Текст книги "Могота. Роман в стихах"

Часть четвертая

Ведёт сумеречный образ жизни.

Надпись на клетке со львом

 
I
Мутным утром коснёшься лица,
Заскулишь оробело,
Осязая с тупого конца
Незнакомое тело…
Кто я, где я, зачем я опять
В этом тесном сосуде?
Лишь недавно могущий объять
Божий мир, а не груди
Увядающей женщины – я
Вновь в застенке болезней,
Суеты, межеумства, вранья!
Веселей и любезней
Было плавать над милой землей,
Уходить в поднебесье,
Чем томиться бездушной игрой
В череде чужебесья.
 
 
Чем я думал, чего я хотел —
Славы, веры, обмана? —
Заплывая в печальный предел,
В даль живого романа.
Затонула пустая баржа,
Дно куда-то пропало…
Здесь уже одного куража
И желания мало.
Помнишь, был и напарник, и друг?
Помнишь, вместе рубились?
А теперь только смерти вокруг, —
Воедино склубились
Тени, призраки, страхи, грехи!
В небе ветер иудит,
И, как знать, запоют петухи
Или утра не будет.
 
 
II
Горше к осени родины хлеб.
От чужбины – воротит.
Хорошо, пока молод и слеп,
На крутом повороте
Засмеяться под визг тормозов
Набегающей бездне.
Но в ярме невозвратных часов
Мне, как прежде, любезней.
 
 
Ну-с, пора приниматься, милок,
За старинное дело.
 
 
– Что, совсем?
– Да, совсем одинок.
– Где ж…
– Увы, отшумела.
Но уже отступать не с руки,
Не к лицу, не по летам.
Ладно, пусть не поют петухи,
Тьма – праматерь поэтам.
 
 
Я нырял туда. Музыка там,
Словно царская водка
Настигает, плывет по пятам,
Величаво и кротко
Тянет, властвует —
Лоно,
Зеро,
Песня скорби и снега,
Растворяя златое ядро
Самобытного эго.
 
 
Там по странным орбитам кружат
Силуэты предметов.
Там прообразы судеб дрожат.
Там великих ответов
Хромосомы таятся на дне
Не разъятых корпускул.
Даже истина там – не в вине,
А в забвении тусклом.
 
 
Всё —
коль словом не связано – блеф!
Но – у века в вольере,
Словно тот, прежде царственный, лев,
Подчиняясь химере
Распорядка, закону неволь,
Карте вора на зоне,
Я сыграю известную роль
В кровожадной погоне.
 
 
Те, кто ближе сумел подойти,
Вы табличке поверьте:
Сумеречный я буду вести
Образ жизни… иль смерти.
 
 
III
Это холод желанной строки,
Золотой, не рожденной…
 
 
Не в угоду и не вопреки,
Но судьбе потаённой
Подчиняясь, её ты настиг
Трепеща и ликуя,
И шипит, и двоится язык,
Ждёт душа поцелуя.
 
 
Время заполночь. Самый разгар
Игр паранормальных.
Я пытал этот меченый дар…
Среди мест аномальных:
В чаще страха;
У древних могил;
У святилищ Алтая;
Иль в толпе – среди скопища рыл,
Угли злобы глотая;
В жерле зависти – в створе дверей
На пороге Успеха;
Среди крепости монастырей,
Где от светлого эха
И высоких молитвенных слёз
Бесы мечутся в гневе,
Там, где жизнь до конца и всерьёз,
Где в суровом отсеве
Остаётся лишь «да» или «нет»,
Там, там, там, почему-то
Много темных и страшных примет —
«Кажется» и «как будто»…
 
 
Всякий раз, когда чаши весов
Ждут случайной песчинки,
И, как мухи на смертный покров,
Извергая личинки,
Тени тварного мира летят
Ко вратам расставанья,
Сколь чудовищ толпится у врат,
Сколь ужасно желанье
Овладеть – полонить, оковать
Душу живу…
Я знаю:
Лишь любви
не страшна эта Неть —
Свора —
хмарная стая!
 
 
IV
Три героя…
Три жизни прожить
Довелось мне. Три года
Я сплетал, как суровую нить,
От звезды до восхода
Из кудели дорог и судеб
Эту странную повесть.
 
 
Мир трещал и кренился.
Но где б
Ни был я – то ли совесть,
То ль тревога томили меня:
Братья… бедная Анна…
 
 
Тот – четвертый, как дым из огня,
Морок ли из тумана,
Тот – четвертый верстает игру,
Кто он – дух или демон?
И каким я ключом отопру
Эту тёмную тему?
 
 
И ни Лермонтов, ни Сологуб,
Ни Андреев, ни Врубель
Не помогут и не сберегут
Если только на убыль,
На истаянье, словно свеча,
Пламя Анны клонится…
Влажны локоны возле плеча.
Бредит красна девица.
Тот – четвертый, как чудный, в цвету,
Куст глазастой сирени —
Сгусток магмы схватив на лету
Из сугубой вселенной
Живописца и Мастера, он,
Сын бесплотного мира,
Вдруг восстал, и горяч, и силён —
Николсон и Де Ниро.
 
 
Он зияет, как дырка во лбу.
Он глумлив и неведом.
И, как звук в голубином зобу,
Страх мой копится следом…
 
 
V
Дай мне алый цветок, Гильгамеш,
Я забуду о сроке,
Отодвину последний рубеж
За седые отроги
Арарата, я буду молчать
О бессмертии нашем,
Пока вскрыта лишь третья печать
В гордом мире вчерашнем.
 
 
Ты, в Аиде блуждавший Орфей,
Расскажи мне о боли.
Мы с тобою единых кровей
И похожей любови.
Жаль, до Господа не досягнуть,
Тени в очи мне бьются…
Если счастья вовек не вернуть,
Можно лишь оглянуться.
 
 
Путь в отчизну…
Ты знаешь, герой:
Где игра – там расплата.
Мы бредём через призрачный строй
Сирых узников Ада.
Повествуй, многоумный Улисс,
Как у жертвенной крови
Души мертвых, роясь, собрались,
Умоляя о Слове.
 
 
Vita Nova —
Про небо любви
Мне поведает Данте,
И какие в Раю соловьи…
Но с тоской эмигранта
Я влеком в лабиринты кругов,
Тьмы и тьмы погруженье!
И на скулах – сквозь толщи веков —
Преисподнее жженье.
 
 
В одиночку не ходят на рать.
Потому, не взыщите,
Не хочу в цвете лет умирать
И прошу о защите
Вас, ходивших незнамо куда
И любовью хранимых,
И вернувшихся из Никогда
По молитве любимых.
 
 
VI
Здесь – не там, а сейчас – не потом.
Вновь владыка мгновенья
Мне твердит, что не грешен Содом
И смешно откровенье.
Мол, живи настоящим – оно
Вечным кайфом покроет
Дно души, сокровенное дно…
Но в четвертом герое
Вижу корень сомнений моих
И загадку цифири.
 
 
Хорошо разливать на троих
В нашем тройственном мире.
Хорошо по своей простоте
В трех соснах заблудиться.
Хорошо на горбатой версте
Третьим сыном родиться.
 
 
Пёс мой скажет, башку почесав,
Кем я вновь четвертован:
Ем и пью, и живу по часам,
К метроному прикован,
Слышу тиканье, шорох песка,
Шум и капанье крана
И мерцающий смех двойника
Словно из-за экрана.
Притаился за левым плечом
Дубль мой, Хронократор:
«Не жалей ни о ком, ни о чем
И дави акселератор».
Он рожден не со мной, не вчера —
Безымённый воитель,
Он искусен в обличье добра,
Умник и обольститель.
Он текуч, словно ярая ртуть,
Сквозняки и пустоты —
Его родина, вера и суть.
Но… издержки работы! —
Я творю для него иногда
Формы существованья:
И тоска, и змея-пустота,
И лихие желанья
Глядь-поглядь – да проступят в стихе!
Что поделать, бывает…
Пьёт Левша. Тяжело и блохе.
Даже бес изнывает.
 
 
VII
Вот и мило.
О чем то бишь я?
О мучениях беса?..
Разделилась большая семья,
А продажная пресса
Отщепенцев бранит почем зря,
Попирает ногами,
Мол, не трогай престол и царя,
Не ровняйся с богами!
Коль низвергнут в геенну с небес
(Как утопленник с мосту),
Крыл лишенный, униженный бес, —
Трепещи и немотствуй!
Грозный труженик Архистратиг
Молоньёю шарахнет,
Враз поймешь – кто величья достиг,
А кто сохнет и чахнет
Над протухшею чьей-то душой
Иль бочонками злата.
 
 
Но, по правде сказать, небольшой
Дар – зачаток таланта —
Был в отверженном. Эта стезя
Есть основа пародий.
Всяк готов передразнить ферзя,
Но не в каждом народе
Подражатель, кривляка и шут
И ценим, и обласкан.
До Могочи извилист маршрут,
Миф, история, сказка —
Все смешалось… Служителю зла
Приходилось несладко:
То царевна в гробу ожила,
То на стражу порядка
Святогора с Гераклом пошлют…
Так и мыкался бедный.
Оплюют, проклянут, изобьют.
Он, как дым сигаретный,
Принимал то один, то другой
Образ и… растворялся.
Но, в рождении создан слугой,
Так вовек не собрался
И не сможет, он в тело свое.
 
 
Тень, проекция чья-то,
Виртуальное небытие,
Немочь в поисках брата…
 
 
VIII
Когда Еве шептал древний Змей
О забвении страха,
Сладострастно спевала над ней
Непонятная птаха.
То не птаха – треклятый чужак
Вторил слову соблазна…
 
 
И с тех пор – если что-то не так,
Коль пуста и напрасна
Жизнь покажется, ты оглянись,
Может, рядом маячит,
Не стесняйся, кажи ему «брысь!»,
И нехай себе скачет.
 
 
Так ведь было не раз и не два
В человеческом роде:
Выгорала трава-мурава
Во саду-огороде;
То Кощей, то Горыныч шалил,
Красну девицу крали;
То Персей, то Иван говорил
О любви и печали.
 
 
А чужак тут как тут, чик-чирик,
Словно вечный скиталец,
То купец, то лукавый старик,
То в совете седалец,
То у клада стоит на посту,
То дразнит Моисея,
То протянет монету Христу
В образе фарисея.
 
 
Это он, пересмешник и тать,
Жаждал зрелища Страсти
И тянулся солдатам подать
Гвоздь, пронзивший запястье.
 
 
На кресте его проклял Иисус.
С того дня и поныне
Завывает волками в лесу
В нем грудное унынье.
 
 
Он гоним, словно облако слёз.
Ни покоя, ни воли.
И в душе его вздыблен торос
Униженья и боли.
 
 
IX
У гордыни любви не найти.
И – напротив, напротив…
 
 
Возле храма (как голубь в сети) —
И блажен, и юродив,
Ангел Анны томится, пока
Её сникшую душу
Полонила лихая рука.
Пока весело трушу
На пороге инобытия
И за Пушкина прячусь:
Так ли истинна вера моя,
Может, переиначусь,
Полиняю, рассыплюсь во прах
Перед страхом разлуки
И отправлюсь на полных парах
В ирреальные муки?
 
 
Среди гордых любви не сыскать…
И во мрачной руине
Униженья,
Лишь гневу близка
Суть горящей гордыни.
Зной бессилья в пустыне твоей,
Горечь опустошенья
Не омоет молитвы елей
И слеза умиленья.
 
 
Из иллюзий цветного стекла,
Из тщеты геометра
Блажь-забава лишь произошла —
Тетрис, кубики – мера
Бесполезности нашей игры
И горячки азарта…
В том Стакане сгорают миры,
Словно пасть динозавра —
Жизни бег. Суетою сует,
Вечной гонкой за призом
Обернется мелькание лет;
Станет мудрость софизмом,
Станет истина пошлым словцом
И надежда – упрямством…
А игра, с неизменным концом,
С роковым постоянством
Все быстрее швыряет свою
Кубатуру событий!
Ты очнешься, увы, не в раю —
Level 0 (ноль), извините…
 
 
X
Горе кликает белая мышь
На вселенском дисплее…
 
 
Вновь Москву подпалил Тохтамыш,
Вновь поёт Лорелея,
Вновь терзает гитару Пьеро
И театр преисподней
Отворяет – нажатьем «зеро»,
Вновь летучею сотней
Змеекудрых горящих медуз
Дубль мой атакован.
 
 
Бьют куранты.
А ядерный груз
В тело змея закован.
 
 
В лабиринте, в сетях пустоты,
Где архаика страха,
Роют новые норы кроты,
Киберпризраки мрака.
Донный холод и тления смрад,
Штольня в логово зверя,
Демонический электорат,
Монструозно ощеря
Зубы, – вновь выбирает меня
Как духовную пищу.
В полымя – из горнила огня,
В омут, на пепелище,
В слизь могильную, в жижу болот,
В чрево Левиафана,
В мир, что вывернут наоборот,
В грязный зев Котлована,
За борт разума – вечный аборт!..
 
 
И туда же, туда же
Мою светлую, Анну влечёт
Дымно-серая стража.
 
 
Шахты, лифты, мерцание мглы,
Гулы, липкая лужа,
Гнёзда крыс, серный запах, углы,
За которыми – ужас…
 
 
Вдоль сочащейся желчью стены,
И с душой наизнанку,
К зиккурату Обратной страны
Привели полонянку.
 
 
XI
Циклопических семь ступеней…
 
 
Наверху пирамиды —
Черный жрец.
И тринадцать огней.
И гранитные плиты.
 
 
Семисвечники вдоль балюстрад,
Мрак, что брагою бродит,
Гулом лестниц усилен стократ,
Дольний голос нисходит:
 
 
– Анна предана.
Русской душе
Ничего не осталось,
Кроме как позабыться во лже, —
Только мгла и усталость.
Ей не вспомнить уже о своей
Бескорыстной работе,
Быть Христовой послушницей ей
При незрячем народе
Не достойно.
Устала вмещать
Добродетели мира,
И болеть, и других защищать!
Ниспадает порфира
Красоты и смиренья.
Конец —
Наступает измена!
Надевайте ж терновый венец
Сладострастного плена.
Мы не в силах исчислить её,
Покорить, уничтожить,
Но способны продлить забытье,
И грехи приумножить.
Пусть сочится по тайным стезям
Наслаждения плазма.
И на смену небесным слезам —
Упоенье оргазма
Сотрясает рыданиями
Наши темные своды.
Так сочтёмся… сравнимся с людьми
В пониманье свободы.
 
 
И ударил томительный гонг.
С пирамиды отчаянья,
Чтобы грозные Гог и Магог
Начинали венчание.
XII
Ах, как, Господи, теплится свет
В красноватой лампаде…
Как двоится судьбы силуэт,
Как глядит Христа ради
Криворукий олигофрен,
Ожидая в притворе.
Я и сам среди храмовых стен
Утишения горя
Шёл искать…
 
 
Там декабрьской зарей
Сквозь морозные стёкла
Был окутан церковный покой,
Там неясно и блёкло
Лики тихо глядели с икон
В полумрак предвечерний.
Пуст был храм…
Лишь чуть слышимый звон —
Блики малых свечений
В люстрах дрогнули. В правом крыле
Вдруг послышалось пенье,
Свечи затрепетали во мгле,
Тут же, через мгновенье,
Выйдя крадучись из-за колонн,
Я увидел венчанье.
Золотая – Она. Смуглый – Он.
Аналой со свечами,
Крест, Евангелие. Дьякона бас.
Глас священника. Хоры.
Окольцованный золотом час,
И счастливые взоры.
И венцы в драгоценных камнях,
Словно свет благодати.
Трижды благословения взмах —
Божьей славы и знати
Возглашение! Чаша с вином.
Жениху и невесте
Упование лишь об одном —
Век и дале быть вместе.
И – под пение райских хоров —
Трижды вкруг аналоя.
Совершилось. За горестный ров
Отошло все былое…
 
 
Нет невесты, я снова один
Средь пустынного храма.
В царской вотчине – простолюдин
С вечной болью Адама.
 
 
XIII
А поныне – видение дна —
Искаженье обряда.
Анна, нега, нагая – она
В круги тёмного града
Введена. Окружают её
Тени, тени и тени,
Тьмы тягучее небытиё,
Голубое цветенье
Редких факелов, пепел, туман,
Шелест вечного страха,
Над кумирней звезда Адамант
И – позорища плаха.
 
 
– Принесите алмазный венец
И фату с жемчугами!
Будет Анна, как меч-кладенец
Упокоена нами,
Будет сладко томиться в бреду,
О себе не воспомня,
Ни мольбе, ни любви, ни стыду
Страсть забвенья не ровня,
Эрос будет ей мужем навек,
Наркотическим мужем…
 
 
И на плечи – фата, словно снег.
И – лукавым окружьем
На чело золотая змея,
Что себя же сжирает,
Опустилась… Не смерть ли моя
В изумрудах играет?
 
 
Во змеиных очах расцвели
И горят бриллианты!
И звучат, словно из-под земли,
Мантры, сутры и тантры.
Вопли трубные. Мерная медь.
В ритме культовых пений
Вьётся, просит уснуть-умереть
Льстивый дух воскурений.
 
 
Капля семени в алом вине
Закипела, ликуя.
Губы дрогнули, словно во сне,
Жезл власти целуя.
 
 
Обернулась метелью фата!
И – венчанье итожа —
От стыда, навсегда, в никуда,
На высокое ложе.
 
 
XIV
Бьётся, кличет, оплакивает
То ль себя, то ли Павла,
Вся в соузах любовных тенет,
Дева-лебедь, купава.
В голос, горлом, как будто бы над
Мёртвым, стелется причет!
Тело – медленно вянущий сад,
Страсть – магический вычет,
Лабиринт, поглощающий нас,
Страсть и время едины,
В них живёт только «здесь» и «сейчас»,
В них, подобием льдины
В синий день на весеннем песке,
Неминуемо тают
Сроки близости… и в кулаке
Пустота прорастает.
 
 
А любви это знать не дано —
Без нужды, вне заботы.
Для влюблённых – мгновенье одно,
Как летейские воды.
Для любви не «сейчас», а «всегда»,
Не пожар, а сиянье,
Ей вовек незнакома вражда,
Смертный страх, расстоянья
И преграды, что Время несёт.
Трех миров телепаты
Не постигнут тех светлых высот,
Что, как дивные клады,
Все открыты любезным очам…
 
 
– Я люблю тебя, Павел.
Ах, зачем в разоренье ночам
Мою душу оставил?!
 
 
Содрогается тело её,
Содрогается тело.
Сладострастное небытиё,
Как искусный Отелло,
Льнёт все жарче. Узоры фаты
Алым вспыхнули, губы ж
зашептали: «А ты меня, ты,
Павел, ты меня любишь»?
 
 
Голос бездны:
– Конечно… люблю…
И в бреду, быстротечно,
Гаснущему подобна углю:
– Неужели – конечно?!
 
 
XV
Заблудившийся Экзюпери,
Одинокая птица…
 
 
Всё кончается. Лишь лабиринт
Беспредельно ветвится.
Иерархия тёмных миров,
Мрака бурное море,
И душа, потерявшая кров,
Та! – о светлом просторе
Не забывшая, ищет свою
Участь или спасение!
Но очнётся, увы, не в раю —
В череде воскресения…
 
 
Ожила золотая змея
И скользнула по коже,
Раздвигая устами края
Двух шелков у изножья.
Сжав лодыжку, уже по бедру,
Как по древу Эдема,
Сквозняком пронизая жару,
Зачарованно, немо
Потекла, воздымая главу.
Полночь шороху внемлет.
Лёгкий треск – так сухую траву
Ветер зноем объемлет.
В яром блеске алмазной пыльцы
Устремилась по стану
Целовать молодые сосцы
И небесную манну
Плеч и шеи. А после опять
В ложесна опускаясь,
Устье небытия целовать,
Медленно погружаясь
В грозный хаос,
В безгласный предел
Врат рожденья и смерти,
Дух святой до Творенья радел
Здесь о свете и тверди.
 
 
Пьёт сиянье и силы змея!
И, вздуваясь от гнева,
Пронизает устами края
Беспредельного зева.
 
 
Яд алмазный, блистая, проник
В кровь и – бездной клубится!
И шипит, и двоится язык.
И агония длится.
 
 
XVI
Близок локоть, но сало вкусней…
Так ли, братья-славяне?..
 
 
Мы воспели единство корней
И величье деяний
Мудрых предков, но нынче кишка
Стала жиже однако.
Сторонится старшой дурака,
Средний эдак и всяко
Норовит приспособить себя.
Но любовь – не картошка.
Жить по совести, брата любя,
Утомляет немножко…
 
 
Где ж ты, милый конёк Горбунок?!
Где Ванюша сердешный?
Утекла на фальшивый манок,
В звон хрустальный, кромешный,
Отлетела царевна-душа,
Жизнь дрожит, замирает,
Семизвездьем Большого Ковша
В белом дне догорает.
 
 
В монастырь, за спасением, за
Словом пастыря вещим
Рвутся братья. Слепая гроза
Громыхает и плещет
Над Могочею и за рекой,
В кровле старого дома.
Бледен Павел, лишь шарит рукой:
Где ты, боль и стыдоба,
Но не схватишь, одна пустота
Под рубахой джинсовой…
 
 
Их встречает, сомкнувши уста,
Как привратник суровый,
Иоанн: «Нагулялся, герой?
Думал мир опрокинуть?
Но нарвался на призрачный строй
Совладельцев могилы.
Лишь Михайле подвластно сейчас
Этот образ иудин
Победить, отправляйтесь как раз,
Мы же Господу будем
Службу править, чтоб ратью на рать,
А не с тенью бороться…
Ну же, дайте ж вас поцеловать,
Тяжко ноне придётся».
 
 
XVII
Ухожу за Непрядву, за Дон,
За обскую излуку.
Песней древнего поля ведом,
Принимаю науку
Светлой жертвы. А сроки близки,
Брезжит ночи останец,
Снова зябнут в тумане полки
И печалится старец:
 
 
– Слава Господу, за шесть веков
Зло искусней не стало.
Те же тьмы харалужных врагов,
То же льстивое жало
Преисподней, и зыбкая гать
Гнилословья над нею.
Дай же, Господи, нам распознать
Правду – волей Твоею.
Ложь постичь, зло, не брата, убить
Помоги Михаилу,
Коли с поприща не отступить,
Дай уменье и силу.
Дай любви покаянную нить
Анне, братьям пред битвой!
Дай монахам Твоим истомить
Змея светлой молитвой…
 
 
Он всю ночь среди кельи пустой
Простоял на коленях,
Ночь и вечность…
С последней звездой
На путях параллельных
Снова птицы, огни, поезда
Свои песни запели.
К утру братьев обская вода
К заповеданной цели
Донесла. Заскрипела в песке
Лодка. Хлюпнули волны.
И в великом томленье, в тоске,
Лишь тревогою полны,
Брат и брат поднялись по тропе.
Дом был сер и безмолвен.
Дверь открыли навстречу судьбе…
 
 
Словно карлица в колбе,
В зыбких стенах жила тишина.
И, почти бездыханна,
У Картины лежала она,
Анна, пленная Анна.
 
 
XVIII
Мне остался последний рассказ,
И пространство романа
Затворится в назначенный час.
Но не жду каравана
Славы дальней…
Слежу облака
Настающего марта.
Пусть летит, как фанера, строка
Над огнями Монмартра!
 
 
Отливали водой ключевой
И святою водою.
Обносили пасхальной свечой
И лучистой звездою —
Вифлеемскою от Рождества.
Под иконою клали.
Говорили родные слова
О любви и печали.
На кровати открыла глаза,
Никого не узнала,
Поглядела мучительно за
Братьев, в сторону зала
И забылась… И Павел поник,
Сел на стул к изголовью,
Телом юноша, взором старик,
Сокрушённый любовью.
 
 
Краски замерли. Медь и акрил
Приглушили звучанье.
В сером доме один Михаил
Из затвора отчаянья
Душу вывел: куда же со дна
Бреда Анна глядела?
На Картину? Ужели цена
Дерзновенного дела,
Мастерства и подобья Творцу —
В жертве самым и самым
Драгоценным? Ужели Отцу
За златыми весами
Так угодно?.. Картина несла
Ту же боль, то же судно,
Окликая за волнами зла
День последний и Судный:
Тот же мрак в бурунах грозовых,
Борт ещё накренился,
Увеличились муки живых,
А мертвец – испарился…
 

Часть пятая

Если преступление может совершить только безумец, как испугать его угрозой наказания? Нужны какие-то особые письмена, понятные лишь безумцам…

Мисима. «Золотой Храм»

 
I
Так ли, иначе – скоро финал.
Эти лета и зимы
Мир на лезвие слёз променял
По завету Мисимы.
Завершая «роман без вранья»,
Ждём, в открытом эфире,
Средь пошлейшей тоски бытия
Совершить харакири.
Но искусство кончается там,
Где над жертвенной кровью
Распустилась, подобно цветам,
Смерть – в обнимку с любовью.
Это не вожделенье скопца
И не гибель хмельная,
Отдавая, отдай до конца!
Свищет пламя Синая…
 
 
Если правду. И если всерьёз —
По последнему счету,
Как Шукшин у изножья берёз,
Как штрафную пехоту
На прорыв… неужели тогда,
Лишь тогда и тогда лишь
Открывается бездна стыда?..
И небесных ристалищ
Перспективы, обратный провал,
Низвергают сиянье!
– Кто на чьей стороне воевал?
Веру и покаянье
Предъявить!..
 
 
Но нема без любви
Ни того, ни другого,
Немы буквы в Талмуде равви
Без имён Иеговы.
 
 
II
В доме скорби светлее душе
И отраднее сердцу.
Ветер бродит в углах, переше-
пты-ва-ет-ся, и серой
Пылью-тенью, тягучей тоской,
Как старушечий ропот,
Наполняет тревожный покой,
Тот, что стынет у гроба.
 
 
Даже автор не знает, куда
Наше всё подевалось…
 
 
Но светлейшая бездна стыда,
Но последняя малость —
Нить любви в лабиринте губи-
тель-но-го одичанья,
Старый дом над простором Оби,
Дом мольбы и отчаянья!
 
 
Я прибегну к сухому письму.
В общем, все уже ясно:
Жил художник – в миру ли, в дому,
Думал, все не напрасно,
Волю пестовал, знал и умел
И в прекрасное верил,
Был талантлив и цел, пока цел,
Но однажды похерил
Древний принцип печного горшка
Ради блеска кумира…
И теперь перед ним лишь река,
Что объяла полмира
И уносит, уносит (куда?)
Жизнь и разум, и душу:
– Будет Анна всегда молода.
На далекую сушу
Буду к ней приплывать за пятак
И просить возвратиться.
Капитан! Где же ты, коли так?
Мне пора расплатиться!..
 
 
III
Лёд не тронулся – тронулся ум
И куда-то поехал.
Стался Павел не то, что угрюм,
Но как будто с прорехой
В голове, с пустотою в глазах,
Сам себе незнакомый
И ненужный…
 
 
В душевных пазах,
Словно ветр заоконный,
Древнеродственный хаос сквозил.
Он слонялся по дому,
По усадьбе, пока Михаил,
Как ребенку грудному,
Приготавливал Анне бульон
И снадобья, и соки.
 
 
Лишь гортанный пронзительный стон,
Стон, по-птичьи высокий,
Иногда прорывался из уст
Павла. Он озирался,
Но пейзаж был по-прежнему пуст…
 
 
Он тогда порывался
Резать холст, изваянья крушить.
Михаил уговором
Убеждал, мол, не надо спешить,
Не грозой, а измором
Одолеть можно гостя сего.
Ведь, терпения кроме,
Не осталось уже ничего,
Ты пойми – Анна в коме.
 
 
Пыль на зеркале. Старый букет
Весь осыпался. Рядом —
Разворошен комод… и пакет
Для белья. И наряды.
 
 
Муж, хозяин, любовник, творец —
В прошлом… Ужели это
Так?.. Захлопнулся милый ларец,
Полный неги и света?
Сникла яшма, защелкнут замок,
Ключ утерян до срока.
 
 
…Как паромщик, и ты одинок,
Казнь твоя – одинока…
 
 
IV
– Что ж Ты бросил меня, как скота,
Как пустынную падаль?!
Ведь не сам я явился сюда
От гордыни горбатый…
Я не крал у Тебя, не просил
Дар ума и творенья!
Кто-то ж дал мне уменья и сил
Для ночного боренья?!
Разве лишь для себя создавал
Живописные храмы?
Разве я из геенны воззвал
Братство Адонирама?
 
 
И теперь я – раздавленный червь,
Нет души, но иное
В изографии вспоротых чрев —
Токи смрада и гноя.
Да, я лишь человек, глинозём,
Но Тобою изваян!
Обвиненный до кучи во всем
И изъятый из рая…
 
 
Будь же проклят тот час или миг
Сочетания чисел,
Когда был моей матери лик,
Как сияние выси,
Когда семя отца истекло
И глубин досягнуло,
Когда дрогнуло древнее зло
От союзного гула.
 
 
Будь же проклят, поскольку я раб
Раздвоённого мира,
Жажда, кровь и нахрап – на шарап!
Магма вместо эфира.
И талант мой, будь проклят! На что
Чудеса и красоты,
Если бедной души решето
Грязнет, как от блевоты.
 
 
V
Пепел – эхом хулительных слов —
На Помпеи извержен.
Говорят, преподобный Иов
Тоже был невоздержан
В выраженьях…
 
 
Какая беда
В сотрясании кровель?!
Если выпита бездна стыда,
Если жертвенной крови
Чаша полная на алтаре,
Мерой веры российской
Полыхает, взывая горе,
Как огонь олимпийский.
 
 
Миг двоится.
И солнце в мороз
На два диска пылает,
И, двухпуткою из-под колёс,
След судьбы убегает,
Да и нет,
Полутень-полусвет,
Сном играющий измрак,
В чистом поле утрат и побед
Жизни зыблется призрак.
Мысль двоится —
Меж «быть» и «не быть»,
Между словом и делом,
Меж желаньем и правом любить,
Между духом и телом.
 
 
Шифр и код биомассы таков,
Что генома скрижали
Вшиты в жезл посланца богов
В двузмеиной спирали.
Свет, рожденный в тончайшем из сит,
Золотыми слезами
Испокон и вовеки сквозит
Меж двумя полюсами.
 
 
Простирается воля сия
От вселенского клира
До двоичного небытия
И двуострого мира.
 
 
VI
– Брат мой, Бог нас обоих поил
От лозы дароносной,
Я – художник, а ты Михаил,
Сотник армии грозной.
Я был проклят за творческий зуд,
За кропанье подобий,
За грехом оскверненный сосуд
Для священных снадобий…
 
 
Анна вздрогнула.
Острый заряд
Электрической боли
Пронизал, как томительный яд,
Обе лобные доли.
 
 
– Говори! Что-нибудь говори,
Она, кажется, слышит.
 
 
– Обезножели поводыри.
Никого не колышет
То, что за гуманизма зарей
Слышен рёв одичанья.
А талант лучше в землю зарой,
Может быть, полегчает…
 
 
Тик височный и трепет ресниц,
И какие-то тени,
Словно шелест свободных страниц
Или ропот растений.
 
 
– Павел, Павел! Скажи о любви,
Позови её, Павел.
 
 
– Я устал от взаимозави-
си-мо-сти! Я губами
Всё ищу этот выход из не-
обратимости чисел!
Забирай же меня!.. Но в цене
Мы пока – не сошлися…
 
 
VII
Только святость не знает границ,
Остальное ущербно…
Электрический треск власяниц
В полумраке пещерном,
Пенье братии, ропот теней
За стенами Могочи,
И молитвы, молитвы о ней —
Возле лествицы ночи
Оступившейся… Павел уже
До конца отвергает
Гнёт реального. В гордой душе
Панорама другая.
 
 
Глыбой – пепельный обсидиан —
Брошен в самое пекло,
И разъятия меридиан,
Как от лезвия, бегло,
С гулким выщелком, перечеркнул
То, что создано целым,
В миг единый, ничтожно неул…
(ах!) ловимый, на белом,
Свете белом, явилась беда,
Вновь – по русскую душу…
 
 
– Будет Анна всегда молода.
На далёкую сушу
Стану к ней приплывать за пятак
И просить возвратиться…
Брат мой, Мишенька, что-то не так,
Неужели блазнится? Или впрямь…
 
 
Резко оборотясь,
Михаил обмирает.
Никогда, никогда отродясь,
Даже если чурает
Душу невидаль, даже во сне
Не случалось такого:
Зев картины на белой стене,
А под ней, право-слово,
На диване, (мужайся же, брат,
С бездной бездна совпала!)
Сфинксами улыбаясь, глядят
Друг на друга два Павла.
 
 
VIII
Фирма «Ксерокс», даёшь близнецов!
Дубли, мать вашу, клоны…
Истребившие семя отцов
Новые миллионы.
 
 
Впрямь,
Любить себя разве грешно?
Не любить себя – худо,
Исключая одно только «но»:
Лишь до тех пор, покуда
Отраженье, портрет, манекен,
Восковая фигура,
Либо новое тело – взамен,
Как живая скульптура,
Не окуклится… Блядская жизнь!
Бред Оскара Уайльда!
Достоевский у нас окажись,
На бесовское сальдо
Трех веков указал бы, стыдясь…
В новом тысячелетье
Блок бы не произнёс:
«Здравствуй, князь!»?
Княжит в нашем предместье
Тень властителя. Копия – есть
Извращенье творенья,
Ибо копия, собственно, лесть —
Грим на мерзости тленья.
 
 
Битва вызрела на рубеже
Матерьяльного мира:
Дар бессмертья дарован душе
И не терпит копира.
Повторить невозможно, а жаль,
Светлый дух Страдивари…
Не о музыке наша печаль —
Об изящном футляре.
Содержимое трижды изрань,
Изуродуй, но только
Оболочку, телесную ткань,
Внове – с матрицы тонкой
Жизни временной превоплоти! —
По-змеиному томно
Ветхий образ меняя в пути…
Но пустыня огромна,
Но бесплодна и пагубна Ночь.
 
 
Мир увижу ли снова,
Где Россия – не «Ксерокса» дочь,
А невеста Христова?