Текст книги "С нами Бог"
![](/books_files/covers/thumbs_240/snamibog-295816.jpg)
Автор книги: Виктор Вассбар
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
С нами Бог
Виктор Вассбар
Редактор Виктор Васильевич Свинаренко
Оформление обложки Елена Владиславовна Смолина
Корректор Светлана Михайловна Свинаренко
© Виктор Вассбар, 2024
ISBN 978-5-4498-2095-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
![](image0_5f9f5b1bee60e8000789be46_jpg.jpeg)
За эту работу автор награждён дипломом православной литературной премии 2020 имени святителя Макария, митрополита Алтайского
Историческая справка
Манифест от 20 июля (1 августа) 1914 года объявлял подданным Российской империи об её вступлении в войну с Германией. Документ объяснял мотивы начавшейся войны: Россия заступилась за братский сербский народ и за это подверглась нападению врага.
В то время, когда на святую русскую землю напал враг, когда все патриоты России шли добровольцами на фронт, когда все народы страны несли последнюю копейку в помощь армии, большевики подстрекали народ на бунт, – на революцию внутри страны с целью поражения её армии и государства в целом.
Газета «Жизнь Алтая», №216-й. Воскресенье, 16 ноября. 1914 года.
«Петроград. 14. XI. При производстве предварительного следствия о лицах, съехавшихся вблизи Петрограда с разных мест на совещание с некоторыми членами большевиками социал-демократической фракции Государственной Думы, обнаружено, что совещание было посвящено обсуждению проекта резолюции по поводу войны, в которой признаётся «наименьшим злом поражение царской монархии и её войск» и выдвигается лозунгом «всесторонняя, распространяющаяся на войска и на театр военных действий пропаганда социальной революции», «организация для таковой пропаганды – нелегальных ячеек в войсках».
Все задержанные лица заключены под стражу, по постановлению судебного следователя».
В первые дни начала войны Петербург был переименован в Петроград. Поскольку началась война с Германией, и столица не могла иметь название немецкого происхождения – «бург».
Первая мировая война (28 июля 1914 – 11 ноября 1918) – один из самых широкомасштабных вооружённых конфликтов в истории человечества. Её название утвердилось в историографии только после начала Второй мировой войны, а до 1939 года употреблялось название «Великая война». В Российской империи её называли «Великой войной», «Большой войной», «Второй Отечественной» (1-я Отечественная – война 1812 года). Неформально до революции 1917 года «Германской», после 1917 года «Империалистической».
В результате войны страны-участницы потеряли более 10 миллионов солдат, около 12 миллионов мирных жителей, около 55 миллионов были ранены.
![](image1_5e378d291403e4169bee09b4_jpg.jpeg)
«Тогда Иисус сказал ученикам Своим:
если кто хочет идти за Мною,
отвергнись себя, и возьми крест свой,
и следуй за Мною».
[Мф. 16:24].
Часть 1. За Веру, Царя и Отечество
Газета «Русский инвалид». Июль, 1914 год.
Со дня открытия Царскосельского дворцового лазарета Августейшие Сёстры милосердия – Ея Императорское Величество Государыня Императрица Александра Фёдоровна и Великие Княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна изволят ежедневно самым аккуратным образом от 10-ти часов утра до часу дня (иногда и позже) пребывать в лазарете, собственноручно делая перевязки раненым воинам… входя во все мельчайшие нужды лазарета.
Газета «Армейский вестник». №29. Вторник, 14 октября, 1914 год.
Из Петрограда, Москвы, Харькова, Киева, Казани идут известия о грандиозных манифестациях, устроенных учащейся молодёжью: всюду на собраниях произносились речи, выражающие готовность принести свои жизни на защиту родины.
«Жизнь свою отдадим» – говорилось в них – и, верим, что этот порыв исходит из глубины молодых, дышащих безграничной любовью к родине, сердец. В этом клике молодой России слышится всё та же твёрдая как сталь, могучая как земля-матушка, воля народа – «должны победить».
Газета «Армейский вестник». №29. Вторник, 14 октября, 1914 год.
Усилившиеся за последние годы преследования русских людей в Галичине, Буковине и Угорщине дошли до невероятных размеров. С 19 июля начались массовые аресты всех, подозреваемых в сочувствии России. Хватали одинаково 85-летних старцев и 11-летних мальчиков и, закованных в кандалы, вели во Львовскую тюрьму. Толпа заплёвывала несчастных, избивала палками, забрасывала камнями, а одного престарелого священника убила до смерти. Полиция бездействовала, а газеты писали патриотические статьи об «истреблении москвофилов».
Они не праздно жили в Божьем мире
(Повесть)
Москва – Брест.
Прапорщик Сокуров Кирилл Мефодьевич писал письмо домой.
– …и вот я еду на запад, туда, где сейчас свистят пули и взрываются бомбы, стонет земля и русская душа. Каких-то четыре месяца назад я был студентом второго курса политехнического университета и вот на мне уже офицерские погоны. Мечтал ли я когда-нибудь о них… Вряд ли! Я люблю жизнь, а война это смерть. Конечно, кому-то надо защищать родину от врага, но и в военное время нужны инженеры, но коли так повернулась судьба, противиться ей я не стал и не буду. Надеюсь, мама, вы понимаете меня. 4 месяца… всего 4 месяца ускоренных офицерских курсов и вот я уже прапорщик. Прапорщик Сокуров Кирилл Мефодьевич. Звучит. Прапорщик! Но, что в этом звуке? Вот-вот, именно, это просто красивый звук, а знаний во мне очень мало. Мне двадцать лет. Я еду на войну. Мне страшно? Нет, мама! Это, вероятно, от того, что я ещё не в полной мере осознаю, что ждёт меня. И я не знаю, что такое война, я никогда её не видел, и не видел смерть в бою. Разумом я понимаю, что могу быть ранен, могу стать инвалидом – лишится рук и ног или даже самой жизни. Всё это я прекрасно понимаю, но не верю, что это может произойти со мной. С кем угодно, только не со мной! Как это так, и с чего бы это вдруг я – именно я… я, который ещё не познал женской ласки. Как это я могу быть убит… Я, лично Я, Я с большой буквы… Нет! Этого не может быть никогда! Меня невозможно убить! Глубоко внутри моей души я осознаю – человек смертен, но только не я! Я вечен! И вы, мама, верьте в мою вечность!
Я еду на фронт. Со мной такие же, как я выпускники ускоренных курсов – прапорщики Яков Сучек, Тит Умрихин, Николай Лошнов, Григорий Малышев, Лев Коновал, Пахом Чахов, Максим Баньков, Захарий Головец, Стефан Скряга, Максим Жидок, Василий Лимор, и братья близнецы Феодосий и Фёдор Волокита. Они возбуждены, как и я. И они тоже не верят в возможную реальность своей смерти.
Скоро будет Минск. Отправлю письмо. Следующее напишу, как приеду в часть.
До свидания, дорогие мои! Ваш Кирилл. 11 марта. 1914 год. Станция Минск.
Прапорщик Сокуров ехал по Александровской железной дороге на войну с Германией – на восточно-прусский фронт. Задумчиво посматривая на пролетающие за окном вагона поля и перелески, сёла и железнодорожные полустанки, пересекая по мостам реки и овраги, он вспоминал свою жизнь волею судьбы разделённую на две части. Первая была неисчислимо давно, так давно, как день сотворения мира, – это детство, отрочество и юность. Вторая – военное училище, где всего неделю назад, получая погоны прапорщика, он прощался со знаменем училища и клялся в верности царю и Отечеству. Вспоминая первые шаги по своей второй жизни, Кирилл гордился собой, – он с честью прошёл весь курс обучения в военном училище, не хныкал и не падал духом от вдруг резко навалившихся на него тягот военной службы, он познал новое для себя ремесло, жестокое по сути и делу своему, но истинно мужское – убивать во имя жизни. Он понимал, зло невозможно искоренить злом, его можно победить только любовью, но он не мог полюбить того, кто дал его родине пощёчину. Поэтому он ехал убивать, убивать врага, посягнувшего на самое дорогое для него, – на жизнь и любовь. Если первая жизнь Кирилла была где-то очень далеко и как бы даже не его, она забылась, то вторую жизнь он помнил до мельчайших подробностей. Классные занятия – изучение устава и оружия, полевые – марш-броски, рытьё окопов и стрельба изо всех видов стрелкового оружия. Но особенно памятна была ему речь полкового священника, седого иеромонаха Кирилла, произнесённая им в храме училища во время отправки выпускников на фронт, после которой он прочёл молитву за Россию:
– На Отчизну нашу, Россию излей благодать, Твою Боже! Да соединятся все народы, её населяющие, в одну семью, Тебя Небесного Отца, единомышленно исповедующую, всю жизнь свою единодушно по вере устоявшую, да будет едино стадо и Единый Пастырь. Да будет хлеб насущный и духовный для всех без изъятия. Господи Владыка Мира! Да будет мир и любовь между всеми нами и да будут бессильны козни ворогов внутренних и внешних, злых сеятелей плевел на ниве Твоёй, писанием, словом или делом вносящих шаткость в умы, горечь в сердца, соблазны, раздор и всякую скверну в жизнь. Пошли, Господи, делателей добрых на русскую ниву Твою; да огласят они её глаголами правды Твоей, да просветят её примером жизни по вере.
Пошли Господи, народу Русскому чуткость сердца, да разумеет он святую волю Твою и не измена и с радостью творит, да будет Русь воистину свята, да соединится она единомышленно и единодушно в одно великое Братство Христово, мыслию, словом и делом верное Богу и Христу Его. Да будет Русь наша подлинно церковной державой, во всех делах своих руководствующейся учением Православной Церкви. Господи Владыка мира! Посети Отчизну нашу благодатию Своею, да облечется она святостью, как ризою, и да будут сны её в смирении своем достойны одежды брачной, в ней же в нити надлежит в чертог Царствия Твоего! Аминь.
Поезд неспешно, но неуклонно бежит на запад, к тому краю, к которому были прикованы помыслы молодых прапорщиков. Несколько сотен вёрст осталось позади, и чем ближе он к конечному пути, тем ближе молодые офицеры оказываются к таинственному театру военных действий, тем спокойнее и радостнее становится ни душе каждого из них.
Из мимолётных наблюдений, из случайных встреч и вагонных разговоров выносят они твёрдое убеждение, что то настроение бодрости и веры в себя, которое в Москве можно было объяснить сравнительной отдалённостью от совершающихся событий, есть настроение всей России.
Видят и слушают выпускники военного училища людей, случайно собравшихся в общем вагоне из самых отдалённых одна от другой губерний и из разных городов, – и ни одной ноты не проскальзывает в разговорах, которая нарушила бы всеобщую уверенность в конечном успехе России.
Конечно, многим из молодых людей, всего неделю назад надевшим офицерскую форму, внешний вид знакомой с детства Александровской дороги, по которой кто-то ездил к родственникам, а кто-то путешествовал вместе с родителями, видится несколько изменившимся по отношению к довоенному времени, но она вызывает в них гордость за свою страну, сумевшей не растеряться в столь сложных условиях военного времени, – перевела её на усиленный режим работы. Перевозя военные грузы и пассажиров, большая часть из которых военные, железная дорога организовала круглосуточное снабжение кипятком, в буфетах торговлю квасом, лимонной водой, хлебом, консервами, колбасой и даже сладостями. На всех станциях расклеены объявления, относящиеся к событиям военных дней, продаются газеты и журналы, из которых пассажиры узнают последние новости.
Сбавляя ход, поезд приближался к станции Минск. Пройдено более двух третей пути от Москвы до Бреста. И вот, подав сигнал, поезд полностью остановился на втором пути станции. К служебному тамбуру вагона третьего класса торопливо поползла многоцветная лента из гражданских одежд и военных мундиров, – все спешили на выход из вагона – на перрон, с которого в Кирилла ударила тугая волна разнородных голосов. Русский, польский, еврейский и многие-многие другие голоса, сливаясь в могучий хор, казалось, пытались толи разорвать, толи запеленать в себя всю разнородную массу людей, здание вокзала, поезд и даже самого себя и унестись в тревожную даль. Именно такая аура витала по-над станцией, и её чётко ощутил Кирилл, как только влился в массу людей, стоящих на перроне.
Со стороны головы поезда, в котором Кирилл только что приехал в Минск донёсся паровозный гудок.
– Как, уже отправление, – удивился он, и увидел приближающийся к перрону пассажирский поезд.
Поезд с крупными красными крестами на боках вагонов шёл по первому пути.
– Санитарный поезд, – проговорил Кирилл и, забыв о цели выхода из вагона, с любопытным напряжением воззрился на замедляющий ход состав.
Выбросив последнюю струю пара, санитарный поезд остановился, и тотчас распахнулись все двери его вагонов.
– Посторонитесь, посторонитесь! – понеслось в воздухе и со стороны вагонов с красными крестами потёк, расширяясь, ручей из носилок. Их куда-то несли санитары, и на них лежало что-то объёмное, полностью укрытое белыми простынями.
К Кириллу приближались два крепких санитара с носилками. Белая простынь скатилось с того, что они несли, и Кирилл увидел лицо человека цвета мрамора.
Вмиг слетала с Сокурова возбуждённо-приподнятое настроение. Он наконец-то понял, что лежит на носилках, именно что, а не кто, ибо мёртвое тело человека это уже труп, а труп не может быть кем-то. Он понял, что ждёт его впереди. Понял, что его ждут не победные фанфары и безобидный прогулка с ружьём, как на полигоне во время занятий в училище, а враг, несущий смерть.
Кирилл как наяву увидел себя лежащим на носилках наполовину прикрытым белой простынёй. Увидел своё мертвенно-белое лицо, отличающееся от цвета простыни лишь лёгкой синевой. Увидел и понял, что не бессмертен, понял, что может быть убит, и ему стало болезненно жалко себя, так жалко, что непроизвольно выступили слёзы.
Кирилл стоял, из его глаз лились слёзы, и он не замечал их.
– Молоденький, какие они все молоденькие, – услышал Кирилл рядом с собой скорбный женский голос и вышел из оцепенения. – А ты поплачь, поплачь, касатик. Может быть, по нему и плакать некому, а так душе его легче будет… на чужбине-то.
Остаток дороги до Бреста Кирилл ехал в задумчивости. С ним разговаривали, что-то ему говорили, он отвечал, как на автомате и видел носилки, на которых, прикрытый белой простынёй лежал неизвестный ему герой.
Пройдут дни, за первым погибшим героем пойдёт череда других воинов, отдавших свою жизнь отчизне. Кирилл уже не будет оплакивать их, он будет просто скорбеть, ибо сольётся с войной, но того убитого солдата, первого увиденного в войне, увиденного на перроне станции Минск он запомнит на всю свою короткую жизнь.
Первый бой.
Прибыв в Брест, молодые прапорщики пожали друг другу руки и, согласно предписаниям, направились в свои воинские части. Сокуров Кирилл Мефодьевич, Кудрихин Тимофей Ильич, Пучков Яков Александрович, Баньков Максим Петрович и Лошнов Николай Иванович были направлены в 21-й пехотный Муромский полк, 6-й пехотной дивизии, 15-й армейского корпуса, 2-й армии. Остальные их товарищи были распределены по другим частям этой же армии.
По прибытии в Муромский полк, находящийся во втором эшелоне, прапорщики были распределены по батальонам, где им подчинили взвода. Начались военные будни. Но уже через три недели – в конце апреля 6-й пехотной дивизии было приказано выдвинуться на юго-западную окраину Плоцка и занять оборону на правом берегу Вислы.
По прибытии на место сосредоточения командиру разведывательного взвода прапорщику Банькову было приказано разведать позиции врага на занимаемом им левом берегу Вислы. В разведку был отправлен опытный разведчик Червяткин.
Переплыв в темноте на противоположный берег, разведчик наткнулся на труп русского солдата-знамёнщика. Тут же лежало знамя полка.
Отрезав знамя от древка, Червяткин обмотал им себя, сверху надел свою амуницию и отправился далее. Продвигаясь вперёд, был освещён прожектором со стороны немецких позиций и взят в плен. До утра русский разведчик был помещён в небольшом блиндаже под охраной одного часового. В середине ночи часовой уснул, этим воспользовался Червяткин и бежал.
Пробираясь между спавшими солдатами, увидел среди них знаменщика, около него лежало знамя. Перочинным ножом отрезал знамя от древка, выбрался из траншеи и тихо пополз к реке. Проползая мимо рощи, обнаружил артиллерийскую батарею противника, замаскированную в ней.
– Теперь я не имею права погибнуть. Я обязан доставить эти важные сведения в полк, – сказал себе разведчик и резким рывком устремился к реке, но, достигнув вражеский берег, снова был освещён немецким прожектором. Посыпался град пуль, одной из которых Червяткин был ранен в бок, но ему всё-таки удалось преодолеть реку, выйти к своим позициям и вручить прапорщику Банькову два знамени – русское и немецкое, и донести разведывательные сведения. За этот подвиг рядовой Червяткин был награждён Георгиевским крестом 4-й степени.
Разведданные, добытые Червяткиным, очень пригодились артиллерии полка в ночь следующих суток, когда немецкие войска предприняли форсирование Вислы под прикрытием своей артиллерии.
В эту ночь – с 1-го на 2-е мая на позиции 21-го пехотного Муромского полка обрушился ураганный артиллерийский огонь немецких батарей. Тотчас на него ответила батарея 76-мм полевых орудий капитана Кучерова. Через двадцать минут артиллерия противника была подавлена. Вот как об этом бое рассказывал сам командир утром 2-го мая.
– Сегодняшняя ночь для меня был величайшим праздником. В 23.30 я первый из бригады открыл огонь по двум австрийским батареям на дистанции 1,600 саж. Другие батареи нашей бригады не стреляли; только одна 1-я, час спустя стала стрелять по пехоте на переправе. Эти две батареи выследил наш разведчик ещё сутки назад, я заранее подготовил данные для стрельбы, и как только немецкая батарея открыла огонь – уничтожил её. Это был великий для меня праздник. Я видел разрывы моих снарядов и панику среди немецкой артиллерийской прислуги. По сведениям от лиц, близко наблюдавших стрельбу, потери немецких батарей огромные, они полностью разгромлены. Меня обнимали, целовали, жали руки, кричали «ура». Думаю, что своими действиями я уберег от расстрела наш полк. У меня потерь не было. По показаниям пленных немцев, огонь мой был убийственный. Немцы в паническом ужасе бежали от орудий, бросались на колени, плакали, молились. С рассветом с позиций немецких батарей выехал целый обоз с ранеными и убитыми. Говорят, тяжело ранен один батарейный командир. На месте их бывшей стоянки полный разгром: разбитые повозки, убитые лошади.
Наступление немецких войск продолжалось 10 дней. Не продвинувшись ни на шаг, немцы были вынуждены отступить. 6-я пехотная дивизия заняла левый берег Вислы.
Уходя, немцы загоняли жителей в дома и сжигали их. Сжигали также и русских раненых. Кроме того, привязывали к деревьям даже стариков, женщин и детей, сжигали их и расстреливали. Такую картину зверств увидели солдаты и офицеры русской армии, переправившись на левый берег Вислы.
Итог битвы на Висле.
В течение первых трёх суток Муромский полк нанёс жестокое поражение немецким войскам, пытавшимся переправиться через Вислу.
В первую ночь были почти полностью уничтожены семь батальонов врага. В следующую ночь подобная участь постигла две роты противника, пытавшиеся переправиться через реку на подручных средствах.
На третий день немцы подтянули новые артиллерийские орудия и при их поддержке успели накопить на своём берегу около двух батальонов против роты, в которой 1-м взводом командовал прапорщик Сокуров. В этом бою двум немецким ротам удалось форсировать Вислу, но встреченные взводом Сокурова и другими двумя взводами роты в штыки, немцы были сброшены в реку и уничтожены.
Потери немцев оказались огромны. За одну только последнюю ночь ими оставлено на месте свыше 1200 трупов.
Взятые в плен германские офицеры высказались:
– Мы даже не представляли себе, что можно контратаковать вдвое меньшими силами и так стремительно.
Через месяц 6-я пехотная дивизия была отправлена на переформирование.
Информация.
В мае – середине июля 1915 года 2-я армия под командованием генерала от инфантерии Смирнова Владимира Васильевича заняла полосу обороны Плоцк – Лодзь для отражения наступления врага на Варшаву, но уже в конце ноября была вынуждена оставить крупный населённый пункт Лодзь.
Газеты того времени писали: «Лодзь нами оставлена без боя, так вопрос о его защите потерял всякую остроту. Оборона этого огромного города, навлекая на него неприятельскую бомбардировку, представляет в военном отношении большие неудобства, давая неестественные очертания фронту и затрудняя связь тылом.
От автора.
Бездарность генералитета русской армии свела на нет все ранние её победы. С этого момента начался постоянный отход наших войск на всех фронтах. Но это не принижает героизм русского солдата, а ещё более возвеличивает его.
К 19-го июля 1915 года Северо-Западный фронт отступил и занял рубеж обороны, – с юга на север: Пинск – Андреевцы – западная окраина Гродно – восточная окраина Ковно (образовался выступ в сторону противника), – восточная окраина Шавли – северная окраина Любавы (Курляндия) на Балтийском море.
В начале августа 1915 года Ставкой Верховного главнокомандующего Северо-Западный фронт был разделён на Западный и Северный фронты.
К концу кампании 1915 года Северный фронт, в состав которого входила 2-я армия, сдал позиции, занимаемые в июле, и остановился на рубеже обороны – с юга на север: Свенцяны – западная окраина Двинска – левый берег Западной Двины до Якобштадта – правый берег Западной Двины до Рижского залива.
В ходе оборонительно-отступательных боёв 2-я армия понесла большие потери.
В августе – октябре 1915 войска Западного фронта вели тяжёлые оборонительные бои за Вильну (ныне Вильнюс), ликвидировали прорыв 1-го и 6-го кавалерийских корпусов германских войск в районе города Свенцяны. Весной 1916 года войска Западного фронта провели наступательную операцию в районе Двинска и озера Нарочь.
Покрошили, как капусту.
– Слышал, Кирилл, разведчики взвода Максима Банькова майора немецкого в плен взяли. Визжит, как резаный поросёнок.
– От радости что ли? – не вникая в слова товарища, задумчиво проговорил Сокуров.
– От какой радости?! В плен говорю, немецкий майор попался… Баньков его взял со своим взводом. Какая тут радость у него?
– Так в плен же взял, вот и радуется.
– Кирилл, ты меня слышал, о чём я сказал?
– О майоре немецком взятом в плен. Вот Пучков и радовался.
– Пучков-то может быть и радовался, только немцу тому не до радости сейчас. Визжит, как поросёнок недорезанный.
– Что так? – вникнув в слова Тимофея Кудрихина, спросил Сокуров. – Бьют сильно?
– Кто бы его бил… и кому это нужно, пленного бить?
– Что ж тогда визжит?
– Вот и визжит, что, мол, нечестно его взяли, – не в бою, а из избы вытащили. День рождения, – кричал, – праздновал, а вы честь не имеете. Ну, и тому подобное. Оторвали, видите ли, от праздничного стола, от коньяка и русской икры… вот сволочь… морда немецкая.
– Во-о-он оно что… – мотнув головой, протянул Кирилл, – не по нраву, видите ли, ему наше «гостеприимство». Что ж тогда войной пошёл на нас? Не спрашивали его?
– Может быть, спрашивали. Мне откуда знать. Только вот, что я думаю, Кирилл, гадкий народ эти немцы. С исстари на нашу землю нападают, деды и отцы наши их били, а им всё неймётся. Хитрость за хитростью выдумывают. Не понравилось ему, видите ли, что из-за стола его взяли… праздничного. А сами-то честно войну ведут… а? То-то же! Слышал, как казаков надысь побили?
– Так вроде в нашем полку нет казаков.
– В нашем-то нету, а в дивизии нашей есть.
– И как их… того… побили-то?
– Толком не знаю, но слышал, что шибко. Да тебе лучше об этом расскажет Николай Лошнов. У него брат родной – начальник штаба дивизии, – полковник Лошнов.
– Вон оно что… И молчал, никому ни слова, что брат полковник.
– А что ему выпячиваться? Полковник не он, и вообще у них в княжеском роду это не принято… Скромности ему не занимать, сам знаешь, каким он был в училище, всегда на помощь приходил, толково объяснял всё, что в военном деле нам не ясно было. Парень хоть куда! Ну, так как, идём?
– Пойдём, что не пойти. Проведаем. Дней пять уж как не встречались.
Прапорщика Ложного в избе, занимаемой офицерами 3-й роты, 3-го батальона, не было. Кудрихин и Сокуров нашли его среди солдат своего 3-го взвода. Николай вёл занятие по тактической подготовке. Он как раз рассказывал о встрече казаков соседнего полка с отрядом германской кавалерией.
Кивнув друг другу в знак приветствия, Кирилл и Тимофей присели рядом с Николаем и стали с интересом слушать его рассказ.
– …у немцев это самый дорогой род оружия, так как с лошадьми у них тяжело. Пушек, пулемётов, ружей, говорят их пленные, у них вдоволь имеется, и в любое время они могут ещё наготовить их сколько угодно.
Этого добра, – говорят они, – у нас, что у вас, у русских дров. А конные отряды не создашь так скоро и легко, как батареи, или как даже пехотные полки. Кавалерист не просто солдат. Это солдат, плюс лошадь. Обучить их, срастить – дело сложное и тяжёлое.
Поэтому немцы и берегут свою конницу. Вот мы с вами пехота и вроде бы, какой вам резон обучаться кавалерийскому делу. А резон есть и очень большой, но всё по-порядку. Слушайте внимательно и вы всё поймёте.
Вместо пехоты, – в спешенном строю, конницу в бой не посылают. За лихостью конных атак на батареи и пехоту противника также не гонятся. Они скорее даже конницу склонны прикрывать пехотою. По крайней мере, конные отряды у немцев почти никогда не ходят одни, без пехоты. Вначале войны, не зная ещё этой немецкой тактики, наши конные части иногда сильно платили за это незнание большой кровью. Встретят, бывало, немецкую конницу и лихо помчатся на неё. А та никогда не принимала боя в шашки, разве уж столкнутся нос с носом. Если же можно было уйти, немецкие конники поворачивали коней и рысью отходили. Наши за ними. Мчатся во всю, вот-вот настигнут, а драгуны, вместо того, чтобы обернуться и защищаться, неожиданно забирают круто вправо и влево, а перед нашими казаками вырастает пехота с пулемётами. Что получается, кто ответит?
– Что тут не ясно, ваше благородие. Драгуны, сами не принимали боя. Наводили наших на прикрытую немецкую пехоту, – донеслось из солдатских рядов.
– Правильно рассуждаете, ребятушки. Вот такие они хитрецы, немцы, – враги наши исконные.
Впрочем, наши скоро поняли эту немецкую тактику и научились даже выгодно пользоваться ею. Нужно вообще заметить, что по своей сообразительности, личной находчивости, по сметке, вы – русские солдаты выше немца, хотя, что скрывать, немец в массе своей много грамотнее. А всё ж таки ему далеко до вас, с вашей русской смекалкой. Он мыслит, может быть, и глубоко, но медленно. Наши же казаки, после десятка неожиданных наскоков на немецкую пехоту за их конницею сами стали ловить их на собственной хитрости и добывать сведения о пехоте – делать разведку боем.
Едет наш разъезд в три, пять, максимум семь человек. Встречают немцев. Те ездят большею частью, партиями от десяти до тридцати и даже 50-то человек. Наши, несмотря на сильное численное превосходство немцев, кидаются на них. Немцы сейчас же поворачивают к своим позициям и начинают отходить. А наши уже скопом не пускаются за ними, поскачут два, три казака, проскачут версту, другую и как почуют, что немцы врассыпную, – сразу назад. Всё ясно: направление отходящей немецкой конницы ясно показало нашим, где находится немецкая пехота. Тут уже наша артиллерия и начинает их утюжить.
– Так пошто, ваше благородие, тогда наша конница надысь полегла вся?
– Это кто же вам сказал такое?
– Так слухи ходят, будто целый эскадрон немцы побили.
– Не правильно вы поняли, братцы. Побили, эскадрон… только германский… разнесли его в пух и прах артиллеристы нашего соседнего полка. Наскочили драгуны на запрятанные пушки соседей, вот всех их и покрошили наши доблестные артиллеристы, как капусту в корыте.
Среди солдат раздался радостный смех, – гордость за наших артиллеристов.
Немецкие зверства.
– Здорово он это выдумал. Вот, что значит военная династия.
– Да-а-а! – качнув головой, протянул Кудрихин. – Немец он хоть и враг, а поучиться у него есть чему. Вот смотри, Кирилл, как он хитро воюет. Словно хамелеон. Подстраивается под местность, ежели снег, надевает белые балахоны, ежели лето, обвешает себя сучками, ветками, словно лесовик какой становится, – весь мохнатый и зелёный. А к осени жёлто-ржавый. Поди, высмотри его в лесу, вот наши и напарываются на такие засады, когда в разъездах или в разведке.
– Если бы ещё это… у них каждый офицер лучше нас снабжён. У каждого карты местности, подзорные трубы усовершенствованные, – вздохнув, проговорил Кирилл.
– Это, конечно, так. Только тут надо учитывать то, что они к войне готовились… втихушку, вот и слади всё до́бре, а всё ж таки мы их бьём и бить будем.
– За счёт смекалки солдатской и стойкости его.
– И веры российского народа в справедливость войны, – добавил Тимофей, – а учиться у врага нужно. Приду в свой взвод, буду, как Николай Лошнов своих обучать всем премудростям военным.
– Вот об этом я и начал разговор. Только кроме премудростей надо в наших солдатах злобу к немцу развивать.
– То-то можно подумать наш солдат не злой на него. Из-за него все мы оторваны от дома, от семьи, от дела любимого.
– Так-то оно так, только всё равно солдату надо разъяснять зловредную сущность врага, – настаивал на своём Кирилл.
– И как же ты её будешь разъяснять? Сам-то много ли о ней знаешь.
– А тут, Тимофей, особых знаний не надо. У нас солдат в массе своей грамоте не обучен, вот я и буду своему взводу зачитывать газеты… в них много о зверствах немцев. Взять хотя бы последний номер «Русских ведомостей», там об этом хорошо написано.
– Ну-ку, ну-ка, поведай, – заинтересовался Кудрихин. – У меня последнего номера нет.
– Так его ни у кого ещё нет… В штабе дивизии вчера был, вот и разжился… свежим номером. Сегодня своему взводу почитаю, завтра приходи, тебе передам.
– Завтра не могу, взвод в караул идёт… вот если бы сегодня…
– Дал бы я тебе её на сегодня, только и мой взвод завтра весь день занят, – с сочувствием другу, ответил Кирилл, и вдруг порывисто. – Мысль есть. Вот тут, – указав на приваленное к забору дерево, – давай присядем, прочитаешь газету и по памяти перескажешь своему взводу.
– Хорошая мысль! – откликнулся Тимофей.
Вечером этого дня прапорщики Сокуров и Кудрихин знакомили своих солдат со свежим номером газеты «Русские ведомости».
– Особоуполномоченный российского общества «Красного Креста» князь Куракин, – читал прапорщик Сокуров, – препроводил в главное управление «Красного Креста» бумагу следующего содержания:
«К многочисленным немецким зверствам можно добавить ещё одно, выходящее из ряда вон по своей бесцельной жестокости и бесчеловечности. В гродненском районе театра военных действий, при отступлении немцев и при нашем наступлении из деревни Новосёлок на фольварк (хутор, мыза, усадьба, обособленное поселение, принадлежащее одному владельцу, помещичье хозяйство), Рогожин, находящиеся за Новым Двором, у деревни Хильмоны несколько наших раненых попало в плен к немцам, которые были помещены в халупах, – в фольварке Рогожин. Халупа состояла из двух комнат. В одной, – лучшей и более просторной, – помещены были немецкие раненые и при них находился врач с санитаром, тогда как наши валялись в страшной тесноте, голодные, неперевязанные, без всякой помощи. Среди раненых находилось двое, знавших несколько слов по-немецки. На их просьбу сделать им перевязку врач-немец грубо и насмешливо заявил, что у них нет для русских перевязочного материала.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?