне желанной колбаски ему.
Зубами скрипит. Он приходит на скрежет.
По пятницам. Полный. И сразу всему.
 

2 февраля 2007 года

Двухминутка ненависти

 
Да, я верю, что ты её должен драть, а ещё её должен греть и хранить от бед. И не должен особо врать, чтоб она и впредь сочиняла тебе обед. И не должен ходить сюда, открывать тетрадь и сидеть смотреть, как хрустит у меня хребет.
 
 
Да, я вижу, что ей написано на роду, что стройна она как лоза, что и омут в ней, и приют. Ни дурного словца, ни в трезвости, ни в бреду, я ведь даже за, я не идиот, на таких клюют. Так какого ты чёрта в первом сидишь ряду, наблюдаешь во все глаза, как во мне тут демоны вопиют.
 
 
Да, я чувствую, её гладить – идти по льну, у неё золотой живот, тебе надо знать, что она таит. И тебе уютно в её плену, тебе нужен кров и громоотвод, она интуит. Если хочется слышать, как я вас тут кляну, то пожалуй вот: на чём свет стоит.
 
 
Да, я знаю, что ты там счастлив, а я тут пью, что ты победил, я усталый псих. Передай привет паре мелочей, например, тряпью, или no big deal, лучше выбрось их. Ай спасибо Тому, кто смыть мою колею тебя отрядил, всю её расквасить от сих до сих.
 
 
Это честно – пусть Он мне бьёт по губам указкой, тупой железкой, она стрекочет тебе стрекозкой. Подсекает тебя то лаской, блестящей леской, а то сугубой такой серьёзкой, тончайшей вязкой, своей рукой. Ты молись, чтобы ей не ведать вот этой адской, пустынной, резкой, аж стариковской, аж королевской – смертельной ненависти такой.
 
 
Дорогой мой, славный, такой-сякой. Береги там её покой.
 

5 февраля 2007 года