Текст книги "Непоэмание"

Как будто бы

 
Девочка – чёрный комикс, ну Птица Феникс,
ну вся прижизненный анекдот.
Девочка – чёрный оникс, поганый веник-с,
и яд себе же, и антидот.
Девочка – двадцать конниц, две сотни пленниц,
кто раз увидит, тот пропадёт.
 
 
Девка странна малёхо – не щеголиха,
а дядька с крыльями за
плечом.
Девочка-как-всё-плохо, гляди, фунт лиха,
вот интересно, а он почём.
Девочка – поволока, и повилика —
мы обручим, то есть обречём.
 
 
Думает, что при деле: сложила дули
и всем показывает, вертя.
Все о любви трындели, и все надули,
грудную клетку изрешетя.
Двадцать один годок через две недели, не на беду ли
она дурачится, как дитя.
 

* * *

 
И пока, Вера, у тебя тут молодость апельсиновая,
И подруги твои сиятельны и смешливы, —
Время маму твою баюкает, обессиливая.
– Как её самочувствие? – Да пошли вы.
 
 
И пока, Вера, ты фехтуешь, глумясь и ёрничая,
Или глушишь портвейн с ребятами, пригорюнясь,
Время ходит с совочком, шаркая, словно горничная,
И прибирает за вами юность.
 
 
И пока, Вера, ты над паззлом исходишь щёлочью,
Силишься всю собрать себя по деталькам, —
Твой двадцать первый март поправляет чёлочку.
Посыпает ладони тальком.
 

* * *

 
Время быстро идёт, мнёт морды его ступня.
И поёт оно так зловеще, как Птица Рух.
Я тут крикнула в трубку – Катя! – а на меня
Обернулась старуха, вся обратилась в слух.
Я подумала – вот подстава-то, у старух
Наши, девичьи, имена.
 
 
Нас вот так же, как их, рассадят по вертелам,
Повращают, прожгут, протащат через года,
И мы будем квартировать по своим телам,
Пока Боженька нас не выселит
В никуда.
 
 
Какой-нибудь дымный, муторный кабинет.
Какой-нибудь длинный, сумрачный перегон.
 
 
А писать надо так, как будто бы смерти нет.
Как будто бы смерть – пустой стариковский гон.
 

20 февраля 2007 года

Гумилев Updated

To MJ

 
Милый Майкл, ты так светел; но безумие заразно.
Не щадит и тех немногих, что казались так мудры.
Ты велик, но редкий сможет удержаться от соблазна
Бросить радостный булыжник в начинателя игры.
 
 
Очень скоро твоё слово ничего не будет весить;
Так, боюсь, бывает с каждой из прижизненных икон.
Ты ведь не перекричишь их; и тебя уже лет десять
Как должно не быть на свете.
Неприятно, но закон.
 
 
Что такое бог в отставке? Всех давно уже распяли.
Все разъехались по небу, разошлись на горний зов;
Очень страшно не дождаться той одной фанатской пули,
Рокового передоза, неисправных тормозов.
 
 
Это всё, что нужно людям, чтоб сказали «аллилуйя!»,
Чтоб раскаялись, прозрели и зажгли бы алтари.
Чтоб толпа сказала – «Майкл, вот теперь тебя люблю я»,
Чтобы мир шептался скорбно о тебе недели три;
 
 
Милый Майкл, это участь всех, кто Богом поцелован,
Золотой венец пиара, шапка первой полосы.
А пока ты жив – ты жертва, пожилой печальный клоун:
Тыкать пальцами, кривиться, морщить глупые носы.
 
 
Ну, ходи в очках да космах, при своих сердечных спазмах;
Каково быть старой куклой? Дети делаются злей
И с какого-то момента поднимают – только на смех;
Время закругляться, Майкл, человек и мавзолей.
 
 
Это, знаешь ли, последний и решающий экзамен;
Лакмус; тест на профпригодность; главный одиночный
бой.
У тебя ещё есть время что-то сделать с тормозами.
И тогда я буду первой, кто заплачет над тобой.
 

24 февраля 2007 года

Новые сказки о главном

 
Живет моя отрада в высоком терему,
А в терем тот высокой нет хода
никому.
 

 
Тебя не пустят – здесь всё по спискам, а ты же международным сыском пришпилен в комнатки к паспортисткам, и все узнают в тебе врага; а я тем более суверенна, и блокпосты кругом, и сирены, беги подальше от цесаревны, уж коли жизнь тебе дорога.
 
 
А сможешь спрятаться, устраниться да как-то пере сечёшь границу – любой таксист или проводница тебя узнает; мне донесут. Не донесут – так увидят копы, твоих портретов сто тысяч копий повсюду вплоть до степей и топей – тебя поймают, и будет суд.
 
 
И ладно копы – в газетах снимки, и изучаются анонимки, кто сообщит о твоей поимке – тому достанется полказны. Подружкам бывшим – что ты соврёшь им? Таких как ты мы в салатик крошим; ты дёшев, чтобы сойти хорошим, твои слащавости показны.
 
 
А криминальные воротилы все проницательны как тортилы, оно конечно, тебе фартило, так дуракам и должно везти; а если ты им расскажешь хитрость, что вообще-то приехал выкрасть меня отсюда – так они вытрясть сумеют мозг из твоей кости.
 
 
Шпана? – да что б ты ни предлагал им, ни лгал им – ты бы не помогал им; они побьют тебя всем кагалом, едва почуют в тебе гнильцу. А в забегаловку к нелегалам – так ты не спрячешься за бокалом, они читают все по лицу.
 
 
Да, к эмигрантам – так сколько влезет, они ведь только деньгами грезят, что пакистанец, что конголезец – тебя немедленно спустят с лестниц и у подъезда сдадут властям. Что бабка, согнутая к кошёлкам, что зеленщик, что торговка шёлком – все просияют, что ты пришёл к нам, здесь очень рады таким гостям.
 
 
И если даже – то здесь всё строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интерес ней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты всё помнишь, всё одолеешь и всё исполнишь, и доберёшься, и ровно в полночь мы с хода чёрного убежим.
 

27 февраля 2007 года

Чёлка

 
Это последний раз, когда ты попался
В текст, и сидишь смеёшься тут между строк.
Сколько тебя высасывает из пальца —
И никого, кто был бы с тобою строг.
 
 
Смотрят, прищурясь, думают – something’s wrong here:
В нём же зашкалит радостью бытия;
Скольким ещё дышать тобой, плавить бронхи,
И никому – любить тебя так, как я.
 
 
День мерить от тебя до тебя, смерзаться
В столб соляной, прощаясь; аукать тьму.
Скольким ещё баюкать тебя, мерзавца.
А колыбельных петь таких – никому.
 
 
Чёлку ерошить, ворот ровнять, как сыну.
Знать, как ты льнёшь и ластишься, разозлив.
Скольким ещё искать от тебя вакцину —
И только мне её продавать в розлив.
 
 
Видишь – после тебя остаётся пустошь
В каждой глазнице, и наступает тишь.
«Я-то всё жду, когда ты меня отпустишь.
Я-то всё жду, когда ты меня простишь».
 

* * *

 
А ведь это твоя последняя жизнь, хоть сама-то себе не ври.
Родилась пошвырять пожитки, друзей обнять перед рейсом.
Купить себе анестетиков в дьюти-фри.
Покивать смешливым индусам или корейцам.
 
 
А ведь это твоё последнее тело, одноместный крепкий скелет.
Зал ожидания перед вылетом к горним кущам.
Погоди, детка, ещё два-три десятка лет —
Сядешь да посмеёшься со Всемогущим.
 
 
Если жалеть о чём-то, то лишь о том
Что так тяжело доходишь до вечных истин.
Моя новая чёлка фильтрует мир решетом,
Он становится мне чуть менее ненавистен.
 
 
Всё, что ещё неведомо – сядь, отведай.
Всё, что с земли не видно – исследуй над.
Это твоя последняя юность в конкретно этой
Непростой системе координат.
 
 
Легче танцуй стихом, каблуками щёлкай.
Спать не давать – так целому городку.
 
 
А ещё ты такая славная с этой чёлкой.
Повезёт же весной какому-то
Дураку.
 

2 марта 2007 года

* * *

 
И когда вдруг ему казалось, что ей стало больше лет,
Что она вдруг неразговорчива за обедом,
Он умел сгрести её всю в охапку и пожалеть,
Хоть она никогда не просила его об этом.
 
 
Он едет сейчас в такси, ему надо успеть к шести.
Чтобы поймать улыбку её мадонью,
Он любил её пальцы своими переплести
И укрыть их другой ладонью.
 
 
Он не мог себе объяснить, что его влечёт
В этой безлюдной женщине; километром
Раньше она клала ему голову на плечо,
Он не удерживался, торопливо и горячо
Целовал её в темя.
Волосы пахли ветром.
 

4 марта 2007 года

«И пока он вскакивает с кровати, ещё нетрезвый…»

 
И пока он вскакивает с кровати, ещё нетрезвый,
Борется в кухне с кофейной джезвой,
В тёмной ванной одним из лезвий
Морщит кожу на подбородке и на щеке —
Всех её дел – быть выспавшейся да резвой,
Доплывать до линии волнорезовой;
Путешествовать налегке.
 
 
И пока он грызёт губу, выбирая между простым и
клетчатым,
Готовит наспех что-то из курицы и фасоли,
Идёт отгонять машину из гаража;
Всех забот её на день – ну, не обуглить плечи там,
Не наглотаться соли,
Не наступить в морского ежа.
 
 
И когда под вечер в кафе он думает – тальятелле
Или – вот кстати – пицца;
Она остёется, ужинает в отеле,
Решает в центр не торопиться.
 
 
Приобретает в жестах некую величавость,
Вилку переворачивает ничком.
Арабы все улыбаются ей, курчавясь,
Как Уго Чавес,
И страстно цокают язычком.
 
 
И пока город крепко держит его когтями
И кормит печалью, а иногда смешит —
Она хочет думать, что её здесь оттянет,
Отъегиптянит,
РазШармашит.
 
 
Нет, правда, её раскутали здесь, раздели
И чистят теперь, изгвазданную в зиме.
Не нужно ей знать, кто там у него в постели,
на самом деле.
И на уме.
 

9 марта 2007 года

Sharm el-Sheikh

 
Встречу – конечно, взвизгну да обниму.
Время подуспокоило нас обоих.
 
 
Хотя всё, что необходимо сказать ему
До сих пор содержится
В двух
Обоймах.
 

* * *

 
Это такое простое чувство – сесть на кровати,
бессрочно выключить телефон.
Март, и плюс двадцать шесть в тени, и я нет, не брежу.
Волны сегодня мнутся по побережью,
Словно кто-то рукой разглаживает шифон.
 
 
С пирса хохочут мальчики-моряки,
Сорвиголовы все, пиратская спецбригада;
Шарм – старый город, центр, Дахаб, Хургада.
Красное море режется в городки.
 
 
Солнце уходит, не доигравши кона.
Вечер в отеле: тянет едой и хлоркой;
Музыкой; Федерико Гарсиа Лоркой —
«Если умру я, не закрывайте балкона».
 
 
Всё, что привёз с собой – выпиваешь влет.
Всё, что захочешь взять – отберет таможня;
Это халиф-на-час; но пока всё можно.
Особенно если дома никто не ждёт.
 
 
Особенно если лёгкость невыносимая – старый бог
Низвергнут, другой не выдан, ты где-то между.
А арабы ведь взглядом чиркают – как о спичечный
коробок.
Смотрят так, что хочется придержать на себе одежду.
 
 
Одни имеют индейский профиль,
другие похожи на Ленни Кравитца —
Нет, серьёзно, они мне нравятся,
Глаз кипит, непривычный к таким нагрузкам;
Но самое главное – они говорят «как деля, красавица?»
И ещё, может быть – ну, несколько слов на русском.
 
 
Вот счастье – от них не надо спасаться бегством,
Они не судят тебя по буковкам из сети;
Для них ты – нет, не живая сноска к твоим же текстам,
А девочка просто. «Девочка, не грусти!»
 

* * *

 
Засахарить это всё, положить на полку,
В минуты тоски отламывать по куску.
Арабский мальчик бежит, сломя голову, по песку.
Ветер парусом надувает ему футболку.
 

14–15 марта 2007 года

Just In Case

 
И я не знаю, что у тебя там —
У нас тут солнышко партизанит,
Лежит на крыше и целит в глаз.
Заедешь? Перезвони ребятам,
Простите, братцы, сегодня занят,
Не в этот раз.
 
 
Мы будем прятаться по кофейням,
Курить кальян с табаком трофейным,
Бродить по зелени шерстяной.
Ты будешь бойко трещать о чём-то
И вряд ли скажешь, какого чёрта
Ты так со мной.
 
 
А с самолёта ведь лес – как ломкий
Подробный почерк, река как венка.
И далеко не везде весна.
Озера льдистой белёсой пленкой
Закрыты словно кошачье веко
Во время сна.
 
 
What you’ve been doing here since I left you?
Слетай куда-нибудь, it will lift you.
Из всех широт – потеплее в той:
Там, знаешь, женщины: волос нефтью,
Ресницы черной такой финифтью,
Ладонь тафтой.
 
 
На кухне вкусное толстый повар
Из незнакомого теста лепит,
И пять котлов перед ним дымят.
Лежи и слушай арабский говор
Да кружевной итальянский лепет
Да русский мат.
 
 
И воздух там не бывает пресен,
И бриз по-свойски за щёчку треплет,
И совершенно не снятся те,
Кто научил двум десяткам песен,
Вину, искусству возвратных реплик
И пустоте.
 
 
Тут мама деток зовёт – а эти ж
Печеньем кормят отважных уток
Буквально с маленьких грязных рук.
И ты, конечно же, не заедешь.
И кто сказал бы мне, почему так,
Мой юный друг.
 

30 марта 2007 года

Камлать

 
Жаль, такая милая, а туда же, где таких берут, их же нет в продаже; по большому счёту, не люди даже, а научные образцы. Может только петь об Армагеддоне, о своем прекрасном царе Гвидоне, эти маленькие ладони, выступающие резцы.
 
 
Может только петь, отбывать повинность, так, как будто кто-то все рёбра вынес, горлово и медленно, как тувинец, или горец, или казах. У того, кто слушает больше суток, потихоньку сходит на нет рассудок, и глаза в полопавшихся сосудах, и края рукавов в слезах.
 
 
Моя скоба, сдоба, моя зазноба, мальчик, продирающий до озноба, я не докричусь до тебя до сноба, я же голос себе сорву. Я тут корчусь в запахе тьмы и прели, мой любимый мальчик рождён в апреле, он разулыбался, и все смотрели, как я падаю на траву.
 
 
Этот дробный смех, этот прищур блядский, он всегда затискан, всегда обласкан, так и тянет крепко вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу. Он растравит, сам того не желая, как шальная жёнушка Менелая, я дурная, взорванная и злая, прямо вены кипят на лбу.
 
 
Низкий пояс джинсов, рубашки вырез, он мальчишка, он до сих пор не вырос, он внезапный, мощный, смертельный вирус, лихорадящая пыльца; он целует влажно, смеётся южно, я шучу так плоско и так натужно, мне совсем, совсем ничего не нужно, кроме этого наглеца.
 
 
Как же тут не вешаться от тоски, ну, он же ведь не чувствует, как я стыну, как ищу у бара родную спину, он же здесь, у меня чутьё; прикоснись к нему, и немеет кожа; но Господь, несбычи мои итожа, поджимает губы – и этот тоже. Тоже, девочка, не твоё.
 

3 апреля 2007 года

Робот-плакальщик

 
Сколько их сидит у тебя в подрёберье, бриллиантов, вынутых из руды, сколько лет ты пишешь о них подробные, нескончаемые труды, да, о каждом песенку, декларацию, книгу, мраморную скрижаль – пока свет очей не пришлёт дурацкую смску «Мне очень жаль». Пока в ночь не выйдешь, зубами клацая, ни одной машины в такой глуши. Там уже их целая резервация, этих мальчиков без души.
 
 
Детка-детка, ты состоишь из лампочек, просто лампочек в сотню ватт. Ты обычный маленький робот-плакальщик, и никто здесь не виноват. Символы латинские, буквы русские, глазки светятся лучево, а о личном счастье в твоей инструкции не написано ничего.
 
 
Счастье, детка – это другие тётеньки, волчья хватка, стальная нить. Сиди тихо, кушай антибиотики и пожалуйста, хватит ныть. Чёрт тебя несёт к дуракам напыщенным, этот был циничен, тот вечно пьян, только ты пропорота каждым прищуром, словно мученик Себастьян. Поправляйся, детка, иди с любыми мсти, божьи шуточки матеря; из твоей отчаянной нелюбимости можно строить концлагеря.
 
 
Можно делать бомбы – и будет лужица вместо нескольких городов. Эти люди просто умрут от ужаса, не останется и следов. Вот такого ужаса, из Малхолланда, Сайлент Хилла, дурного сна – да, я знаю, детка, тебе так холодно, не твоя в этот раз весна. Ты боишься, что так и сдохнешь, сирая, в этот вторник, другой четверг – всех своих любимых экранизируя на изнанке при крытых век.
 
 
Так и будет. Девочки купят платьишек, твоих милых сведут с ума. Уже Пасха, маленький робот-плакальщик. Просто ядерная зима.
 

7 апреля 2007 года

Гонево

 
Нет, придётся всё рассказать сначала, и число, и гербовая печать; видит Бог, я очень давно молчала, но теперь не могу молчать – этот мальчик в горле сидит как спица, раскалённая докрасна; либо вымереть, либо спиться, либо грёбаная весна.
 
 
Первый начал, заговорил и замер, я еще Вас увижу здесь? И с тех пор я бледный безумный спамер, рифмоплётствующая взвесь, одержимый заяц, любой эпитет про лисицу и виноград – и теперь он да, меня часто видит и, по правде, уже не рад.
 
 
Нет, нигде мне так не бывает сладко, так спокойно, так горячо – я большой измученный кит-касатка, лбом упавший ему в плечо. Я большой и жадный осиный улей, и, наверно, дни мои сочтены, так как в мире нет ничего сутулей и прекрасней его спины за высокой стойкой, ребром бокала, перед монитором белее льда. Лучше б я, конечно, не привыкала, но уже не денешься никуда.
 
 
Всё, поставь на паузу, Мефистофель. Пусть вот так и будет в моём мирке. Этот старый джаз, ироничный профиль, сигарета в одной руке.
 
 
Нету касс, а то продала бы душу за такого юношу, до гроша. Но я грустный двоечник, пью и трушу, немила, несносна, нехороша. Сколько было жутких стихийных бедствий, вот таких, ехидных и молодых, ну а этот, ясно – щелбан небесный, просто божий удар поддых.
 
 
Милый друг, – улыбчивый, нетверёзый и чудесный, не в этом суть – о тебе никак не выходит прозой.
Так что, братец, не обессудь.
 

9 апреля 2007 года

«А и всё тебе пьётся-воется…»

 
А и всё тебе пьётся-воется, но не плачется, хоть убей. Твои мальчики – божье воинство, а ты выскочка и плебей; там за каждым такая очередь, что стоять тебе до седин, покучнее, сукины дочери, вас полгорода, я один; каждый светлый, красивый, ласковый, каждый носит внутри ледник – неудачники вроде нас с тобой любят пыточки вроде них.
 
 
Бог умеет лелеять, пестовать, но с тобой свирепеет весь: на тебе ведь живого места нет, ну от куда такая спесь? Стисни зубы и будь же паинькой, покивай Ему, подыграй, ты же съедена тьмой и паникой, сдайся, сдайся, и будет рай. Сядь на площади в центре города, что ж ты ходишь-то напролом, ты же выпотрошена, вспорота, только нитки и поролон; ну потешь Его, ну пожалуйста, кверху брюхом к Нему всплыви, все равно не дождёшься жалости, облегчения и любви.
 
 
Ты же слабая, сводит икры ведь, в сердце острое сверлецо; сколько можно терять, проигрывать и пытаться держать лицо.
 
 
Как в тюрьме: отпускают влёгкую, если видят, что ты мертва. Но глаза у тебя с издевкою, и поэтому чёрта с два. В целом, ты уже точно смертница, с решетом-то таким в груди.
 
 
Но внутри ещё что-то сердится. Значит, всё ещё впереди.
 

17 апреля 2007 года

Перехокку

 
Как они тебя пробивают, такую тушу?
Только войдёт, наглец, разоритель гнёзд —
Ты уже сразу видишь, по чью он душу.
Ты же опытный диагност.
 
 
Да, он всегда красивый, всегда плохой,
Составом, пожалуй, близкий к небесной манне.
А ты сидишь золотой блохой
В пустом, дырявом его кармане —
 
 
Бликуешь в глаза бесценной своей подковкой —
Всё мельче булавки, тоньше секундной стрелки,
Теплее всего рукам – у него под кофтой,
Вкуснее всего – таскать из его тарелки;
 
 
Все даришь ему подарки,
Лепишь ему фигурки,
Становитесь стеариновые огарки,
Солнечные придурки.
Морской песок, веселящий газ,
Прессованный тёплый воздух —
Как будто в городе свет погас,
А небо – в пятикаратных звёздах.
 
 
А без него начинаешь зябнуть,
Скулить щенком, выть чугунным гонгом,
И он тогда говорит – нельзя быть
Таким ребёнком.
 
 
Становится крайне вежлив и адекватен.
Преувеличенно мил и чуток.
И ты хрипишь тогда – ладно, хватит.
Я не хочу так.
 
 
С твоих купюр не бывает сдачи.
Сидишь в углу, попиваешь чивас:
Ну вот, умела так много значить —
И разучилась.
 
 
Опять по кругу, всё это было же,
Пора, пора уже быть умней —
Из этих мальчиков можно выложить
Сад камней.
 
 
Все слова твои будут задаром розданы,
А они потом отнесут их на барахолку.
Опять написала, глупенькая, две простыни,
Когда могла обойтись и хокку.
 

21 апреля 2007 года

Маленький мальчик

 
Маленький мальчик, углом резцы, крахмальные рукава.
Водит девочек под уздцы, раз приобняв едва.
Сколько звёзд ни катай в горсти – рожа твоя крива.
Мальчик серии не-расти-после-меня-трава.
 
 
Маленький мальчик, танталовы муки, хочется и нельзя.
Пешка, которая тянет руки к блюду с башкой ферзя.
Приставучий мотив, орнамент внутренних алтарей.
Снится будто нарочно нанят, манит из-за дверей.
 
 
Маленький мальчик, калёный шип, битые тормоза.
Взрыв химический, с ног не сшиб, но повредил глаза.
Крепко лёгкие пообжёг, но не задел лица.
Терпкий пепел, дрянной божок, мышечная гнильца.
 
 
Мальчик – медленное теченье, пальцы узкие, бровь дугой.
Мир, что крошится как печенье, осыпается под ногой.
Южный, в венах вино и Терек, гонор, говор как белый стих.
Важный; только вот без истерик, забывали и не таких.
 
 
Маленький мальчик, бухло и прозак, знай, закусывай удила.
Вот бы всыпать хороших розог за такие его дела.
Что ему до моих угрозок, до кровавых моих стишат,
Принцы, если ты отморозок, успокаивать не спешат.
 
 
Маленький мальчик, могли бы спеться,
эх, такая пошла бы жисть.
Было пресно, прислали специй, вот поди теперь отдышись.
Для тебя всё давно не ново, а для прочих неуловим
Тот щелчок: не хотел дурного, а пришёлся под сход лавин.
 
 
Маленький мальчик, жестокий квиддич,
сдохнем раньше, чем отдохнём.
Бедный Гарри, теперь ты видишь, что такое играть с огнём.
Как уходит в смолу и сало тугоплавкий и злой металл.
Нет, я этого не писала.
Нет, ты этого не читал.
 

25–29 апреля 2007 года

Чёрный блюз

 
Чего они все хотят от тебя, присяжные
с мониторами вместо лиц?
Чего-то такого экстренного и важного,
эффектного самострела в режиме блиц.
Чего-то такого веского и хорошего,
с доставкой на дом, с резной тесьмой.
А смысл жизни – так ты не трожь его,
вот чаевые, ступай домой.
Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора.
Но ещё не пора, моя девочка.
Все ещё не пора.
 
 
Страшно достаёт быть одной и той же собой,
в этих заданностях тупых.
Быть одной из вскормленных на убой,
бесконечных брейгелевских слепых.
Всё идти и думать – когда, когда,
у меня не осталось сил.
Мама, для чего ты меня сюда,
ведь никто тебя не просил.
Разве только врать себе «всё не зря»,
когда будешь совсем стара.
И ещё не пора, моя девочка.
Всё ещё не пора.
 
 
Что за климат, Господи, не трави,
как ни кутайся – неодет.
И у каждого третьего столько смерти в крови,
что давно к ней иммунитет.
И у каждого пятого для тебя ледяной смешок,
а у сотого – вовсе нож.
Приходи домой, натяни на башку мешок
и сиди, пока не уснёшь.
Перебои с цикутой на острие пера.
Нет, ещё не пора, моя девочка.
Всё ещё не пора.
 
 
Ещё рано – еще так многое по плечу,
не взяла кредитов, не родила детей.
Не наелась дерьма по самое не хочу,
не устала любить людей.
Ещё кто-то тебе готовит бухло и снедь,
открывает дверь, отдувает прядь.
Поскулишь потом, когда будет за что краснеть,
когда выслужишь, что терять.
Когда станет понятно, что безнадёжно
искать от добра добра.
Да, ещё не пора, моя девочка.
Всё ещё не пора.
 
 
Остальные-то как-то учатся спать на ветоши,
и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт.
Это ты все бегаешь и кричишь – но, ребята, это же —
это страшное наебалово и абсурд.
Правда, братцы, вам рассказали же,
в вас же силища для прекрасных, больших вещей.
И надеешься доораться сквозь эти залежи,
все эти хранилища подгнивающих овощей.
Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая.
Типа, все по-другому с нынешнего утра.
И поэтому тебе, девочка, не пора ещё.
Вот поэтому тебе всё ещё не пора.
 

4–5 мая 2007 года