Читать книгу "Внутренний голос"

Карина ушла. Анджела уехала. Позвоночник сказал: «До свидания, Ясик…»

Чем жить так, лучше не жить совсем. Уйти. Но даже это он не сможет сделать без посторонней помощи.

Кого попросить? Только Клару. Больше некого.

Ясик часто репетировал предстоящий разговор.

Анджела вернулась из Пскова. Она ничего не знала о печальных событиях и ждала, когда Ясик проявится первый. Не хотела унижаться.

Анджела устроилась в морг санитаркой, мыла трупы из шланга щеткой. Отмывала следы крови, оставшиеся после вскрытия. Трахалась с Толиком без особой любви. Так, для порядка.

Работа хорошо оплачивалась. К трупам Анджела относилась спокойно, без страха и брезгливости. Можно сказать, сочувственно. Они же не виноваты, что умерли. Все умирают в свой срок. Такой порядок.

Ясика Анджела любила по-прежнему, даже больше. Иногда страстно хотела позвонить, но боялась напороться на мамашу. Анджела понимала, что через мамашу ей не переступить, нечего и начинать. Анджела – стойкий оловянный солдатик. Она не унижалась даже в тех случаях, когда ее били. Не просила пощады и не плакала. И сейчас стойко терпела разлуку.

Барак не переселяли. Он так и стоял посреди квартала, как бомж.

Анджела могла бы пойти к городскому начальству, но надо мести хвостом, доказывать. Государство было равнодушно к детдомовским, и они стройными рядами пополняли криминал.

Анджела решила оклеить комнату белыми обоями, чтобы замаскировать трещины. Купила клейстер. Развела. Нарезала обои. Оставалось наклеить, но одной не справиться. Надо, чтобы кто-то помог. Придерживал.

Анджела задумалась: кого попросить? В этот момент открылась дверь и вошла Клара.

Анджела растерялась и проговорила:

– Какие люди в Голливуде…

– Я пришла попросить прощения, – сказала Клара.

– А ты что, умираешь?

– Почему?

– Потому что просят прощение перед смертью. Ты и в самом деле неважно выглядишь. У тебя, случайно, не рак?

– Хуже.

– Ладно. Главное, что не рак. Помоги мне обои наклеить.

– А что надо делать?

– Подержать внизу. А то обои ерзают.

Клара быстро сняла дорогой кардиган, брюки. Осталась в нижнем белье. Ретиво принялась за работу: ползала на коленях по полу, выравнивала, держала.

Комната маленькая – восемь метров. Справились быстро, однако часа три ушло.

– Я в долгу, – сказала Анджела.

– Помнишь, ты хотела к нам переехать? – спросила Клара. – Так вот. Переезжай. И живи сколько угодно.

Анджела ничего не могла понять. Смотрела, как в афишу коза. Сказка становилась былью.

Анджела вошла в комнату Ясика. Увидела его в кресле на колесах. Все поняла. Остолбенела. Но это был Ясик. Живой. В шаговой доступности. Ее собственный. Никуда не убежит. Никогда. Ее навеки.

Анджела подошла и села к Ясику на колени. Обняла. А он обнял Анджелу, руки ему служили. От Анджелы пахло клейстером.

Клара стояла в дверях, и ее бедное сердце оттаивало, вытекало слезами.

Анджела перевезла свои вещички – небольшой узелок. Поселилась у Ясика.

Работала в морге не полную неделю, но все же работала. Надо было зарабатывать. Расходы.

Анджела научилась делать массаж и грамотно растирала парализованные ноги Ясика. Это было необходимо. Ноги усыхали от бездействия, становились тоньше. Анджела боролась с параличом наперегонки – кто раньше успеет?

Анджела бегала на лесопилку и приносила Ясику качественные деревяшки. Ясик вытачивал фигурки зверей. Клара относила их в художественный салон. Шли нарасхват. Салон платил неплохие деньги. Себе брали сорок процентов. Много. Положено брать двадцать процентов, но что же делать? Время такое: ни стыда ни совести. Приходилось мириться.

Далее Ясик стал вытачивать святых: Николай Угодник, Нил Преподобный, Черный Монах. Клара относила в церковь. Там брали пятьдесят процентов от дохода. «Нет правды на земле, но правды нет и выше». Клара не роптала. Главное – Ясик был занят.

Жизнь Анджелы текла однообразно: трупаки – на работе, парализованный – в доме. Но были общие ночи. Ничего особенного. Просто спали вместе, сплетая тела, пропитанные любовью. И больше ничего не надо.

А потом Анджела сообразила, что надо больше. А именно: законный брак, прописка, положение в обществе. И хорошо бы уйти из морга на киностудию. Кем? Актрисой! А кем же еще? Не боги горшки обжигают. Режиссер ей скажет, что надо делать, она и сделает. Дадут текст, она и произнесет.

– Кому ты там нужна? – вопрошала Клара.

– Никому, – соглашалась Анджела. – Но вы знаменитость. Вы меня протырите.

– Я кинооператор, а не режиссер. От меня ничего не зависит, кроме изображения.

– Позвоните Боголюбову, он протырит.

– Боголюбов старый.

– Старый, но живой.

Анджела все человечество делила на живых и мертвых. Бытие определяет сознание.

Что делать?!

Клара хваталась за голову.

– Я думала, что она – золото, самородок. А она – жлобиха, хищница, как я и думала в самом начале. Чудес не бывает.

– А что бы ты хотела? – защищал Ясик. – Я умру. С чем она останется?

– Почему ты умрешь? Не говори так. Если с тобой что-то случится, я жить не буду.

– И кому отойдет квартира? Домоуправлению? Так хоть Анджеле. Она никогда не жила по-человечески. Пусть будет какая-то компенсация.

Клара молчала. Голова ее мелко тряслась. Последнее приобретение: тряслись руки и голова.

– Не знаю даже. Внутренний голос говорит мне: «Ни за что!»

Ясик усмехался:

– Я твой внутренний голос знаю…

Анджела продолжала настаивать. Клара тормозила всеми четырьмя лапами, как собака, которую тащат за хвост. Анджела включила шантаж, а именно: перестала массировать ноги Ясика. Стала самостоятельно ходить по вечерам в кино. Объясняла, что хочет людей посмотреть и себя показать. Клара понимала, что главное – себя показать.

Клара пошла в поликлинику и договорилось с массажисткой Леной. Лена стала приходить два раза в неделю – тихая, дисциплинированная, с нежными и одновременно сильными руками.

Лена – это был ход Клары. Тогда Анджела сделала свой ход: собрала шмотки и уехала на Лесную. Ждала, что Клара кинется следом с мольбой и увещеванием. Но Клара тянула.

Прошла неделя. За ней еще неделя.

Что же происходило?

А происходило следующее: Лена перерыла весь интернет и нашла клинику. Самое смешное, что клиника находилась не где-нибудь в Милане или Мюнхене, а в Тверской области. Как сказала бы Анджела: «Жопа географии».

Молодые врачи придумали «байпасы» для спинальников. Байпасы – это обходные пути. Их применяют в кардиологии: когда артерия забивается холестерином, забитые участки обходят дугой, сделанной из твоего же сосуда. Почему в кардиологии можно, а в неврологии нельзя? Почему нельзя обойти прерванный участок спинного мозга, сделать как бы мост для нейронов?

Спинальников в стране – море. Они не умирают, но и не живут. Какое было бы событие, если бы спинальники все вдруг разом поднялись на ноги…

Лена созвонилась с клиникой. Ей сказали, что можно приехать. Примут. Единственно, надо привезти с собой пододеяльник и подушку. В клинике не хватает белья.

Гениальные специалисты есть, а белья нет. Страна контрастов, как Индия.

Прошел месяц.

Ясик проснулся от того, что по его ноге ползла муха. Он откинул одеяло, приподнялся и шлепнул рукой по ноге. Муха улетела. Нога дернулась, а это значило, что нейроны осторожно, как муха, пробирались по байпасам. «Сон», – подумал Ясик.

В палате было две койки. На второй койке спали валетом Клара с Леной. В окно глядела луна, она была большая, круглая и желтая. Какая-то деревенская. В Москве луна мутная, как в молоке.

Ясик закрыл глаза. Ему приснился отец – седой и старый. Отец вошел в палату, наклонился и обнял Ясика. Ясик почувствовал на своем лице его щетину.

– Папа? – произнес Ясик.

Он боялся проснуться. Хотел, чтобы сон длился: отец стоял рядом, муха ползла. Потом Ясик все-таки проснулся, но все оставалось по-старому: отец обнимал его, скреб лицо щетиной.

Это был не сон.

Мир против нас

Однажды в моем доме раздался звонок, и молодой голос спросил:

– Могу я услышать Викторию Токареву?

– А вы кто? – поинтересовалась я.

– Никто.

– А имя у вас есть?

– Есть. Меня зовут Ким.

– Вы китаец?

– Нет. Почему вы так решили?

– Имя китайское. Они там все Кимы.

– Ким – это Коммунистический интернационал молодежи. Папа придумал.

– Понятно, – сказала я. – Что вы хотите?

– Я хочу с вами познакомиться.

– А сколько вам лет?

– Двадцать четыре.

– А зачем нам знакомиться?

Я действительно не понимаю: что общего у двадцатичетырехлетнего юноши с пятидесятилетней теткой?

– Вы – мой кумир.

– От кумиров лучше держаться подальше, – посоветовала я. – Вблизи они очень сильно проигрывают.

– Мне не просто было позвонить вам. Не отказывайтесь, пожалуйста.

– А где вы живете? В Москве?

– Нет. Я живу в Челябинске.

– А чем вы занимаетесь?

– Я пишу.

Так и знала. Начинающий писатель. Меня часто разыскивают начинающие писатели и приносят свои книги на рецензии.

Это плохая идея. Мне последнее время ничего не нравится.

Талант – редкость. А засорять мозги отходами не хочется. Да и вредно. Это примерно то же самое, как есть просроченную колбасу. Потом тошнит и хочется блевать. А главное, не знаешь, что сказать. Обижать не хочется, а врать неприятно. Короче, лучше не принимать рукопись. Отказываться надо сразу – коротко и решительно. Не морочить человеку голову и не вселять пустые надежды. И еще я боюсь ошибиться: скажу «плохо», а это совсем не плохо, и получится, что я ударила человека по рукам.

– Я не буду читать вашу рукопись, – сказала я.

– Почему? – оторопел Ким.

– Я сейчас занята своей работой и не хочу отвлекаться.

– Я готов ждать сколько угодно.

– Зачем вам чужое мнение? Вы же все равно не перестанете писать.

– Не перестану.

– Писателю никто не нужен.

Ким молчал. Молчание было трагическим и одновременно вымогательским. Ким надеялся, что я передумаю. Эти начинающие наглые, как цыгане.

– Всего хорошего, – пожелала я и положила трубку.

Я вспоминаю свое начало. Мне помогали. Юрий Нагибин сказал: «Пишут все, а она писатель» – и налил мне стакан водки, а я его выпила. Притом что до этого никогда не пила, тем более стаканами. Я уже где-то это рассказывала, но что же делать? Из песни слова не выкинешь.

Я помню этот день. Зима. Подмосковье. Мне двадцать шесть лет, вверху – заснеженные кроны деревьев, а внизу – снежная укатанная дорога с желтым следом навоза. Тогда еще по дорогам ходили лошади.

Когда меня спрашивают: «Какой у тебя был самый счастливый день?» – я вспоминаю этот. Еще бы…

Нагибин написал предисловие к моей первой книге. Предисловие лучше, чем вся книга.

Меня поддержал Константин Симонов, назвал мой рассказ «мастерский». Он позвонил мне в девять часов утра. Я помню это утро. Его голос.

Короче, мне помогали. Значит, и я должна помогать. Но, может быть, моя помощь заключается именно в отказе. Не вмешиваться.

Короче, я Кима отшила, но он оказался настойчив.

Через месяц опять раздался звонок.

– Вы звоните из Челябинска? – спросила я.

– Нет, я в Москве. Я приехал на один день.

– Зачем?

– Посмотреть спектакль в «Современнике».

– И всё?

– И всё.

– А где вы остановились?

– Нигде.

Я поняла: Ким приехал утром и будет весь день ходить по городу, присаживаться на лавочки, ждать начала спектакля. А ночью – поезд до Челябинска.

– А что вы едите? – поинтересовалась я.

– Булочки, баранки.

Значит, заходит в булочную и покупает хлебобулочные изделия. На обед в кафе денег нет.

Неужели существуют такие духовные молодые люди? Ради того, чтобы посмотреть спектакль, едут за тридевять земель, где их никто не ждет и негде голову приклонить.

– «Современник» – это хороший театр, – говорю я, чтобы что-то сказать.

Наверное, он хочет ко мне приехать. Было бы правильно пригласить его и хотя бы накормить. Но ехать ко мне – далеко. Он не успеет на спектакль.

– А зачем вам этот спектакль?

– Для кругозора.

Такие жертвы для кругозора, но, наверное, молодость тем и отличается от зрелости и перезрелости. Перезрелость не любит жертвоприношений. А старость просто отвергает всякие жертвы.

– Желаю вам удачного просмотра, – говорю я и кладу трубку.

Мне хочется отделаться от Кима, от чувства вины, которое он во мне пробуждает.

«Позвонит и перестанет», – думаю я, но ошибаюсь.

Ким снова звонит через какое-то время, и это продолжается целый год, до тех пор, пока я не сдаюсь.

– Ладно, – говорю я. – Приезжайте.

И диктую адрес. Я указываю ему время и место. Время – одиннадцать часов утра. Раньше придет, раньше уйдет.

Ким появляется в пятнадцать часов. То есть опаздывает на четыре часа.

Я ничего не понимаю. То пробивался целый год, а теперь не в состоянии явиться вовремя. Опаздывает на полдня. Что бы это значило?

А значило то, что он перепутал дорогу. Сойдя с автобуса, надо было идти перпендикулярно шоссе, а он пошел параллельно. И дошел почти до города Подольска. Тем временем небо затянуло фиолетовыми тучами и грянул дождь. Это был не просто дождь, а водопад, как будто на небе открыли все шлюзы.

Водопад долго не продолжается, но успевает вымочить до нитки.

Ким осознал свою ошибку и двинулся в обратную дорогу.

В пятнадцать часов он предстал передо мной – босой, как божий странник, держа в обеих руках свои кроссовки.

Я поняла, что это Ким. Больше некому. Он виновато улыбался – молодой, хорошего роста, очень красивый. Буквально красавец прибалтийского типа. Его рубаха прилипла к телу, выступали рельефные мышцы. Ким просто просился на обложку модного журнала.

Я моментально простила ему опоздание – не из-за красоты, а из-за выражения лица. Такого лица не могло быть у плохого, хитрого человека. На меня смотрела сама чистота и ясность. «Юности честное зерцало».

Ким объяснил мне свою географическую ошибку. Далее я усадила его обедать.

У меня в гостях была дочь, близкая Киму по возрасту. Мы сидели втроем, беседовали.

Ким признался, что хочет переехать в Москву. Челябинск – город хороший, но все равно провинция. Основная культура варится в Москве. Ким хочет пробовать себя в литературе.

– А какое у вас образование? – спросила дочь.

– Юридическое. Я окончил юрфак.

– Это хорошая работа, – предположила я.

– Сидеть в юридической консультации и подыхать от скуки. Я не переношу скуки.

– Кучерена и Резник – богатые люди, – напомнила я.

– Им уже по шестьдесят. Мне надо пахать сорок лет, чтобы стать Кучереной.

– А как вы собираетесь зарабатывать? – спросила дочь.

– Писать книги.

– Их никто не купит, потому что вы не раскручены, вас никто не знает.

– Но Токареву покупают. А она тоже когда-то начинала.

– Тогда было другое время. Советский Союз. Оттепель. Социализм. А сейчас… Сейчас капитальный криминализм, никто никому не нужен.

Ким промолчал. Я поняла: он собирается выбиться с моей помощью. Я должна протянуть ему руку и втащить на олимп.

– Нужен талант, – сказала я. – Праздник, который всегда с тобой.

– Я в себя верю, – спокойно сказал Ким.

– Это правильно, – поддержала дочь. – Только так можно переплыть океан. Иначе утонешь.

– У вас есть семья? – спросила дочь.

– Отец и мама.

– А жена и дети?

– Нет.

– Это хорошо. Не надо ни за кого отвечать. Не надо халтурить и заниматься всякой подёнкой. Можно делать то, что нравится.

– В крайнем случае можно писать сериалы, – подсказала дочь.

Я обратила внимание, что сериалы пишет целая команда. Человек по пять. Фамилии никто не запоминает и даже не прочитывает. Братская могила, но можно как-то прожить. От голода не помрешь.

Мы еще посидели какое-то время. Через два часа Ким попрощался.

Я люблю, когда гость не засиживается. У Кима внутренний такт, чувствовалось, что он из хорошей семьи.

Ким удалился, держа мокрые кроссовки в опущенных руках.

Дочь долго смотрела ему в спину, потом сказала:

– Его здесь в Москве обманут и кинут. Мне его очень жаль.

– Почему обязательно кинут? – спросила я.

– Современные продюсеры видят, кого можно обмануть, а кого нельзя. Его можно. За ним никто не стоит.

Я вспомнила виноватую улыбку Кима и расстроилась. Приедет из Челябинска и пойдет по кругам ада. Хорошо, если не сломается. Жизнь груба, а Создатель равнодушен.

Через год Ким переехал в Москву. Отец дал ему деньги на квартиру. У отца была своя конфетная фабрика. Похоже, что деньги у него водились.

На деньги, выделенные папашей, Ким подобрал две квартиры: двухкомнатную в спальном районе и однокомнатную в тихом центре возле парка.

Ким звонил мне и советовался. Я предпочитала двухкомнатную. Всё-таки спальное место должно быть скрыто от глаз. Две комнаты – минимум для молодого человека. Но Ким колебался. Район, в котором находилась двушка, заставлял забыть о Москве. Казалось, что ты живешь где-то в Казахстане, в городе Шевченко.

Однокомнатная квартира была угловой и напоминала корабль, плывущий в облаках. Рядом, через дорогу – парк. В парке можно гулять и дышать свежим воздухом и одновременно обдумывать свои замыслы. Город и загород одновременно.

Ким выбрал однушку. Единственное, что его смущало, – детский сад напротив. Прежние хозяева квартиры успокоили: детский сад для глухонемых детей. Дети не слышат и не говорят, а значит – не орут.

Ким поверил, но быстро понял, что его ввели в заблуждение. Попросту надули. Глухонемые дети орали пронзительно, как дельфины. Они не слышали друг друга и, возможно, не слышали себя, но энергия выплескивалась из них, как волны во время шторма, и все это начиналось в девять утра.

Помимо крика, и даже больше чем крик, Кима мучила калитка в железной ограде, ведущая в детский сад. Калитка хлопала железо о железо. И этот ритмичный стук сводил с ума. Заставлял ждать следующего хлопка. Б-бах! Второй б-бах! И так в течение всего утра.

Ким затыкал уши, но крики и бахи прорезали барабанные перепонки и затекали в мозги. И ничего нельзя было сделать. Ким ходил к директору детского сада. Это была женщина. Она выслушивала и ждала денег от Кима, но Ким про деньги не догадывался, а бесплатно ничего не делается.

Ким купил в хозяйственном магазине резиновую прокладку и наклеил её в место соприкосновения калитки и ограды, но клей не держал.

Все кончилось тем, что Ким поднимался в восемь утра и уходил в парк.

В парке было безлюдно – ни криков, ни стуков, и это умиротворяло.

Единственное, хотелось спать. Ким садился на лавку и дремал, как старик.

Тем не менее он обживался на новом месте. Наводил уют. Купил массивную дверь, обтянутую шершавой коричневой кожей, прошитой золотыми кнопками. Самая достойная дверь на лестничной площадке. Но и здесь, на площадке, не все было безупречно.

Рядом с Кимом жила девушка Рита, низкой социальной ответственности, как сейчас говорят. А попросту – проститутка. Она хотела поближе познакомиться с Кимом, но Ким ее сторонился. Боялся инфекции.

Внешне Рита неплохая и, если бы смыть с нее чрезмерную косметику, была бы даже милая. Но у нее был свой вкус, не совпадающий со вкусом большинства.

К Рите каждый день ходили гости. Они пили, вопили, а потом выходили на площадку и дрались. Слышался звон разбиваемых бутылок. Ким догадывался, что делали «розочку». Разбитая пополам бутылка имеет неровные острые края, в уголовном мире называется «розочка». Попадет такая «розочка» в лицо и можно остаться без глаз.

Киму хотелось выйти на лестницу и сделать замечание, но он боялся, что естественно.

Утром один изнуряющий шум, вечером другой – опасный и криминальный. Ким не мог смириться и чего-то ждал. И дождался. На лестнице стало тихо. По вечерам – тишина.

Ким решил, что Рита уехала. Стояло лето. Рита могла уехать к морю, в Сочи, например, или в Турцию. Лето – промысловый период. Темпераментные турки любят русских женщин с низкой социальной ответственностью. Можно хорошо заработать.

Ким понимал, что Ритин отпуск когда-нибудь кончится и все вернется на круги своя. Но тишина длилась и продолжалась почти все лето.

В один прекрасный день выяснилось, что Рита умерла и лежит в своей квартире мертвая и совершенно одинокая. Набежали Ритины родственники. Они пребывали в прекрасном настроении, весело ломали дверь, а потом два мужика вынесли Риту в крепкой простыне, ухватив с двух сторон. Поклажа покачивалась, как гамак и слегка текла. Простынь быстро промокла, стала темной.

Два мужика пронесли Риту мимо двери Кима, свернули на лестничный пролет и во время разворота качнули скорбной поклажей. Гамак проехал по двери Кима, оставив широкий густой след.

Ким отмывал и скреб несколько дней. Его породистая дверь была оскорблена и поругана. Ким воспринимал случившееся как собственное падение. Но более всего его удивляло отсутствие скорби или хотя бы видимости скорби. Родня откровенно радовалась освободившейся квартире. Недвижимость в центре стоит больших денег, неподъёмных для простого человека.

Ким постепенно сталкивался с человеческим равнодушием. Его душа грубела и закалялась. Он познавал жизнь, а это необходимо для писателя.

Кима пригласили на семинар молодых талантов. Кто пригласил? Как он туда попал? Не имеет значения. Важно то, что его как-то заметили. Вышла его первая книга в твердой обложке.

Ким преподнес мне свою книгу. Я села читать. Меня хватило до пятнадцатой страницы. На пятнадцатой я поняла, что сие чтиво не для меня. Скучно. Действие происходит в паспортном столе. Какая-то милиция. Какие-то Маша и Паша.

Можно интересно написать о чем угодно, даже о пепельнице с окурками. Но в книге Кима не было никакого напряжения. Впечатление, что автор не хотел сочинять, а его заставляли.

– Ты что, работал в милиции? – спросила я. – И чего?

– Ничего. Ушел.

– А Маша и Паша – это твоя история?

Ким не ответил.

Через какое-то время он принес рассказ. Я прочитала первую строчку: «Крыса Лариса любила влажную уборку. Она протирала все поверхности влажной тряпкой, и ее это успокаивало».

– Хорошо, – сказала я.

– Читайте дальше, – попросил Ким.

Я продолжила чтение: «По субботам Лариса шла в театральный магазин и покупала человеческий облик. В этом новом облике она шла в балет…»

Дальше шла какая-то хрень. Если история про балет, то зачем Ларису делать крысой? Была бы девушка. А если она крыса, то зачем ей покупать человеческий облик? В конце концов, балет можно посмотреть и в облике крысы. Притаиться среди кулис.

Ким смотрел мне в лицо. Переживал. Он хотел поощрения, а его не было.

– Хочешь, я придумаю тебе продолжение? – спросила я.

Ким напрягся. Если я предлагала другое, значит, мне не нравилось имеющееся.

– «Крыса любила влажную уборку, а готовить не любила. Она крала кусочки у людей со стола или подбирала с пола и затаскивала в свою норку. Это были засохшие объедки сыра, корочки хлеба, а иногда холодная гречневая каша.

Настало время, и крыса вышла замуж за льва. Ей все завидовали. Лев – царь зверей, при этом красавец. Был один существенный недостаток: лев – из семейства кошачьих, а кошки днем спят. Лев спал целыми днями, а вся домашняя и другая работа ложилась на бедную Ларису. Ночью лев уходил неизвестно куда, приходил под утро, считал Ларису дурой.

Среди львов добытчицей считается самка. Самка охотится, догоняет, убивает, притаскивает мясо домой. А лев только жрёт и спит. И совокупляется с кем угодно, необязательно с женой, и даже нежелательно.

Лариса была недовольна браком, но терпела. А лев терпеть не захотел.

В один прекрасный день он сказал Ларисе:

– Я ухожу. Мне здесь тесно. Я люблю большие просторы, чтобы можно было бежать в полную силу, догнать, порвать горло и напиться горячей крови и сожрать кусок парного мяса. А твои кусочки, огрызки и объедки только застревают в зубах. Мне твоя жизнь не подходит. Выходи за зверя своего вида. А я пойду к своим…»

Я замолчала.

– А дальше? – спросил Ким.

– Не знаю. Надо подумать.

– Это неинтересно, – сказал Ким. – Обычно и обыденно. Как у людей.

Я поняла: у нас разные представления о том, что интересно. Мне интересна связь с реальностью, а Киму нравится фантазия, оторванная от реальности. Мне нравится то, что бывает, а ему – то, чего не бывает. Разная природа восприятия.

Тем не менее мы с Кимом подружились. Часто говорили по телефону. Я обсуждала с ним свои замыслы, свои финалы. Я не всегда знала, чем закончить сценарий или повесть. Проверяла на Киме. У Кима был хороший литературный слух. Писал он плохо, а слышал хорошо. Так бывает.

Меня часто приглашали на премьеры, на юбилеи, на выставки. Я выполняла роль свадебного генерала.

Мой муж никуда со мной не ходил. Не любил публичности. Предпочитал уединение с хорошей книгой. В мозгах моего мужа размещалась вся Ленинская библиотека. Я часто задавалась вопросом: «А куда он складывает свои знания и зачем они ему?» Вопрос оставался без ответа. В конце концов я смирилась: пусть лучше читает, чем пьет водку или шатается по другим бабам. Читая, он никому не мешает, а даже наоборот. Наполняет пространство благородным смыслом.

Для того чтобы не выходить одной, я брала Кима. Ему это требовалось для кругозора, а мне – для компании. Молодой, элегантный Ким ходил следом за мной, слегка отстав, пропуская меня вперед. Знакомые останавливались для приветствия и с удивлением глядели на мое сопровождение.

– Мой биограф, – представляла я Кима.

Знакомые подозревали: у Токаревой молодой любовник. А почему нет? Почему Пугачевой и Бабкиной можно, а Токаревой нельзя? Но наши отношения плавали в иных сферах, как облака в небе.

Частная студия заключила со мной договор. Ким выступил как юрист. Он проверял каждый пункт, каждую букву.

Частная студия не собиралась меня обманывать, а если бы и захотела – ничего бы не вышло. Ким стоял на страже моих интересов как пограничник Карацюпа с собакой.

В конце концов он так надоел юристам противоположной стороны, что они заплатили мне на два месяца раньше, только чтобы не иметь дело с этим Карацюпой.

Я поняла: из Кима может выйти хороший адвокат. Уровня Генри Резника. Адвокаты не бедствуют, в отличие от Кима. Я спросила:

– А на что ты живешь?

– Мой отец кладет мне деньги на карту, – объяснил Ким.

– Пора самому зарабатывать, – посоветовала я.

– Это отвлечет меня от моего внутреннего мира. От моего главного направления.

– Но если твой внутренний мир тебя не кормит?

Ким молчал. Начинал сопеть, как еж. Кончик его носа становился красным. Я наступала на его больную мозоль: зависимость от родителей.

В тридцать лет неприлично от кого-то зависеть. Он это понимал.

У меня сломался тонометр – прибор для измерения давления. Нужные мне тонометры продавались в центре Москвы, а я жила в Подмосковье. Добираться до центра, как до Венеции, – три часа.

Я не научилась водить машину, а передвигаться на общественном транспорте значило нырять в бедность. Скучно и тяжело.

Ким поехал и привез то, что надо, хотя он тоже без машины и ему тоже как до Венеции.

В медицине шли какие-то реформы, ввели страховой полис. Ким отправился за моим полисом к черту на рога. Отстоял очередь. Привез с доставкой на дом.

То же самое произошло с заграничным паспортом. Вытягивались очереди. Я два раза пыталась отстоять эту очередь, но каждый раз не успевала. Прием заканчивался перед моим носом. Я не знала, что делать. А Ким знал. Встал в шесть утра, приехал к служебному забору. Отстоял сначала за забором, потом занял очередь внутри помещения.

Я приехала в середине дня. Моя очередь как раз подошла.

Работник паспортного отдела внимательно на меня смотрела, потом спросила:

– Вы у нас в гардеробе работали?

– Нет, – сказала я.

– А в столовой?

– И в столовой не работала.

– А откуда я вас знаю?

– У меня такое лицо. Я всегда на кого-то похожа.

– А! Вспомнила, вы – режиссёр.

– Почти, – согласилась я.

– Так что же вы стоите как все? Я бы вас без очереди провела…

Откуда мне было знать о своих привилегиях?

Я получила паспорт. Мы с Кимом вышли из казенного дома.

– Тяжело было ждать? – спросила я.

– До тошноты…

– Ты – мой рыцарь без страха и упрека.

Мы с Кимом тихо шли по зеленому переулку.

Я вдруг обратила внимание на то, что от Кима не исходит никакой энергии. Любой человек излучает волны. От мужчины исходят мужские флюиды. От женщины – женские. От ребенка – детские, чистые, ангельские. А Ким шел как привидение. Никой энергии. Ноль.

Я спросила:

– У тебя девушка есть?

– Нет.

– Почему?

Ким ничего не сказал.

– Ты голубой?

Он не ответил. Но было очевидно, что я попала в точку.

– А парень у тебя есть? – не отставала я.

– Нет.

– Почему?

– Я не нравлюсь тем, кто нравится мне.

Значит у Кима завышенные требования к партнеру. Это можно понять. Ким – человек духовный, хрупкий, образованный. Где встретишь подобного? А просто гей ему не интересен.

– А когда ты почувствовал, что ты другой?

– В детском саду.

– И что дальше?

– Ничего.

– Ты девственник?

– Мне не хотелось бы говорить на эту тему.

А мне как раз хотелось. Было интересно узнать: чем ОНИ отличаются от НАС?

Теперь я поняла, почему Ким пишет про крысу, а не про женщину и почему его Маша и Паша такие вялые. Он пишет о том, чего не знает.

– Ты читал «Это я – Эдичка» Лимонова?

– Читал.

– Нравится?

– Да.

– А в чем успех Эдички? Ты понял?

– Лимонов – талантливый писатель.

– Талант плюс искренность, – уточнила я. – Лимонов не притворяется, он выворачивает душу наизнанку, вытряхивает как карман. Это и твой путь.

– Не понял.

– Напиши о себе все как есть. Исповедь. Ты сможешь просверкнуть как Эдичка.

– Не могу.

– Почему?

– Я подставлю своих родителей. Обреку их на позор. Челябинск – город маленький. Все всех знают. Мой отец – известный человек. Я его подставлю.

– Придется пожертвовать. Если ты хочешь успеха. Что для тебя важнее?

Ким промолчал.

Ким хотел успеха. Он пытался протыриться в друзья к известным людям. Но известным тоже интересны известные, состоявшиеся. Зачем им парень из Челябинска?

Я спросила:

– Зачем ты тянешься к старичью? У тебя должны быть друзья – ровесники.

– Я тянусь не к старичью, а к личностям. Мастерам.

Ким предпочитал старух, потому что от них не шла сексуальная агрессия. Молодая женщина требует поступка, а старухе достаточно просто общения.

Какое-то время это новое знание стояло между мной и Кимом. А потом испарилось. Мне было все равно. Мы подолгу разговаривали с ним по телефону. Беседа всегда была глубокой и интересной.

Мне везло на гениальных людей. Я общалась с Федерико Феллини, с Высоцким, четырнадцать лет работала с Данелия. Я привыкла к яркому общению. Ким был не жиже. Такой же крутой.

У него не было результата труда, но звучал он превосходно. Его мысли были оригинальны и неожиданны.

Я с удовольствием общалась с Кимом. Это было необходимо, как глоток воды в жаркий день.

Ко мне приехала славистка по имени Штефи. Она занималась моими книгами в швейцарском издательстве.

Штефи позвонила мне из Цюриха и сказала, что собирается в Москву, хочет встретиться.

Я попросила Кима привезти Штефи ко мне. Встретить возле гостиницы, взять такси и доставить по адресу. Такси за мой счет, разумеется.

Ким так и сделал.