Текст книги "Непоэмание"

Старая песня

 
Звонит ближе к полвторому, подобен грому.
Телефон нащупываешь сквозь дрёму,
И снова он тебе про Ерёму,
А ты ему про Фому.
 
 
Сидит где-то у друзей, в телевизор вперясь.
Хлещет дешёвый херес.
Городит ересь.
И все твои бесы рвутся наружу через
Отверстия в трубке, строго по одному.
 
 
«Диски твои вчера на глаза попались.
Пылищи, наверно, с палец.
Там тот испанец
И сборники. Кстати, помнишь, мы просыпались,
И ты мне всё время пела старинный блюз?
 
 
Такой – уа-па-па… Ну да, у меня нет слуха».
Вода, если плакать лёжа, щекочет ухо.
И падает вниз, о ткань ударяясь глухо.
«Давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь».
 
 
Бетонная жизнь становится сразу хрупкой,
Расходится рябью, трескается скорлупкой,
Когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой,
Послушаешь, как он дышит и как он врёт —
 
 
Казалось бы, столько лет, а точны прицелы.
Скажите спасибо, что остаётесь целы.
А блюз этот был, наверно, старушки Эллы
За сорок дремучий год.
 

8 мая 2007 года

Ближний бой

 
Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту. Целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту. Под рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча.
 
 
Смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа. Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача.
 
 
Полоса отчуждения ширится, как гангрена, и лижет ступни, остерегись. В каждом баре, где мы – орёт через час сирена и пол похрустывает от гильз. Что ни фраза, то пулемётным речитативом, и что ни пауза, то болото или овраг. Разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым. Я ведь тебе не враг.
 
 
Теми губами, что душат сейчас бессчётную сигарету, ты умел ещё улыбаться и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли.
 
 
Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту.
 

21–22 мая 2007 года

* * *

 
Тим, Тим.
Южный город-побратим.
Пусть нас встретит тёплый ветер
Там, куда мы прилетим.
 
 
Тим, Тим.
Пьеса в стиле вербатим.
Словно жизнь, непредсказуем,
Словно смерть, необратим.
 
 
Тим, Тим.
Мальчик в лавочке «интим».
Окружён лютейшим порно
И притом невозмутим.
 

28 мая 2007 года

Отчерк

 
Было бельё в гусятах и поросятах – стали футболки с надписью «Fuck it all». Непонятно, что с тобой делать, ребёнок восьмидесятых. В голове у тебя металл, а во рту ментол. Всех и дел, что выпить по грамотной маргарите, и под утро прийти домой и упасть без сил. И когда орут – «ну какого черта», вы говорите – вот не дрогнув – «никто рожать меня не просил».
 
 
А вот ты – фасуешь и пробиваешь слова на вынос; насыпаешь в пакет бесплатных своих неправд. И не то что не возвращаешь кредитов Богу – уходишь в минус. Наживаешь себе чудовищный овер драфт. Ты сама себе чёрный юмор – ещё смешон, но уже позорен; все ещё улыбаются, но брезгливо смыкают рты; ты всё ждёшь, что тебя отожмут из чёрных блестящих зёрен. Вынут из чёрной, душной твоей руды. И тогда все поймут; тогда прекратятся муки; и тогда наконец-то будет совсем пора. И ты сядешь клепать всё тех же – слона из мухи, много шума из всхлипа, кашу из топора.
 
 
А пока все хвалят тебя, и хлопают по плечу, и суют арахис в левую руку, в правую – ром со льдом. И ты слышишь тост за себя и думаешь – Крошка Цахес. Я измученный Крошка Цахес размером с дом.
 
 
Слышишь всё, как сквозь долгий обморок, кому, спячку; какая-то кривь и кось, дурнота и гнусь. Шепчешь: пару таких недель, и я точно спячу. Ещё пару недель – и я, наконец, свихнусь.
 
 
Кризис времени; кризис места; болезни роста. Сладко песенка пелась, пока за горлышко не взяла.
 
 
Из двух зол мне всегда достаётся просто
Абсолютная, окончательная зола.
 

«В какой-то момент…»

 
В какой-то момент душа становится просто горечью в подъязычье, там, в междуречье, в секундной паузе между строф. И глаза у неё всё раненые, все птичьи, не человечьи, она едет вниз по воде, как венки и свечи, и оттуда ни маяков уже, ни костров.
 
 
Долго ходит кругами, раны свои врачует, по городам кочует, мычит да ног под собой не чует.
 
 
Пьёт и дичает, грустной башкой качает, да все по тебе скучает, в тебе, родимом, себя не чает.
 
 
Истаивает до ветошки, до тряпицы, до ноющей в горле спицы, а потом вдруг так устаёт от тебя, тупицы, что летит туда, где другие птицы, и садится – её покачивает вода. Ты бежишь за ней по болотам топким, холмам высоким, по крапиве, по дикой мяте да по осоке – только гладь в маслянистом, лунном, янтарном соке. А души у тебя и не было никогда.
 

21 июня 2007 года

«Моё сердце тоже – горит как во тьме лучина…»

 
И сердце моё горячо,
и уста медовы,
А все-таки не заплачут
обо мне мои вдовы.
Барышни, имейте в виду:
если затанцую перед вами
весенней птахой,
шлите меня бестрепетно нахуй,
И я пойду.
 

Саша Маноцков

 
Моё сердце тоже – горит как во тьме лучина.
Любознательно и наивно, как у овцы.
Не то чтоб меня снедала тоска-кручина,
Но, вероятно, тоже небеспричинно
Обо мне не плачут мои вдовцы.
 
 
Их всех, для которых я танцевала пташкой, —
Легко перечесть по пальцам одной руки;
Не то чтоб теперь я стала больной и тяжкой,
Скорее – обычной серой пятиэтажкой,
В которой живут усталые старики.
 
 
Объект; никакого сходства с Кароль Буке,
Летицией Кастой или одетой махой.
Ни радуги в волосах, ни серьги в пупке.
И если ты вдруг и впрямь соберёшься нахуй, —
То мы там столкнёмся в первом же кабаке.
 

24 июня 2007 года

«Где твоё счастье…»

 
Где твоё счастье,
что рисует себе в блокноте в порядке бреда?
Какого слушает Ллойда Уэббера,
Дэйва Мэтьюса,
Симпли Рэда?
 
 
Что говорит, распахнув телефонный слайдер,
о толстой тетке, разулыбавшейся за прилавком,
о дате вылета,
об отце?
Кто ему отвечает на том конце?
 
 
Чем запивает горчащий июньский вечер —
нефильтрованным тёмным,
виски с вишнёвым соком,
мохито, в котором толчёный лед
(обязательно чтоб шуршал как морская мокрая галька
и чтоб, как она, сверкал)
Что за бармен ему ополаскивает бокал?
 
 
На каком языке он думает? Мучительнейший транслит?
Почему ты его не слышишь, на линии скрип и скрежет,
Почему даже он тебя уже здесь не держит,
А только злит?
 
 
Почему он не вызовет лифт к тебе на этаж,
не взъерошит ладонью чёлку
и не захочет остаться впредь?
Почему не откупит тебя у страха,
не внесёт за тебя задаток?
Почему не спросит:
 
 
– Тебе всегда так
Сильно хочется умереть?
 

28 июня 2007 года

Крестик

 
Меня любят толстые юноши около сорока,
У которых пуста постель и весьма тяжела рука,
Или бледные мальчики от тридцати пяти,
Заплутавшие, издержавшиеся в пути:
Бывшие жёны глядят у них с безымянных,
на шеях у них висят.
Ну или вовсе смешные дядьки под пятьдесят.
 
 
Я люблю парня, которому двадцать,
максимум двадцать три.
Наглеца у него снаружи и сладкая мгла внутри;
Он не успел огрести той женщины,
что читалась бы по руке,
И никто не висит у него на шее, ну кроме крестика на шнурке.
Этот крестик мне бьётся в скулу, когда он сверху,
и мелко крутится на лету.
Он смеётся и зажимает его во рту.
 

8 июля 2007 года

Одесса

 
На пляже «Ривьера» лежак стоит сорок гривен.
У солнышка взгляд спокоен и неотрывен,
Как у судмедэксперта или заезжего ревизора.
Девушки вдоль по берегу ходят топлесс,
Иногда прикрывая руками область,
Наиболее лакомую для взора.
Я лежу кверху брюхом, хриплая, как Тортила.
Девочки пляшут, бегают, брызгаются водою —
Я прикрываю айпод ладонью,
Чтоб его не закоротило.
Аквалангисты похожи на сгустки нефти – комбинезон-то
Чёрен; дядька сидит на пирсе с лицом индейского
истукана.
Я тяну ледяной мохито прозрачной трубочкой из стакана
И щурюсь, чтобы мальчишки не застили горизонта.
Чайки летят почему-то клином и медленно
растворяются в облаках.
Ночью мне снится, что ты идёшь из воды на сушу
И выносишь мне мою рыбью душу,
Словно мёртвую женщину, на руках.
 

10 июля 2007 года

«И тут он приваливается к оградке, грудь ходуном…»

 
И тут он приваливается к оградке, грудь ходуном.
Ему кажется, что весь мир стоит кверху дном,
А он, растопырив руки, упёрся в стенки.
Он небрит, свитерок надет задом наперёд,
И уже ни одно бухло его не бёрет,
Хотя на коньяк он тратит большие деньги.
 
 
Он стоит, и вокруг него площадь крутится, как волчок.
В голове вертолётик, в кабиночке дурачок
Месит мозги огромными лопастями.
«Вот где, значит, Господь накрыл меня колпаком,
Где-то, кажется, я читал уже о таком».
И горячий ком встаёт между челюстями.
 
 
«Вот как, значит, оно, башка гудит как чугун.
Квартирный хозяин жлоб, а начальник лгун,
Хвалит, хвалит, а самого зажимает адски;
У меня есть кот, он болеет ушным клещом,
А ещё я холост и некрёщен.
Как-то всё кончается по-дурацки.
 
 
Не поговорили с тех пор, отец на меня сердит.
А ещё я выплачиваю кредит,
А ещё племянник, теперь мне вровень».
И тут площадь, щелчком, вращаться перестаёт.
Дурачина глушит свой вертолёт.
И когда под лёгкими сходит лёд —
Он немного
даже
разочарован.
 

18 июля 2007 года

Простая история

 
Хвалю тебя, говорит, родная, за быстрый ум и весёлый
нрав.
За то, что ни разу не помянула, где был неправ.
За то, что все люди груз, а ты антиграв.
Что Бог живёт в тебе, и пускай пребывает здрав.
 
 
Хвалю, говорит, что не прибегаешь к бабьему шантажу,
За то, что поддержишь все, что ни предложу,
Что вся словно по заказу, по чертежу,
И даже сейчас не ревёшь белугой, что ухожу.
 
 
К такой, знаешь, тетё, всё лохмы белые по плечам.
К её, стало быть, пельменям да куличам.
Ворчит, ага, придирается к мелочам,
Ну хоть не кропает стишки дурацкие по ночам.
 
 
Я, говорит, устал до тебя расти из последних жил.
Ты чемодан с деньгами – и страшно рад, и не заслужил.
Вроде твоё, а всё хочешь зарыть, закутать, запрятать в
мох.
Такое бывает счастье, что знай ищи, где же тут подвох.
 
 
А то ведь ушла бы первой, а я б не выдержал, если так.
Уж лучше ты будешь светлый образ, а я мудак.
Таких же ведь нету, твой механизм мне непостижим.
А пока, говорит, еще по одной покурим
И так тихонечко полежим.
 

21–22 июля 2007 года

Поплакаться

 
Что же ты, Вера, водишься с несогретыми,
Носишь их майки, пахнешь их сигаретами,
Чувствуешь их под кожей зимой и летом – и
Каждый памятный перелом.
 
 
Что же ты всё на черные дыры заришься,
На трясины, пустоши да пожарища,
Там тебе самой-то себя не жаль ещё,
Или, может быть, поделом?
 
 
Всей и любви, что пятьсот одна ветряная мельница,
И рубиться, и очень верить, что всё изменится;
Настоящие девочки уезжают в свои именьица
И не думают ни о ком.
 
 
И читают тебя, и ты дьявольски развлекаешь их.
Юбка в мелкую сборку, папеньки в управляющих,
И не надо пить болеутоляющих
С тёплым утренним молоком.
 
 
Ну а ты кто такая, Вера? Попса плакатная,
Голь перекатная,
Пыль силикатная,
Чья-то ухмылка неделикатная,
Кривоватая,
с холодком.
 

28–30 июля 2007 года

Страшный сон

 
Такая ночью берёт тоска,
Как будто беда близка.
И стоит свет погасить в квартире —
Как в город группками по четыре
Заходят вражеские войска.
 
 
Так ночью эти дворы пусты,
Что слышно за три версты, —
Чуть обнажив голубые дёсны,
Рычит земля на чужих как пёс, но
Сдаёт безропотно блокпосты.
 
 
Как в объектив набралось песка —
Действительность нерезка.
Шаг – и берут на крючок, как стерлядь,
И красной лазерной точкой сверлят
Кусочек кожи вокруг виска.
 
 
Идёшь в ларёк, просишь сигарет.
И думаешь – что за бред.
Ну да, безлюдно, к утру туманней,
Но я же главный противник маний,
Я сам себе причиняю вред.
 
 
Под бок придёшь к ней, забыв стрельбу.
Прильнёшь, закусив губу.
Лицом к себе повернёшь – и разом
В тебя уставится третьим глазом
Дыра, чернеющая на лбу.
 

4 августа 2007 года

Прямой репортаж из горячих точек

 
Без году неделя, мой свет, двадцать две смс назад мы ещё не спали, сорок – даже не думали, а итог – вот оно и палево, мы в опале, и слепой не видит, как мы попали и какой в груди у нас кипяток.
 
 
Губы болят, потому что ты весь колючий; больше нет ни моих друзей, ни твоей жены; всякий скажет, насколько это тяжёлый случай и как сильно ткани поражены.
 
 
Израильтянин и палестинец, и соль и перец, слюна горька; август-гардеробщик зажал в горсти нас, в ладони влажной, два номерка; время шальных бессонниц, дрянных гостиниц, заговорщицкого жаргона и юморка; два щенка, что, колечком свернувшись, спят на изумрудной траве, сомлев от жары уже; всё, что до – сплошные слепые пятна, я потом отрежу при монтаже.
 
 
Этим всем, коль будет Господня воля, я себя на старости развлеку: вот мы не берём с собой алкоголя, чтобы всё случилось по трезвяку; между джинсами и футболкой полоска кожи, мир кренится всё больше, будто под ним домкрат; мы с тобой отчаянно непохожи, и от этого всё забавней во много крат; волосы жёстким ворсом, в постели как Мцыри с барсом, в голове бурлящий густой сироп; думай сердцем – сдохнешь счастливым старцем, будет что рассказать сыновьям за дартсом, прежде чем начнёшь собираться в гроб.
 
 
Мальчик-билеты-в-последний-ряд, мальчик-что-за-роскошный-вид. Мне плевать, что там о нас говорят и кто Бога из нас гневит. Я планирую пить с тобой ром и колдрекс, строить жизнь как комикс, готовить тебе бифштекс; что до тех, для кого важнее моральный кодекс – пусть имеют вечный оральный секс.
 
 
Вот же он ты – стоишь в простыне, как в тоге, и дурачишься, и куда я теперь уйду. Катапульта в райские грёбаные чертоги – специально для тех, кто будет гореть в аду.
 

16 августа 2007 года

Что-то библейское

 
Вероятно, так выглядел Моисей
Или, может быть, даже Ной.
Разве только они не гробили пачки всей
За полдня, как ты, не жгли одну за одной,
 
 
Умели, чтоб Бог говорил с ними, расступалась у ног вода,
Хотя не смотрели ни чёрно-белых, ни звуковых.
И не спали с гойками – их тогда
Не существовало как таковых.
 

* * *

 
Мальчик-фондовый-рынок, треск шестерёнок, высшая математика; мальчик-калькулятор с надписью «обними меня». У августа в лёгких свистит как у конченого астматика, он лежит на земле и стынет, не поднимайте-ка, сменщик будет, пока неясно, во сколько именно.
 
 
Мальчик-ýже-моей-ладони, глаза как угли и сам как Маугли; хочется парное таскать в бидоне и свежей сдобой кормить, да мало ли хочется – скажем, выкрасть, похитить, спрятать в цветах гибискуса, где-то на Карибах или Гавайях – и там валяться, и пить самбуку, и сладко тискаться в тесной хижине у воды, на высоких сваях.
 
 
Что твоим голосом говорилось в чужих мобильных, пока не грянуло anno domini? Кто был главным из многих, яростных, изобильных, что были до меня? Между темноволосыми, кареглазыми, между нами – мир всегда идет золотыми осами, льётся стразами, ходит рыжими прайдами, дикими табунами. Всё кругом расплёскивается, распугивается, разбегается врассыпную; кареглазые смотрят так, что слетают пуговицы – даже с тех, кто приносит кофе; я не ревную.
 

* * *

 
А отнимут – не я ли оранжерейщик боли,
Все они сорта перекати-поля,
Хоть кричи,
Хоть ключи от себя всучи.
 
 
А потребуют – ради Бога, да забирайте.
Заклеймённого, копирайтом на копирайте,
Поцелуями, как гравюры
Или мечи.
 

30 августа 2007 года

Письмо Косте Бузину, в соседний дом

 
Ты его видел, он худ, улыбчив и чернобров. Кто из нас первый слетит с резьбы, наломает дров?
 
 
Кто из нас первый проснётся мёртвым, придёт к другому – повесткой, бледен и нарочит? Кто на сонное «я люблю тебя» осечётся и замолчит?
 
 
Ты его видел, – он худ, графичен, молочно-бел; я летаю над ним, как вздорная Тинкер Белл. Он обнимает меня, заводит за ухо прядь – я одно только «я боюсь тебя потерять».
 
 
Бог пока улыбается нам, бессовестным и неистовым; кто первый придёт к другому судебным приставом? Слепым воронком, пожилым Хароном, усталым ночным конвоем? Ну что, ребята, кого в этот раз хороним, по чью нынче душу воем?
 
 
Костя, мальчики не должны длиться дольше месяца – а то ещё жить с ними, ждать, пока перебесятся, растить внутри их неточных клонов, рожать их в муках; печься об этих, потом о новых, потом о внуках. Да, это, пожалуй, правильно и естественно, разве только все ошибаются павильоном – какие внуки могут быть у героев плохого вестерна? Дайте просто служанку – сменить бельё нам.
 
 
Костя, что с ними делать, когда они начинают виться в тебе, ветвиться; проводочком от микрофона – а ты певица; горной тропкой – а ты всё ищешь, как выйти к людям; метастазами – нет, не будем. Давай не будем.
 
 
Костя, давай поднимем по паре, тройке, пятёрке тысяч – и махнём в Варанаси, как учит мудрый Борис Борисыч. Будем смотреть на индийских кошек, детишек, слизней – там самый воздух дезинфицирует от всех жизней, в том числе и текущей – тут были топи, там будет сад. Пара практикующих Бодхисаттв.
 
 
Восстанием невооружённым – уйдём, петляя меж мин и ям; а эти все возвратятся к жёнам, блядям, наркотикам, сыновьям, и будут дымом давиться кислым, хрипеть, на секретарей крича – а мы-то нет, мы уйдем за смыслом дорогой жёлтого кирпича.
 
 
Ведь смысл не в том, чтоб найти плечо, хоть чьё-то, как мы у Бога клянчим; съедать за каждым бизнес-ланчем солянку или суп-харчо, ковать покуда горячо и отвечать «не ваше дело» на вражеское «ну ты чо». Он в том, чтоб ночью, задрав башку – Вселенную проницать, вверх на сотню галактик, дальше веков на дцать. Он в том, чтобы всё звучало и шло тобой, и Бог дышал тебе в ухо, явственно, как прибой. В том, что каждый из нас запальчив, и автономен, и только сам – но священный огонь ходит между этих вот самых пальцев, едва проводишь ему по шее и волосам.
 

7–8 сентября 2007 года

«Манипенни, твой мальчик, видно, неотвратим…»

 
Манипенни, твой мальчик, видно, неотвратим, словно рой
осиный,
Кол осиновый; город пахнет то мокрой псиной,
То гнилыми арбузами; губы красятся в светло-синий
Телефонной исповедью бессильной
В дождь.
 
 
Ты думаешь, что звучишь даже боево.
Ты же просто охотник за малахитом, как у Бажова.
И хотя, Манипенни, тебя учили не брать чужого —
Объясняли так бестолково и так лажово, —
Что ты каждого принимаешь за своего.
 
 
И теперь стоишь, ждёшь, в каком же месте проснётся
стыд.
 
 
Он бежит к тебе через три ступени,
Часто дышит от смеха, бега и нетерпенья.
Только давай без глупостей, Манипенни.
Целевая аудитория
не простит.
 

10 сентября 2007 года

Неправильный сонет

 
Мой добрый Бузин, хуже нет,
Когда перестают смеяться:
Так мы комический дуэт
Из дурочки и тунеядца,
 
 
Передвижное шапито,
Массовка, творческая челядь.
А так-то, в общем, – сказ про то,
Как никогда не стоит делать,
 
 
Коли не хочешь помереть —
Не бравым командиром Щорсом,
Не где-то в Киево-Печерском,
В беленой келье – а под чёрствым
 
 
Тулупом, что прогнил на треть,
На лавке в парке, чтобы впредь
Все говорили – да и чёрт с ним,
В глаза стараясь не смотреть.
 

17 сентября 2007 года

Кричалка

 
Буду реветь, криветь, у тебя же ведь
Времени нет знакомить меня с азами.
Столько рыдать – давно уже под глазами
И на щеках лицо должно проржаветь.
 
 
Буду дружна, нежна, у тебя жена,
Детки, работа, мама, и экс-, и вице-,
Столько народу против одной девицы,
Даром что атлетически сложена.
 
 
Буду Макс Фрай, let’s try, Айшварья Рай,
Втиснулись в рай, по впискам, поддельным ксивам,
Если б ещё ты не был таким красивым —
Но как-то очень, – ляг да и помирай.
 
 
Буду тверда, горда, у тебя всегда
Есть для меня не более получаса —
Те, у которых вздумало получаться,
Сделались неотложными, как еда:
 
 
– «Эй, беляши, горячие беляши» —
Просто не перестанешь об этом думать.
Просто пришла судьба и сказала – ну, мать,
Вот ты теперь поди-ка
Да попляши.
 

25 сентября 2007 года

Для неровного счёта

Девятнадцатый стишок про Дзе

 
Тэмури – маленький инквизитор, не для того ли запаян
в темя, с сетчаткой слит.
Не убивает – пускает корни в височной доле, нервной
системе – и муки длит.
Парализует мышцы, лишает воли и гибнет с теми,
кого спасти соблаговолит.
 
 
Тэмури – риф-кораблекрушитель, за дальним мысом,
за зеленеющим маяком.
Ему наплевать, что вы ему разрешите, не разрешите —
он потрошитель, он поступает со здравым смыслом,
как с тем окурком – в кусты зашвыривает щелчком.
Это вам при нём сразу нужен огнетушитель,
дым коромыслом – а он не думает ни о ком.
 
 
Тэмури – мой образок нательный, едва увидим друг
друга – прыснем и окружающих развлечём.
Он станет сварщиком из котельной, вселенским злом
или Папой Римским, комедиографом, силачом —
И мы даже выберем день отдельный, и под мартини
поговорим с ним, о том, что любим
друг друга зверски —
но вновь получится
ни о чём.
 

27–28 сентября 2007 года

Сёстры

 
любовь и надежда ходят поодиночке,
как будто они не одной мамы дочки,
как будто не сёстры вере, и в каждой строчке
вера шифрует для них: я тут!
 
 
но они не читают (глаза закрыты)
и, несмотря на твои заметные габариты,
вера, они же не видят тебя, и не дури ты —
они нескоро тебя найдут.
 
 
вера говорит, шевеля ноздрями,
ходит с нами, как человек со зверями,
как не съеденный ещё капитан кук с дикарями,
в смутном предчувствии злой судьбы;
 
 
вряд ли найдётся имя бездонней,
она наяву с нами, а не на иконе, и
мы тянем к жару её ладоней
низенькие свои мохнатые лбы
 

Саша Маноцков

 
Чем полны их глазницы – пороха ли, песка ли?
Любовь и Надежда умнее Малдера или Скалли:
Они никогда меня не искали —
К ним нужно долго идти самой.
 
 
Я старшая дочь, с меня спросят гораздо строже.
Нас разлучили в детстве, но мы похожи:
Папа взял три отреза змеиной кожи
И сотворил нас на день седьмой.
 
 
Они, как и я, наделали много дряни,
Дурачатся, говорят, шевеля ноздрями,
Но сестры слепы, а я вот зря не:
Все время видеть – мой главный долг.
 
 
А им не ведать таких бессонниц, красот, горячек,
Которыми, как железом, пытают зрячих —
Папа проектировщик, а я подрядчик.
Три поросёнка – и Серый Волк.
 

1 октября 2007 года