Текст книги "Могота. Роман в стихах"

Необязательное дополнение

Написанное в форме драматического произведения и повествующее о том, как могли бы развиваться события далее. Читателю вряд ли следует продолжать чтение, так как жанр этот весьма условен и, может быть, имеет смысл лишь при сценическом воплощении. А может быть, и не имеет…

Вот и кончился странный роман.

Дальше пишется пьеса.

 
Снова комната
Кресла, диван,
Непонятного веса —
Тёмный воздух,
Кровать у окна,
Неподвижная Анна.
Как повешенная – тишина.
Словно три истукана,
Братья замерли…
(Пепел и снег
Вихри света по сцене.
И Свиридова дивный разбег!
В ожидании цели —
Жертвы – гибели —
счастья – любви —
Мреет музыка вьюги,
Ледяные свистят соловьи,
Изнывая от муки.)
 
 
МИХАИЛ:
– Боже, вот ОНО и началось!
Дождались, доигрались…
Перемолот овёс на авось,
Грани, зыбкие грани
Довернулись и – вот тебе на.
 
 
ПАВЕЛ, сидящий слева:
– Миша, выруби зуммер!..
Иль свирепо звенит тишина?..
Или я обезумел?..
 
 
ПАВЕЛ, сидящий справа:
– Это мир обезумел.
Вдвойне
Стало – мглы и распада.
И потерь, как на всякой войне.
Но не надо, не надо
Ужасаться и криком кричать.
Бесполезное дело.
Всё спалив, можно снова начать!
Только целое – цело.
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Это истина не про меня.
Я разъят и разрушен.
Кто ты? Тень ли?
Исчадье огня?
Я – зачем тебе нужен?
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Два лица у монеты, и я
Лишь твоя половина.
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Ты гордыня и мерзость моя!
ПАВЕЛ (п):
– Тогда чем же повинна
Твоя душенька, ежели зло
Отделилось и бродит
В новом теле?..
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Такое могло…
Да, да, да, в самом деле…
Неужели же – произойти?
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Кто творец и художник?
Кто хотел Самого превзойти?
Кто, как дерзкий острожник,
Возмечтал о свободе?..
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Молчи!
Миша, это неправда!
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Правда, Паша,
кричи, не кричи,
Поздно нашего брата
Звать на выручку.
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Это не я!
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Сказки старые живы:
И Кощей, и водицы бадья,
И удалый служивый…
ПАВЕЛ (л):
– Ты про что?
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Оживают как раз
Мощи старого мифа,
И поймёшь ты в назначенный час,
Что родимо и мило.
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Эй, куда ты, нечистый, клонить
Взялся?
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Всё уже было.
Одного из нас, Паша, убить
Суждено Михаилу.
Может, ты – это я. Мы равны,
Как две капли. Мы дубли.
И с какой ни зайди стороны —
Нас обоих надули.
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Значит ты – для закланья баран?
Я ж – поделенный атом?..
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Вот такой ему выбор и дан —
Между братом и братом.
 
 
Между тем Михаил всё молчал.
Всё качал головою,
То крестился, то что-то мычал,
Словно прочие двое
Вызывали ломоту в зубах
Или страха зевоту…
(бормочет):
– Раз, два, три, Карабах-Барабах,
Во страстную субботу…
 
 
Раз, два, три, Карабах-Барабах,
Во страстную субботу
Черти ехали в новых гробах,
Раз, два, три, на работу,
Черти ехали в новых гробах
По церковной ограде,
Повстречали хмельного попа,
Он кричит: «Христа ради!
Дайте рублик на чарку вина,
Я пойду к Лизавете,
Не узнает про то Сатана,
А Господь не заметит»…
 
 
К изголовью склонился солдат,
Тихо свечку затеплил
(бормочет):
 
 
Анна, Анна, двоится мой брат,
Муж твой вон что затеял.
Анна, Анна!
Такая беда.
Не оставь его, Анна,
От себя, от глухого стыда
Не уйти ему. Рана
Пронизает его всё верней,
Тьмы кромешные жала
Проникают до корня корней,
Как в пещерах Непала.
(шум, возня, падение тел)
С Павлом Павел, один на один,
В поединке зеркальном,
Как с подземною тьмой – Аладдин,
Как в рисунке наскальном —
В круговерти сплетённые два
Зверя, духа, начала!
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Моё тело! Моя голова!
 
 
ПАВЕЛ (п):
– И мудё! И кончало!
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Гад, змеюка, рептилия, тварь!
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Как в любом их творений,
Крови божецкой в нас киноварь…
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Хватит! От говорений
Блудно-масляных – только тошнит!
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Так поблюй же, не медли.
Правда – хуже, в ней горе и стыд,
Не забраться бы в петлю…
 
 
ПАВЕЛ (л):
– В петлю сам полезай! А мою
Душу лучше б не трогал.
Вот что, демон, я просто убью,
Я убью тебя…
 
 
ПАВЕЛ (п):
– С Богом…
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Ты глумишься!
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Ну, что ты, ничуть,
Это путь самурая —
Вдохновенный, возвышенный путь,
Где горит не сгорая
Принцип чести, как кровь на клинке…
Мы едины, как листья
На одном золотом стебельке,
ЭТО – самоубийство.
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Вот и ладно.
Коль ты пропадёшь,
Околеешь, издохнешь,
И моя приуменьшится ложь…
 
 
ПАВЕЛ (п):
– Браво, рыцарь! Но допреж
Того срока позволь вопросить:
Вдруг не то, чего жаждешь,
НЕ ТОЕ доведётся убить?
Ты ж ведь не кровожадный?..
Ну, как вылезет всякая плешь,
Чертовщина, поганство?
 
 
ПАВЕЛ (л):
– Ты и есть эта самая брешь,
Пропасти окаянство,
Из которой таращат зрачки
Мои подлые страхи!
Мы мутанты, а не двойники.
Наше место – на плахе…
 
 
Ком глотая неявленных слёз,
Павел (или не Павел?),
Зарычав как дворовый барбос,
Все приличья оставил —
Клык за око
И око за клык,
Как у Лондона Джека,
Цап за глотку, за самый кадык,
Ш-шоб заг-грызть человека…
Но противник не хуже ничуть,
Словно знает заране
Этот самый «возвышенный путь»,
Ломовое старанье
Проявляя, не слабже сопит
И рычит, и упорно
Вырви-глаз совершить норовит
Иль добраться до горла.
Так в репейниках да колтунах,
Когда кровли подтают,
Вихри злобных стремительных драк
Кобели затевают.
Клочья пены, вонючий клубок
Шерсти, крови и воя!
Ах, не смог благовест-голубок
Помирить все живое…
 
 
Жизнь жестока, как цирк-шапито
Для наивного нрава,
И уже не понять ни за что,
Где здесь лево, где право,
Где тут Павел? где змей огневой?
Где родня, где безродье?
Кто ответит своей головой
За пустые угодья?
 
 
Два удара! Решил Михаил,
Мол, довольно базара,
Очень скупо и точно вонзил
Два коротких удара
В эту свалку…
Упали тела
Симметричным валетом.
 
 
МИХАИЛ: (смотрит на две одинаковые бессознательные фигуры):
– Для кого же ты, Анна, цвела?
Правда —
В том?
Или в этом?
 
 
АННА: (в бреду, невнятно, скороговоркой):
С Запада, с Запада
На горячий Восток,
С Севера, с Севера
За горы полдня
Летели два ворона,
Летели два ворона,
Один черный,
Другой белый,
Один страшней страшного,
Другой мудрей мудрого,
Один карком кричит,
Другой колокольным окликом!
 
 
Не буди беду,
Не пускай кровь-руду!
 
 
Не перечь царю,
Не зори зарю!
 
 
Мимо, мимо свисти,
Пересвистывай!
 
 
Вот тебе полымя!
Вот тебе имя полое!
 
 
Господу уступи,
Из себя выступи.
 
 
А-а-ах!
Темно-то как!
 
 
Тесно… тесно…
А им —
Нетопырям ночным —
Вкусно да завистно.
 
 
МИХАИЛ:
На юродивых нету суда,
Серафимы голубят
Их бессвязную дерзость стыда.
А пророков не любят.
 
 
Лабиринт я прошёл до конца,
Мерзопакостей – масса,
Но назад, не утратив лица,
Выйти вряд ли удастся.
 
 
Вот лежит – не жива, не мертва —
Жизнь моя, моя радость
И любовь… И любые слова,
И любая награда
Не искупят утраты её.
Отче, что же мне делать?
Ты просил, я прочёл житиё,
Там Феврония пела,
Пётр плакал и Агриков меч,
Рассекая лже-Павла,
Тьму и нечисть ярился отсечь,
Там навеки припала
К светлой влаге родная душа,
Там – все было в начале! —
Ключ хрустальный и щедрость ковша
Для любви и печали.
Зло таилось, лукавило, жгло,
В ране пенилось ало,
Но лица обрести не могло,
В теле не прорастало.
А теперь?
А теперь я могу
Убивать до победы…
 
 
Мы в плену. Лишь на том берегу
Исполняют обеты,
За стеною, на том берегу,
У отца Иоанна
Ангел шепчет: «Тебя ль берегу,
Свет-душа покаянна».
 
 
Что мне делать, скажи мне, отец,
Как поладить с собою?
Даже лазерный меч-кладенец,
Даже честнаго бою
Круговерть – не помогут уже.
Им нужна, им потребна
Жертва-кровь в озлачёном ковше
И во гробе царевна.
Им нужна без любви красота
И без доблести сила,
Чтобы вновь у изножья креста
Безнадёгою взвыла
Пустота,
пустота,
пустота…
 
 
Эхо. Блуждающее эхо,
как будто теннисный мяч,
мечется в замкнутом мирке.
 

Свист ветра, порывы, завывания.

Однако наперекор этим звукам, навстречу,

в противовес, вопреки – возникает музыка Рахманинова,

словно из ничего вырастает Божественная Литургия.

Музыка усиливается.

Музыка пронизывает дом, сцену, зал,

все окружающее пространство.

 
МОНАШЕСКИЙ ХОР:
Ты, союзом любви увязавший апостолов души,
Ты, и нас, своих верных рабов,
породнивший любовью,
Ты, сказавший: лишь пламя любви
распалит ваше сердце,
Милосердный,
от уз земнородных навек воскресивший,
Сокрушивший врата преисподней,
ты – Жизнеподатель,
Упование наше услышь:
всею крепостью нашей,
Всей душою, всем сердцем
и мыслями всеми благими
Призываем и молим
о помощи и избавленье
От нечистого духа, от скверны,
от семя соблазна,
От унынья и гордости,
что позволяют проникнуть
В наши души и плоть
беспощадной тщете беззаконья.
Пусть очнутся рабы твои,
пусть они служат любови,
Милосердью, добру!
И, питаясь от Духа Святаго,
Пусть навеки отринут
диавола тёмных посланцев,
Чтобы с чистою совестью
вновь воспевать Твое светлое имя.
 
 
Удаляющееся молитвенное пение.
 
 
МИХАИЛ: (становится на колени перед недвижным телом Анны)
Ничего, ничего не могу,
Не умею, не знаю.
По солдатскому лишь сапогу
Все сужу, измеряю
И крою, и пытаюсь латать…
Я однажды обучен
Одному ремеслу – убивать,
Слишком жестко закручен
Мой сюжет…
Боже мой, неужель,
Неужели же, Боже,
Му-че-ни-чес-кая канитель
Так и будет, похоже,
Так и будет тянуться, тянуть
Жилы, кровь… так и будет…
 
 
ЗНАЧИТ, РАДИ ВОТ ЭТИХ МИНУТ,
ОТЧЕ, СОЗДАНЫ ЛЮДИ?
 
 
Анна, слышишь, любовь широка,
Шире обской излуки,
И великая эта река
Вовсе не для разлуки,
Всё, что живо в божественных снах,
Всё, что дышит и веет,
Радости на восьми сторонах
Вместе
благоговеет.
Анна, Анна, скорее вернись,
Будет!
жизни
поляна
Опрокинута в синюю высь.
Не оставь меня, Анна…
 

На заднем плане в луче света возникает старец-настоятель.

Он говорит отстранённо, куда-то в даль,

но обращается, видимо, к Михаилу.

 
ИОАНН:
Тяжек крест наш. Но Бог не творит
Дольних бед и страданий.
Покаянные совесть и стыд
Человечьих созданий —
Лишь они нам даны как залог
И родства, и спасенья.
Бог не выдаст.
Но нам, видит Бог,
Надо – до воскресенья,
До трубы,
что Последнего сна
Нас лишит, вопрошая, —
В сердце запечатлеть имена
Тех насельников рая,
Кто радел и молился, и вёл
Нас по лезвию жизни.
Тех, кто ждёт нас в забвении зол
И в небесной Отчизне.
 
 
Тяжек крест. Ведь его древеса
До поры возрастали
В почве страсти, где не бирюза
И небесные дали,
А сгоревшего сердца подзол
И суглинок незрячий…
Будь смирен, ты сегодня посол,
В наших скорби и плаче,
Ты сегодня последний рубеж,
Арсеналом любови
Оградись, путешествуя меж
Святотатства и крови.
 

Луч гаснет. Лишь у изголовья Анны слабо трепещет свеча.

Мрак становится всё более глухим и зловещим.

 
МИХАИЛ:
Духи, где ваш пророческий хор?
Похоронная рота,
Сгинь покуда!
Неужто я вор —
Тот, что с черного хода
Норовит проскользнуть до дверей
В кабинет господина?..
 
 
Ад, я помню твоих егерей!
Но и брата Картина
Не открыла того, что я знал,
Что увидел за краем…
Слышишь, вот я!
И близок финал,
Будь готов, поиграем…
 

Михаил поднимается с колен, движения его замедленны. Михаил, ступая, передвигается вокруг ложа с телом Анны, ложе незаметно оказывается в центре комнаты (сцены). Среда будто бы сопротивляется, противоборствует каждому его жесту и шагу, всё это мучительно напоминает некий боевой танец.

 
Выбор мой…
И за то, что решил
Не идти на попятну,
Я отвечу…
А что я совершил —
И Отцы не простят. Но,
Может быть, по закону утрат
И статье замещений,
Будет жить мой единственный брат!
А чреду воплощений,
Колесницу страданий и бед,
Как спираль киноленты,
Превратит он в ликующий свет…
Всемогущи – художник, поэт;
Их ничтожество не для сует —
Для божественной лепты.
 

Раскинув руки крестом, ложится на пол у изголовья Анны

Луч упирается ему в спину.

 
Я казнён.
Я пространству чужой.
Я забыл своё имя.
Брошен за пограничной межой
Где-то в Иерусалиме,
Трое, Мемфисе – в мясе времён,
В кровотоке событий,
Распылён среди сотен имён
По лазурной орбите.
 

Справа на заднем плане возникает образ Христа Нерукотворного. Михаил переворачивается на спину, находит этот образ глазами, тянется к нему, затем вновь ложится ниц, раскинув руки крестом, и медленно, как бы преодолевая встречный поток, начинает ползком продвигаться в его сторону. С этого момента сцена все больше напоминает обряд посвящения в монахи. Воздух словно бы сгущается, уплотняется, в нем улавливаются просверки и судороги, как говорят иноки, от присутствия в большом количестве бесов и тёмных сущностей. Тела двух Павлов тоже начинают подрагивать и совершать конвульсивные движения. Анна издает невнятные высокие звуки, напоминающие молитвенное пение.

Отдаю себя в руки Твои,

Совершается треба,

На любови, а не на крови

Строят лестницу в небо.

Я не знаю,

простятся ль мои

Мерзости и паденья?

Смерти был я служителем и

Не искал снисхожденья.

Два белых силуэта, два ангела-хранителя11
  у монаха появляется второе имя и второй ангел-хранитель


[Закрыть] возникают по левую и правую руку от Михаила, медленно продвигающегося в сторону самосветящейся иконы. Чуть погодя ангелы несколько отдаляются, уступая место старцу, по виду очень напоминающему святого преподобного Серафима Саровского, как известно, не раз говорившего о своём воскресении в конце девяностых годов ХХ столетия. Старец простирает над Михаилом руки, распространяя световой покров, благодать Святого Духа.

 
МИХАИЛ:
Только милости, Господи мой,
Милосердия только!
Анна станет любовью самой,
Её света и тока
Проводницею… Я ж послужу
Тебе верой и правдой.
К жизни, за золотую межу,
И в объятия брата,
Да, родного, единственного,
Вороти её, Боже!
И прости!
Без перста Твоего
Им ничто не поможет.
 

Иконописный образ почти совсем приблизился к распростёртому по полу Михаилу. В руках старца появляются ножницы. Отдалённо звучит пение хора. Обряд продолжается. Старец, наклоняясь, как бы случайно роняет ножницы у головы Михаила, Михаил нащупывает их и протягивает старцу, ножницы раскрываются, но вновь выскальзывают, Михаил ещё может отказаться от пострига, но снова протягивает старцу то, что символически отсечет его от всего мирского. В третий раз со звоном падает металл. В третий раз всё повторяется в точности. Напряжение достигает кульминации. Все, кто присутствовал на посвящении, помнят этот момент как наполненный немым, почти невыносимым ужасом. Душа оставляет земное попечение, бесы источают ярость и гнев, но помешать не могут. Щелкают ножницы, и на голове Михаила в четыре приёма крестом выстригаются волосы.

Свершилось.

Облегчение и величайшая радость.

Звучит акафист.

Образ Христа, чуть отдалясь, превращается в яркий луч света.

Ангелы больше не видимы.

Старец, как бы пятясь, отступает в глубь, в сумрак, но перед уходом произносит:

 
Всею правдой и крепостью всей
Братство Бога молило,
Ныне имя твоё – Елисей!
Больше нет Михаила.
Чрез спасенье,
Чрез подвиг души,
Будет вырвано жало
Смерти…
Ты же Своё соверши —
То не мало,
Не мало.
 

Вновь рождённый – монах Елисей поднимается, он облачён в просторную холщёвую рубаху до пят, больше напоминающую саван, по сути дела это и есть саван, ибо Михаил умер.

Вообще, дальнейшее возможно выразить не словом а, скорее, музыкой и танцем.

Прощаясь, Елисей вкладывает в руку Анне увядший букет полевых цветов и крестит.

Она просыпается.

Затем подходит к телам двух Павлов и, как крыльями, закрывает их своим саваном.

Когда он отступает, наваждения, двойника больше нет, брат единствен.

Елисей, наклонив голову, уходит.

Анна и Павел тянутся навстречу друг другу.

Следует танец двух любящих.

 
КОНЕЦ
 

1997—2003, Новосибирск

Роман затерянных душ

Не мертвым хвалить Господа и не нисходящим в страну молчания.

Псалом 113, 25

Не зная, что такое жизнь, можно ли знать смерть?

Конфуций

Я не буду разбирать лингвистические и иные ремесленные составляющие романа Владимира Берязева-поэта, а только постараюсь объяснить как читателям, так, возможно, в какой-то мере, и самому автору, нечто, произошедшее в его жизни под именем «Могота». Так уж получилось, что я не только стал свидетелем вынашивания и порождения глав романа, но даже имел случай присутствовать при зачатии автора от Темы. И почему-то мне вовсе не показалось чем-то неадекватным обращение поэта в самый разгар Перестройки – с развалом страны, обрушением официальной морали, общественной нравственности, экономическими и политическими катастрофами гражданскими предательствами – обращение к интимно-романтической истории. Чисто, совершенно романтической – в лучших традициях «Марьиной рощи», «Дома с привидениями» или «Страшной мести». Именно посреди развернувшейся вокруг мировой вакханалии с её площадной плакатностью и рупорностью, с кровавым кипением масс, поэт и смог сфокусироваться на человеческой душе. На тайне жизни души и её смерти.

Когда автор садится за бумагу, холст, инструмент, это значит, что им овладела некая Тема – идея, благословленная свыше для своей материализации в данное время и в данном месте. Тема исходит не от Земли. И поэтому, как явление духовного мира, Тема всегда выше, лучше и ярче любой своей реализации. Увы. Художник – медиум, шаман и его «шаманская» душа пронзительно больна видениями, звучаниями и осязаниями иных, не ведомых соплеменникам реалий. Ненужное в обиходе присутствие неназываемых пока, пока неизъяснимых красок, аккордов и ласк томит, тяготит, преследует, и нет возможности укрыться, отказаться, вернуть талант Господину. Первым даром апостолам было познание языков, но были те языки не только людскими, ведь Павел признался: «Если я говорю языками ангельскими и человеческими…»? Ангельскими! Призвание, смысл и узничество художника в том, чтобы работать переводчиком трёх миров. Ангелы, люди и демоны зовут и манят его, наполняют и высасывают, ограждают и губят. А он только в меру сил исполняет волю Создавшего его вот таким, слишком слышащим и излишне видящим. Он переводчик и перевозчик. Это его труд, его работа. Но быть жильцом трёх миров почти невозможно, так как сердце не безразмерно и душа чаше всего раскрыта к одной из границ. Кто же собеседник конкретного художника? Ангелы или бесы? Блаженство или одержимость диктуют палитру, помечают партитуру или нашёптывают тексты? Ангелы, люди или бесы? Тут-то и проходит разделение солярных и ночных поэтов.

Юнг пытался увязать гений и пророчество. Самое лёгкое и навсегда точное пророчество – неизбежность смерти каждого человека. Как это видеть, воспринимать, как реагировать? Блок магнитился гибелью, Есенин любовался умиранием, а Высоцкий боялся плотски, но в их поэзии смерть одинаково главная карнавальная маска.

Почему определение «роман в стихах» мне нисколько не режет слух? Да от согласия с достоверной, нутряной, наследственной перевязью «Моготы» с темой пушкинского романа о духовном мертвеце-аристократе и уж тем более с гоголевской поэмой о мёртвых мужичьих душах. «Могота» – продолжение всё той же Темы. Темы жизни нежити. У Пушкина повествуется о мёртвой душе, проходящей сквозь призывы чуждой ей жизни. У Гоголя мёртвые души крестьян только предлог, чтобы рассказать об их повелителях, хозяевах-демонах под именами всех этих Коробочек, Маниловых и Собакевичей. Понятно, что я вовсе не о том, насколько в данном случае Берязев-поэт соразмерен или нет великим предтечам, а о том, что он в данной работе стал продолжателем «лунной» традиции художников-демоновидцев. Это мучительная, но, явно, в своей неиссякаемости необходимая череда вестников «несчастий» и глашатаев Апокалипсиса. Лермонтов, Толстой, Григорьев, Полонский, Блок, Цветаева. Да что там! Череда имён исследователей границы между миром живых и царством мёртвых – людей и демонов – столь же велика и числом и величьем, как счастливая линия поэтов «солнечных», лицезревших Божественное. Великие и малые, эти авторы принесли нам через своё творчество великое или малое знание о «пограничных» мирах. Кто сколько смог, сколько услышал и засвидетельствовал. Так вот, заслуга Берязева том, что он, как мне кажется, впервые связал в одном узле сразу три сюжетные нити, обычно самостоятельные и самодостаточные: тут история души, потерявшей тело (Паромщик) перехлёстывается с историей тела, потерявшего душу (Михаил). И сюжет о душе и теле Анны – подвергшимся в равной степени гибельной опасности. Берязев создал не просто очередное мистическое произведение, а, пожалуй, впервые, вслед за Достоевским в прозе, ввёл полифонизм в стихотворное романтическое повествование.

«Толковый словарь живаго великорусского языка» Владимира Даля (1882): «СМЕРТЬ ж. (мереть), смертушка… смеретка, -точка, -тушка, смередушка… конец земной жизни, кончина, разлученье души с телом, умиранье, состоянье отжившего. Смерть человека, конец плотской жизни, воскресенье, переход к вечной, к духовной жизни…».

Но в православной богословской энциклопедии архимандрита Никифора (1891 г.) читаем: «Смерть бывает двоякая: телесная и духовная. Телесная смерть состоит в том, что тело лишается души, которая оживляла его, а духовная в том, что душа лишается благодати Божией, которая оживляла ее высшею духовною жизнию. Душа также может умереть, но не так, как умирает тело. Тело, когда умирает, теряет чувства и разрушается; а душа, когда умирает грехом, лишается духовного света, радости и блаженства, но не разрушается, не уничтожается, а остается в состоянии мрака, скорби и страдания».

«Часто душа влияет на чужое тело, также как и на своё собственное, как, например, при воздействии дурным глазом». – Авиценна «О природе».

 
Дар отнимется,
Жизнь утечёт
Сквозь пустоты, что непостижимы.
Троя вечная всё же падёт…
Чёрный снег… погребальные дымы…
Думал Павел, из трупов дерев
Вырезая фрагменты и части.
И пророк, словно гибнущий лев,
Проявлялся из морока страсти…
 

«Подобное лепится к подобному», и появление Паромщика-инкуба, демона-соблазнителя, есть законный результат «лунного», демоновидческого творческого дара Художника-Павла. Инкуб посягнул на Анну потому, что она – Женщина, которая есть главное для просто Мужчины, но зачастую не главное для творца. И этот перекос устремлений мужней силы в творчество, в отрыв от земного, обессилил Анну. Женщина, не защищенная мужской энергетикой, ущербна, она опасно тоскует и не в состоянии сопротивляться гибели. В древнееврейской, египетской, греческой, римской, ассирийской и персидской демонологии, а также в культуре многих других регионов существуют демоны, стремящиеся вступить в половую связь с людьми. Иногда демон появлялся перед кем-либо в образе супруга или любимого человека.

 
…беспечно взглянула она
на своё отраженье.
Там возникло, как будто со дна,
Круговое движенье,
Там вся комната стала иной,
Вздрогнув, будто пропала,
Там с испугом она за спиной
Вдруг увидела Павла.
 

«Духи (прежде всего те, генезис которых восходит к умершим людям) испытывают потребность в контактах с живыми: умершая роженица ходит по ночам кормить грудью своего ребенка; муж-покойник навещает свою овдовевшую жену с любовными целями; жених-мертвец пытается увести с собой на „тот свет“ любимую девушку» – Л. Виноградова «Славянская народная демонология: проблемы сравнительного изучения».

«На Руси много преданий о мертвецах-полуночниках; ночью, когда всё покоится крепким сном, они встают из могил, и свободно проникая сквозь затворённые двери, посещают свои прежние жилища, показываются своим неутешным вдовам и невестам.» «Замогильные выходцы могут оставаться в сем мире только до предрассветного крика петухов, а когда он раздастся – тотчас же исчезают и прячутся в гробах.» – А. Афанасьев «Поэтические воззрения славян на природу».

«Из некоторых житий святых – особенно по афонскому Патерику – и из народных сказок довольно известны сладострастные наклонности бесовской природы. … В истории борьбы христианства с язычеством в Византии есть не мало указаний на ту же блудную наклонность дьяволов и на их связь с гречанками того времени.» «Стоит и в наши дни, у нас на Руси, поскучать молодой бабе по ушедшему на заработки муже, в особенности же вдове по умершему, как бесы и готовы уже на утеху и на услуги.» – С. Максимов «Нечистая неведомая сила».

Да что уж там древние, если сегодня газета «Правда» сообщает: «Власти Израиля разрешили вдовам использовать для зачатия сперму их умерших мужей. По постановлению генпрокурора Израиля Элиакима Рубинштейна, этот закон применим и по отношению к женщинам, состоявшим в гражданском браке с умершим. Постановление принято с целью сэкономить время вдовам, которые ранее были вынуждены вступать в долгие судебные разбирательства, чтобы иметь возможность получить сперму скончавшегося супруга, тогда как изъятие спермы может производиться только в первые 36 часов с момента смерти мужчины.» (!!!)

Берязев предельно, до «карамазовщины» усложнил классический сюжет с инкубом: в финале романа паромщик объявляется двойником Художника, его Чёрным гением, Чёрным человеком. Оказалось, что порождённый «чернушечным» творчеством Павла, Паромщик, на самом-то деле, был изначально тем, кто «вскармливал» его идеями «морока страсти». Но, увы, заявив, и абсолютно точно обозначив принцип связи духа с медиумом, далее автор, к сожалению, данной темы не раскрыл.

А вот ещё узелок – Анна, вернее, её оставленное мужем тело – притягивает обездушенное тело Михаила. Тело без души, Михаил…

 
Убивать не трудней труда,
А когда по приказу – тем боле…
 

«Одно сиамское или камбоджийское предание гласит, что царь Цейлона, некто Тоссакан, или Раввана, когда отправлялся на войну, извлекал свой дух из тела и оставлял его дома в коробке. Это делало его неуязвимым в битвах». «Индейцы-селиш (штат Орегон) верят, что временное отделение души человека от тела не влечёт за собой смерть и может даже пройти незамеченным для самого человека. Но потерявшуюся душу нужно как можно быстро вернуть владельцу, иначе он умрёт.» – Дж. Фрезер «Золотая ветвь».

Удачливый, неуязвимый, идеальный воин – Кощей Бессмертный, чья душа хранится в тайном месте. Но! Это бессмертие неживого.

 
Я казнён.
Я пространству чужой.
Я забыл своё имя.
 

Сюжетный путь Михаила в романе завершён, исчерпан. Ибо имя человека – это и имя его ангела-хранителя. И в таинстве монашеского пострига, дающем человеку новое имя и второго ангела-хранителя, Михаилово тело обретает душу. Вторую, новую душу. По прочтении романа практически у всех опрошенных осталось тяжёлое, удручающее состояние, как бы в промежуток между двумя болезненными снами. Словно нужно ещё раз заснуть и досмотреть, допереживать кошмар, иначе он не останется «там», в прошедшей, душащей ночи, а потянется в день. Отравленность. Эта тяжесть, цинковая кислота послевкусия «Моготы» от невозможности пережить через финал катарсис.

Что же не получилось? Внешне тут проблемы с архитектурой романа, с несовершенством его композиции – в смысле незавершённости неизменной, раз и навсегда заданной смысловой и ритуальной последовательности мистерии. Мистерии, посредством которой нарушенное равновесие мира, утерянную гармонию вселенной можно восстановить только искупительной жертвой героя! Главная претензия к «Моготе» – явно недостаточная жертва Павла, недостаточная для восстановления отношений с женой, и через это – восстановления справедливости мира. Герой-Художник слишком неглубоко, слишком поспешно кается, чтобы ему поверить, это колосья Каина, и от этого читатель, погрузившийся в мир нежити, в ад, не может пережить катарсис. Из-за не прорвавшихся у нас слёз сопереживания жертвоприношению мы так и не покидаем ада.

Но это внешнее, то, что сразу бросается в глаза. Культура – производное от культа. И поэзия – дитя молитвы. Зачастую дитя очень даже непослушное. Поэт – увы, всегда более-менее изменник Небу и Земли, и Подземью. Ибо он и там, и там. От этого Поэт всегда пантеист – уж слишком остро воспринимает он присутствие божественного и демонического в материи. Солнечный ли он при этом «собеседниче ангелов» или тоскующий демоновидец – это не вина и не заслуга. Это данность. От рождения. Я утверждаю, что «невыход» читателя из погружения за границу жизни связан не с мистической «неграмотностью» Берязева, ибо он человек в данном направлении достаточно «посвящённый», а с его личным состоянием. Он сам на сегодня ещё не вернулся «оттуда», из своего семилетнего странствия по местам, где умирают и разлагаются не только тела, но и души. То есть, ощущаемая нами эмоциональная неубедительность финала сложнейшего новаторского сюжетного сплетения – это личная беда, затянувшаяся хворь, а нисколько не техническая вина поэта.

 
Было такое, есть и будет:
Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.
 
 
Зла, добра ли? – Ты вся – не отсюда.
Мудрено про тебя говорят:
Для иных ты – и Муза, и чудо.
Для меня ты – мученье и ад.
 

Господи, помилуй, спаси, сохрани и укрепи раба Своего Владимира.

Василий Дворцов