Текст книги "Непоэмание"

«Просыпаешься – а в груди горячо и густо…»

 
Просыпаешься – а в груди горячо и густо.
Всё как прежде – но вот внутри раскалённый воск.
И из каждой розетки снова бежит искусство —
В том числе и из тех, где раньше включался мозг.
 
 
Ты становишься будто с дом: чуешь каждый атом,
Дышишь тысячью лёгких; в поры пускаешь свет.
И когда я привыкну, чёрт? Но к ручным гранатам —
Почему-то не возникает иммунитет.
 
 
Мне с тобой во сто крат отчаяннее и чище;
Стиснешь руку – а под венец или под конвой, —
Разве важно? Граната служит приправой к пище —
Ты простой механизм себя ощущать живой.
 

* * *

 
И родинки, что стоят, как проба,
На этой шее, и соус чили —
Опять придётся любить до гроба.
 
 
А по-другому нас не учили.
 

* * *

 
Я твой щен: я скулю, я тычусь в плечо незряче,
Рвусь на звук поцелуя, тембр – что мглы бездонней;
Я твой глупый пингвин – я робко прячу
Своё тело в утёсах тёплых твоих ладоней;
 
 
Я картограф твой: глаз – Атлантикой, скулу – степью,
А затылок – полярным кругом: там льды; that’s it.
Я ученый: мне инфицировали бестебье. Тебядефицит.
 
 
Ты встаёшь рыбной костью в горле моём – мол, вот он я.
Рвёшь сетчатку мне – как брусчатку молотит взвод.
И – надцатого мартобря – я опять животное,
Кем-то подло раненное в живот.
 

Ночь с 17 на 18 сентября 2005 года

Пятиэтажка

 
Да, я дом теперь, пожилая пятиэтажка.
Пыль, панельные перекрытия, провода.
Ты не хочешь здесь жить, и мне иногда так тяжко,
Что из круглой трубы по стенам течёт вода.
 
 
Дождь вчера налетел – прорвался и вдруг потёк на
Губы старых балконов; бил в водосточный нос.
Я всё жду тебя, на дорогу таращу окна,
Вот, и кровь в батареях стынет; и снится снос.
 

* * *

 
Мальчик мой, как ты, сколько минуло чисел?
Вуза не бросил? Скорости не превысил?
Хватит наличных денег, машинных масел?
Шторы развесил? Волосы перекрасил?
Мальчик мой, что с тобой, почему не весел?
Свет моей жизни, жар моих бедных чресел!
Бросил! – меня тут мучают скрипом кресел,
Сверлят, ломают; негде нажать cancel;
В связке ключей ты душу мою носил —
И не вернул; и всё; не осталось сил.
 

* * *

 
Выйдешь, куртку закинешь на спину и уйдёшь.
И отключится всё, и повылетают пробки.
И останется грохотать в черепной коробке
Жестяной барабан стиральный машины “Бош”:
 
 
Он ворочает мысли скомканные – всё те,
Что обычно; с садистской тщательностью немецкой.
И тревога, как пульс, вибрирует в животе —
Бесконечной неоткрываемой эсэмэской.
 

20 сентября 2005 года

Бабьелетнее

 
Октябрь таков, что хочется лечь звездой
Трамваю на круп, пока контролёр за мздой
Крадётся; сражён твоей верховой ездой,
Бог скалится самолётною бороздой.
 
 
Октябрь таков, что самба звенит в ушах,
И нет ни гроша, хоть счастье и не в грошах.
Лежишь себе на трамвае и шепчешь – ах,
Бог, видишь, я еду в город, как падишах!
 

* * *

 
Как у него дела? Сочиняешь повод
И набираешь номер; не так давно вот
Встретились, покатались, поулыбались.
Просто забудь о том, что из пальца в палец
Льется чугун при мысли о нем – и стынет;
Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет
Перед глазами; смейся, смотри на город,
Взглядом не тычься в шею – ключицы – ворот,
Губы – ухмылку – лунки ногтей – ресницы —
Это потом коснётся, потом приснится;
Двигайся, говори; будет тихо ёкать
Пульс где-то там, где держишь его под локоть;
Пой; провоцируй; метко остри – но добро.
Слушай, как сердце перерастает рёбра,
Тестом срывает крышки, течёт в груди,
Если обнять. Пора уже, всё, иди.
И вот потом – отхлынуло, завершилось,
Кожа приобретает былой оттенок —
Знай: им ты проверяешь себя на вшивость.
Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок.
Ты им себя вытёсываешь, как резчик:
Делаешь совершеннее, тоньше, резче;
Он твой пропеллер, двигатель – или дрожжи,
Вот потому и нету его дороже;
С ним ты живая женщина, а не голем;
Плачь теперь, заливай его алкоголем,
Бейся, болей, стихами рви – жаркий лоб же,
Ты ведь из глины, он – твой горячий обжиг;
Кайся, лечи ошпаренное нутро.
Чтобы потом – спокойная, как ведро, —
«Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро».
 

* * *

 
Схватить этот мир, взболтать, заглотать винтом,
Почувствовать, как лавина втекает ртом, —
Ликующая, осенняя, огневая;
 
 
Октябрь таков – спасибо ему на том —
А Тот, Кто уже придумал мое «потом», —
Коснулся щекой спины моего трамвая.
 

Ночь с 4 на 5 октября 2005 года

Проебол

 
Вера любит корчить буку,
Деньги, листья пожелтей,
Вера любит пить самбуку,
Целоваться и детей,
Вера любит спать подольше,
Любит локти класть на стол,
Но всего на свете больше
Вера любит проебол.
 
 
Предлагали Вере с жаром
Политическим пиаром
Заниматься, как назло —
За безумное бабло.
Только дело не пошло —
Стало Вере западло.
 
 
Предлагали Вере песен
Написать, и даже арий,
Заказали ей сценарий,
Перед нею разостлав
Горизонты, много глав
Для романа попросили —
Прямо бросились стремглав,
Льстили, в офис пригласили —
Вера говорит «Всё в силе!»
И живёт себе, как граф,
Дрыхнет сутками, не парясь,
Не ударив пальцем палец.
 
 
Перспективы роста – хлеще!
Встречу, сессию, тетрадь —
Удивительные вещи
Вера может проебать!
 
 
Вера локти искусала
И утратила покой.
Ведь сама она не знала,
Что талантище такой.
 
 
Прямо вот души не чает
В Вере мыслящий народ:
Все, что ей ни поручают —
Непременно проёбет!
 
 
С блеском, хоть и молодая
И здоровая вполне,
Тихо, не надоедая
Ни подругам, ни родне!
 
 
Трав не курит, водк не глушит,
Исполнительная клуша
Белым днём, одной ногой —
Все проёбывает лучше,
Чем специалист какой!
 
 
Вере голодно и голо.
Что обиднее всего:
Вера кроме проебола
Не умеет ничего.
 
 
В локоть уронивши нос,
Плачет Вера-виртуоз.
 
 
«Вот какое я говно!» —
Думает она давно
Дома, в парке и в кино.
 
 
Раз заходит к Вере в сквер
Юный Костя-пионер
И так молвит нежно:
– Вер, —
Ей рукавчик теребя,
– Не грусти, убей себя.
 
 
Хочешь, я достану, Вер,
Смит-и-вессон револьвер?
Хочешь вот, верёвки эти?
Или мыло? Или нож?
А не то ведь всё на свете
Всё на свете
Проебёшь!
 

14 октября 2005 года

Бабочкино

 
Я обещала курить к октябрю – и вот
Ночь мокрым носом тычется мне в живот,
Смотрит глазами, влажными от огней,
Джаз сигаретным дымом струится в ней,
И всё дожить не чаешь – а чёрта с два:
Где-то в апреле только вздремнёшь едва —
Осень.
И ты в ней – как никогда, жива.
 
 
Где-то в апреле выдохнешься, устанешь,
Снимешь тебя, сдерёшь, через плечи стянешь,
Скомкаешь в угол – а к октябрю опять:
Кроме тебя и нечего надевать.
 
 
Мысли уйдут под стёкла и станут вновь
Бабочками, наколотыми на бровь
Вскинутую твою – не выдернешь, не ослабишь.
 
 
Замкнутый круг, так было, ты помнишь – как бишь? —
Каждый день хоронить любовь —
Это просто не хватит кладбищ.
Так вот и я здесь, спрятанная под рамы,
Угол урбанистической панорамы,
(Друг называл меня Королевой Драмы)
В сутки теряю целые килограммы
Строк – прямо вот выплёскиваю на лист;
Руки пусты, беспомощны, нерадивы;
Летом здорова, осенью – рецидивы;
Осень – рецидивист.
 
 
Как ты там, солнце, с кем ты там, воздух тёпел,
Много ли думал, видел, не всё ли пропил,
Сыплется ли к ногам твоим терпкий пепел,
Вьётся у губ, щекочет тебе ноздрю?
Сыплется? – ну так вот, это я курю,
Прямо под джаз, в такт этому октябрю,
Фильтром сжигая пальцы себе, – uh, damn it! —
Вот, я курю,
Люблю тебя,
Говорю —
И ни черта не знаю,
Что с этим делать.
 

Ночь с 17 на 18 октября 2005 года

Давай будет так

 
Давай будет так: нас просто разъединят,
Вот как при междугородних переговорах —
И я перестану знать, что ты шепчешь над
Её правым ухом, гладя пушистый ворох
Волос её; слушать радостных чертенят
Твоих беспокойных мыслей, и каждый шорох
Вокруг тебя узнавать: вот ключи звенят,
Вот пальцы ерошат челку, вот ветер в шторах
Запутался; вот сигнал sms, вот снят
Блок кнопок; скрипит паркет, но шаги легки,
Щелчок зажигалки, выдох – и всё, гудки.
 
 
И я постою в кабине, пока в виске
Не стихнет пальба невидимых эскадрилий.
Счастливая, словно старый полковник Фрилей,
Который и умер – с трубкой в одной руке.
 
 
Давай будет так: как будто прошло пять лет,
И мы обратились в чистеньких и дебелых
И стали не столь раскатисты в децибелах,
Но стоим уже по тысяче за билет;
Работаем, как нормальные пацаны,
Стрижём как с куста, башке не даём простою —
И я уже, в общем, знаю, чего я стою,
Плевать, что никто не даст мне такой цены.
Встречаемся, опрокидываем по три
Чилийского молодого полусухого,
И ты говоришь – горжусь тобой, Полозкова!
И – нет, ничего не дёргается внутри.
 
 
– В тот август ещё мы пили у парапета,
И ты в моей куртке – шутим, поём, дымим…
(Ты вряд ли узнал, что стал с этой ночи где-то
Героем моих истерик и пантомим);
Когда-нибудь мы действительно вспомним это —
И не поверится самим.
 
 
Давай чтоб вернули мне озорство и прыть,
Забрали бы всю сутулость и мягкотелость,
И чтобы меня совсем перестало крыть
И больше писать стихов тебе не хотелось;
 
 
Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
Как крашеная певичка из ресторана.
 
 
Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана
И думаешь,
Что читаешь
Не про себя.
 

1–2–3 ноября 2005 года

Ноябрьское

 
Он вышел и дышит воздухом, просто ради
Бездомного ноября, что уткнулся где-то
В колени ему, и девочек в пёстрых шапках.
А я сижу в уголочке на балюстраде,
И сквозь пыльный купол милого факультета
Виднеются пятки Бога
В мохнатых тапках.
 
 
И нет никого. И так нежило внутри,
Как будто бы распахнули брюшную полость
И выстудили, разграбили беззаконно.
Он стягивает с футболки мой длинный волос,
Задумчиво вертит в пальцах секунды три,
Отводит ладонь и стряхивает с балкона.
 
 
И все наши дни, спрессованы и тверды,
Развешены в ряд, как вздёрнутые на рею.
Как нить янтаря: он тёмный, густой, осенний.
Я Дориан Грей, наверное – я старею
Каким-нибудь тихим сквериком у воды,
А зеркало не фиксирует изменений.
 
 
И всё позади, но под ободком ногтей,
В карманах, на донцах теплых ключичных ямок,
На сгибах локтей, изнанке ремней и лямок
Живет его запах – тлеет, как уголек.
Мы вычеркнуты из флаеров и программок,
У нас не случится отпуска и детей
Но – словно бинокль старый тебя отвлек —
Он близко – перевернешь – он уже далек.
 
 
Он вышел и дверь балконную притворил.
И сам притворился городом, снизив голос.
И что-то еще все теплится, льется, длится.
Ноябрь прибоем плещется у перил,
Размазывает огни, очертанья, лица —
И ловит спиной асфальтовой темный волос.
 

13 ноября 2005 года

Детское

 
Я могу быть грубой – и неземной,
Чтобы дни – горячечны, ночи – кратки;
Чтобы провоцировать беспорядки;
Я умею в салки, слова и прятки,
Только ты не хочешь играть со мной.
 
 
Я могу за Стражу и Короля,
За Осла, Разбойницу, Трубадура, —
Но сижу и губы грызу, как дура,
И из слёзных желез – литература,
А в раскрасках – выжженная земля.
 
 
Не губи: в каком-нибудь ноябре
Я ещё смогу тебе пригодиться —
И живой, и мёртвой, как та водица —
Только ты не хочешь со мной водиться;
Без тебя не радостно во дворе.
 
 
Я могу тихонько спуститься с крыш,
Как лукавый, добрый Оле-Лукойе;
Как же мне оставить тебя в покое,
Если без меня ты совсем не спишь?
(Фрёкен Бок вздохнёт во сне: «Что такое?»
Ты хорошим мужем ей стал, Малыш.)
 
 
Я могу смириться и ждать, как Лис —
И зевать, и красный, как перец чили
Язычок вытягивать; не учили
Отвечать за тех, кого приручили?
Да, ты прав: мы сами не береглись.
 
 
Я ведь интересней несметных орд
Всех твоих игрушек; ты мной раскокал
Столько ваз, витрин и оконных стекол!
Ты ведь мне один Финист Ясный Сокол.
Или Финист Ясный Аэропорт.
 
 
Я найду, добуду – назначат казнь,
А я вывернусь, и сбегу, да и обвенчаюсь
С царской дочкой, а царь мне со своего плеча даст…
 
 
Лишь бы билась внутри, как пульс, нутряная чьятость.
Долгожданная, оглушительная твоязнь.
 
 
Я бы стала непобедимая, словно рать
Грозных роботов, даже тех, что в приставке “Денди”.
Мы летали бы над землёй – Питер Пэн и Венди.
 
 
Только ты, дурачок, не хочешь со мной играть.
 

Ночь 18–19 ноября 2005 года

Лунная соната

 
Я не то чтобы много требую – сыр Дор Блю
Будет ужином; секс – любовью; а больно – съёжься.
Я не ведаю, чем закончится эта ложь вся;
Я не то чтоб уже серьёзно тебя люблю —
Но мне нравится почему-то, как ты смеёшься.
 
 
Я не то чтоб тебе жена, но вот где-то в шесть
Говори со мной под шипение сигаретки.
Чтоб я думала, что не зря к тебе – бунты редки —
Я катаюсь туда-сюда по зеленой ветке,
Словно она большой стриптизёрский шест.
 
 
Я не то чтобы ставлю всё – тут у нас не ралли,
Хотя зрелищности б завидовал даже Гиннесс.
Не встреваю, под нос не тычу свою богинность —
Но хочу, чтоб давали больше, чем забирали;
Чтобы радовали – в конце концов, не пора ли.
Нас так мало ещё, так робко – побереги нас.
 
 
Я не то чтоб себя жалею, как малолетки,
Пузырём надувая жвачку своей печали.
Но мы стали куда циничнее, чем вначале —
Чем те детки, что насыпали в ладонь таблетки
И тихонько молились: «Только бы откачали».
 
 
Я не то чтоб не сплю – да нет, всего где-то ночи с две.
Тысячи четвёртого.
Я лунатик – сонаты Людвига.
Да хранит тебя Бог от боли, от зверя лютого,
От недоброго глаза и полевого лютика —
Иногда так и щиплет в горле от «я люблю тебя»,
Еле слышно произносимого – в одиночестве.
 

13 декабря 2005 года

Босса нова

 
В Баие нынче закат, и пена
Шипит как пунш в океаньей пасти.
И та, высокая, вдохновенна
И в волосах её рдеет счастье.
А цепь следов на снегу – как вена
Через запястье.
 
 
Ты успеваешь на рейс, там мельком
Заглянут в паспорт, в глаза, в карманы.
Сезон дождей – вот ещё неделька,
И утра сделаются туманны.
А ледяная крупа – подделка
Небесной манны.
 
 
И ты уйдёшь, и совсем иной
Наступит мир, как для иностранца.
И та, высокая, будет в трансе,
И будет, что характерно, мной.
И сумерки за твоей спиной
Сомкнёт пространство.
 
 
В Баие тихо. Пройдёт минута,
Машина всхлипнет тепло и тало.
И словно пульс в голове зажмут, а
Между рёбер – кусок металла.
И есть ли смысл объяснять кому-то,
Как я устала.
 
 
И той, высокой, прибой вспоровшей,
Уже спохватятся; хлынет сальса.
Декабрь спрячет свой скомороший
Наряд под ватное одеяльце.
И всё закончится, мой хороший.
А ты боялся.
 

21 декабря 2005 года

Письмо далёкому другу

 
Эльвира Павловна, столица не изменяется в лице. И день, растягиваясь, длится, так ровно, как при мертвеце электро-кардиограф чертит зелёное пустое дно. Зимою не боишься смерти – с ней делаешься заодно.
 
 
Эльвира Павловна, тут малость похолодало, всюду лёд. И что-то для меня сломалось, когда Вы сели в самолёт; не уезжали бы – могли же. Зря всемогущий Демиург не сотворил немного ближе Москву и Екатеринбург. Без Вас тут погибаешь скоро от гулкой мерзлоты в душе; по телевизору актёры, политики, пресс-атташе – их лица приторны и лживы, а взгляды источают яд.
 
 
А розы Ваши, кстати, живы. На подоконнике стоят.
 
 
Эльвира Павловна, мне снится наш Невский; кажется, близка Дворцовая – как та синица – в крупинках снега и песка; но Всемогущая Десница мне крутит мрачно у виска. Мне чудится: вот по отелю бежит ребенок; шторы; тень; там счастье. Тут – одну неделю идет один и тот же день. Мне повторили многократ но, что праздник кончился, увы; но мне так хочется обратно, что я не чувствую Москвы. Мне здесь бессмысленно и душно, и если есть минуты две, я зарываюсь, как в подушку, в наш мудрый город на Неве. Саднит; и холод губы вытер и впился в мякоть, как хирург. Назвать мне, что ли, сына Питер – ну, Питер Пэн там, Питер Бург. Сбегу туда, отправлю в ясли, в лицей да в университет; он будет непременно счастлив и, разумеется, поэт.
 
 
Мне кажется, что Вы поймёте: ну вот же Вы сидите, вот. Живёте у меня в блокноте и кошке чешете живот. Глотаете свои пилюли, хихи каете иногда и говорите мне про “блюли“ и про “опилки Дадада”. И что бы мне ни возражали, просунувшись коварно в дверь: Вы никуда не уезжали, и не уедете теперь.
 
 
Мы ведь созвучны несказанно, как рифмы, лепящие стих; как те солдаты, партизаны, в лесу нашедшие своих. Связь, тесность, струн ность, музык помесь – неважно, что мы говорим; как будто давняя искомость вдруг стала ведома двоим; как будто странный незнакомец вот-вот окажется твоим отцом потерянным – и мнится: причалом, знанием, плечом. Годами грызть замок в темнице – и вдруг открыть своим ключом; прозреть, тихонько съехать ниц и – уже не думать ни о чём.
 
 
Вы так просты – вертелось, вязло на языке, но разве, но?.. – как тот один кусочек паззла, как то последнее звено, что вовсе не имеет веса и стоимости: воздух, прах, – но сколько без него ни бейся, всё рассыпается в руках. От Вас внутри такое детство, такая солнечность и близь – Вам никуда теперь не деться, коль скоро Вы уже нашлись. Вы в курсе новостей и правил и списка действующих лиц: любимый мой меня оставил, а два приятеля спились, я не сдаю хвостов и сессий, и мне не хочется сдавать, я лучше буду, как Тиресий, вещать, взобравшись на кровать; с святой наивностью чукотской и умилением внутри приходят sms Чуковской, и я пускаю пузыри, а вот ухмылка друга Града, подстриженного как морпех – вот, в целом, вся моя отрада, и гонорар мой, и успех.
 
 
И, как при натяженьи нити (мы будто шести струнный бас) – Вы вечерами мне звоните, когда я думаю о Вас. И там вздыхаете невольно и возмущаетесь смешно – и мне становится не больно, раскаянно и хорошо. Вы мой усталый анестетик, мой детский галлюциноген – спи, мой хороший, спи, мой светик, от Хельсинки и до Микен все спят, и ежики, и лоси, медведь, коричневый, как йод, спи-спи, никто тебя не бросил, никто об ванную не бьёт твою подругу; бранью скотской не кроет мальчика, как пёс, и денег у твоей Чуковской всенепременно будет воз; спи-спи, малыш, вся эта слякоть под землю теплую уйдёт, и мама перестанет плакать о том, что ты такой урод, и теребить набор иконок. Да чёрт, гори оно огнем —
 
 
Когда б не этот подоконник и семь поникших роз на нём.
 

Ночь 15–16 января 2006 года

Одно утро

 
Город носит в седой немытой башке гирлянды
И гундит недовольно, как пожилая шлюха,
Взгромоздившись на барный стул; и все шепчут: глянь
ты!
Мы идем к остановке утром, закутав глухо
Лица в воротники, как сонные дуэлянты.
 
 
Воздух пьётся абсентом – крут, обжигает ноздри
И не стоит ни цента нам, молодым легендам
(Рока?); Бог рассыпает едкий густой аргентум,
Мы идем к остановке, словно Пилат с Га-Ноцри,
Вдоль по лунной дороге, смешанной с реагентом.
 
 
Я хотела как лучше, правда: надумать наших
Общих шуток, кусать капризно тебя за палец,
Оставлять у твоей кровати следы от чашек,
Улыбаться, не вылезать из твоих рубашек,
Но мы как-то разбились.
Выронились.
Распались.
 
 
Нет, не так бы, не торопливо, не на бегу бы —
Чтоб не сдохнуть потом, от боли не помешаться.
Но ведь ты мне не оставляешь простого шанса,
И слова на таком абсенте вмерзают в губы
И беспомощно кровоточат и шелушатся.
 
 
Вот всё это: шоссе, клаксонная перебранка,
Беспечальность твоя, моя неживая злость,
Трогать столб остановки, словно земную ось,
Твоя куртка саднит на грязном снегу, как ранка, —
Мне потребуется два пива, поёт ДиФранко,
Чтобы вспомнить потом.
И пять – чтобы не пришлось.
 

23 января 2006 года

Автоответчик: [почти жизнь в семи строфах]

 
Упругая,
Легконогая,
С картинками, без врагов —
Пологая
Мифология:
Пособие для богов.
 
 
Юное, тайное,
Упоительное,
Первым номером всех программ:
Посткоитальное
Успокоительное
Очень дорого: смерть за грамм.
 
 
Дикие
Многоликие,
Приевшиеся уже
Великие религии —
Загробное ПМЖ.
 
 
Дурная,
Односторонняя,
Огромная, на экран —
Смурная
Самоирония:
Лечебная соль для ран.
 
 
Пробные,
Тупые,
Удары внутри виска.
Утробная
Энтропия —
 
 
Тоска.
Глаз трагические
Круги —
Баблоделы; живые трупы.
Летаргические
Торги,
Разбивайтесь на таргет-группы.
 
 
Чугунная,
Перегонная,
Не выйти, не сойти —
Вагонная
Агония —
С последнего пути.
 

* * *

 
Мы вплываем друг другу в сны иногда – акулами,
Долгим боком, пучинным облаком, плавниками,
Донным мраком, лежащим на глубине веками,
Он таскает, как камни, мысли свои под скулами,
Перекатывает желваками,
 
 
Он вращает меня на пальце, как в колесе, в кольце —
Как жемчужину обволакивает моллюск,
Смотрит; взгляд рикошетит в заднего вида зеркальце,
На которое я молюсь;
 
 
Это зеркальце льёт квадратной гортанной полостью
Его блюзовое молчание, в альфа-ритме.
И я впитываю, вдыхаю, вбираю полностью
Всё, о чём он не говорит мне.
 
 
Его медную грусть, монету в зелёной патине,
Что на шее его, жетоном солдата-янки —
Эту девушку, что живёт в Марианской впадине
Его смуглой грудинной ямки.
 
 
Он ведь вовсе не мне готовится – сладок, тёпленек,
Приправляется, сервируется и несётся;
Я ловлю его ртом, как пёс, как сквозь ил утопленник
Ловит
Плавленое солнце.
 

* * *

 
Утро близится, тьма все едче,
Зябче; трещинка на губе.
Хочется позвонить себе
И услышать, как в глупом скетче:
– Как ты, детка? Так грустно, Боже!
– Здравствуйте, я автоответчик. Перезвоните позже.
 
 
Куда уж позже.
 

* * *

 
Я могу ведь совсем иначе: оборки-платьица,
Мысли-фантики, губки-бантики; ближе к массам.
Я умею; но мне совсем не за это платится.
А за то, чтобы я ходила наружу мясом.
 
 
А за то, что ведь я, щенок, молодая-ранняя —
Больше прочих богам угодна – и час неровен.
А за то, что всегда танцую на самой грани я.
А за это мое бессмертное умирание
На расчетливых углях взрослых чужих жаровен.
 
 
А за то, что других юнцов, что мычат «а чё ваще?»
Под пивко и истошный мат, что б ни говорили —
Через несколько лет со мной подадут, как овощи —
Подпечённых на том же гриле.
 

* * *

 
Деточка, зачем тебе это всё?
Поезжай на юг, почитай Басё,
Поучись общаться, не матерясь —
От тебя же грязь.
 
 
Деточка, зачем тебе эти все?
Прекрати ладони лизать попсе,
Не питайся славой, как паразит —
От тебя разит.
 
 
Деточка, зачем тебе ты-то вся?
Поживи-ка, в зеркало не кося.
С птичкой за окном, с чаем с имбирём.
Всё равно умрём.
 

12 февраля 2006 года