Текст книги "У истоков Руси: меж варягом и греком"
![](/books_files/covers/thumbs_240/u-istokov-rusi-mezh-varyagom-i-grekom-59170.jpg)
Автор книги: Владимир Егоров
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
![](i_003.png)
подразумевая, что ольг – это титул предводителя варягов руси рангом пониже рюрика, причем в этом ранге у руси могла оказаться и женщина. (Видимо, были «женщины в русских селеньях» задолго до того, как их заприметил наметанным глазом Н. Некрасов.) Тогда понятно и указание «тот Олег» на нашей закладке «Города и дани олега», чтобы читатель не спутал Вещего Олега с другими олегами и ольгами.
Но тема эта слишком обширна, она выходит за рамки наших «Измышлений».
«в год 907. Пошел Олег на греков… на конях и в кораблях; и было кораблей числом 2000… И приказал Олег (грекам) дать воинам своим… по 12 гривен на уключину, а затем дать дань для русских городов: прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для ростова, для Любеча и для других городов: ибо по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу… И сказал Олег (все тем же грекам): “Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам копринные”, – и было так… И подняла русь паруса из паволок, а славяне копринные, и разодрал их ветер; и сказали славяне: “возьмем свои толстины, не даны славянам паруса из паволок”. И вернулся Олег в Киев, неся золото, и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье».
Почему-то византийцы замолчали победоносный поход на них Вещего Олега. Это удивительно, если учесть, какую несметную рать привел с собой Олег. Напомню тебе, мой не обращающий внимания на цифры читатель, что Аскольд и Дир всего двумястами кораблями навели на Византию такой ужас, что греки в подробностях описали набег и еще долго помнили его. Если верить «Повести», Олег привел в десять раз больше! Считается, что русская ладья несла в среднем 40 человек. Итого 80 000 воинов. Для средних веков огромное войско. Трудно представить, что византийцы его не заметили.
Это удивительно тем более, что греки были падки на чудеса. Представляешь, мой впечатлительный читатель, как мучились они, обуздывая естественное желание поведать свету о русских ладьях, на всех парусах плывущих на них прямо по суше, о великом воине, стоящем на передней ладье с огромным щитом в одной руке и большим молотком в другой, готовый накрепко прибить этот щит к константинопольским воротам. Смогли, обуздали. Честь им и хвала, но оставим греков с их трудностями и вообще пропустим общеизвестное: и вошедшее во все учебники истории плаванье посуху, и вошедший во все учебники литературы «щит на вратах Цареграда». Остановимся на том, о чем история и литература предпочитают умалчивать.
В отрывке перечислены пять городов Руси, кроме Киева, в которых якобы «сидят великие князья, подвластные Олегу». Вообще-то неплохо было бы поименно назвать этих невесть откуда взявшихся «князей», все же как-никак «великие»! Впрочем, прошу прощения у тебя, мой милосердный читатель, я непоследователен и несправедлив по отношению к автору «Повести». Умолчание великих имен – большой минус для летописи, но не для повести. Однако беда в том, что автор не умалчивает великие имена, а снова подменяет события прошлого реалиями его современности, то есть опять обманывает нас. Археологи для 907 года (и вообще начала X века) находят из шести городов, названия которых встречаем в цитате, только полтора: городок на месте Полоцка и несколько сел на месте Киева. Переяславль археологически возникает в 933 году, Ростов – не ранее самого конца X века, Чернигов и Любеч – лишь в XI веке. А единственный реально существовавший во время Олега город Полоцк ему не подчинялся, по крайней мере, он не упомянут в самой «Повести» среди городов, покоренных Олегом.
Ты, мой ортодоксальный читатель, все еще считаешь «Повесть» летописью? Если я тебя еще не разубедил, то продолжим.
Пожалуй, разбираемый отрывок наиболее ярко в «Повести» противопоставляет русь и славян, причем контекст подтверждает арабские свидетельства о подчиненном положении славян у руси. Не знаю, чем отличаются паруса из паволоки от копринных, но послеяя цитата не оставляет сомнения в том, что Олег только русь считает достойной хороших парусов, славяне же еще, по его мнению, до такой чести не доросли. Паволок было много, Олег привез их в Киев, но славянам на паруса все же не выдал.
И еще раз отметим на будущее в качестве дополнения к информации на закладке «Города и дани олега», что, согласно тексту «Повести», Олег вернулся из-под Царьграда в Киев, нагруженный богатейшей добычей.
«в год 911… И похоронили (Олега) на горе, называемою Щековица; есть же могила его и доныне, слывет могилой Олеговой. И было всех лет княжения его тридцать и три».
Мимоходом отметим, что с «Повестью», похоронившей Олега в Киеве на горе Щековице, за право дать последний приют вещему князю спорят новгородские летописи, которые помещают его могилу в Старой Ладоге. Но есть и третья «виртуальная» Олегова могила в городе Бердаа на территории нынешнего Азербайджана. На мой взгляд, множественность могил Вещего Олега – один из сильнейших аргументов в пользу мифичности этого персонаже «Повести».
Однако причина цитирования последнего отрывка – вовсе не пересчет могил Олега, а утверждение «Повести», что Вещий Олег княжил тридцать три года. Мы с тобой, мой все-прощенчески настроенный читатель, не будем придираться к автору из-за того, что у него Олег княжит, не будучи, как мы помним, князем, и даже простим ему подозрительное совпадение времени княжения с длительностью жизни Иисуса Христа. Одним подозрительным совпадением больше, одним меньше… Пока мы просто запомним число 33 и мысленно присовокупим его к закладке «Города и дани олега».
«в год 915. Пришли впервые печенеги на русскую землю и, заключив мир с Игорем, пошли к Дунаю».
Согласно современным общепринятым представлениям, печенеги впервые появились на Днепре гораздо раньше. Но интереснее другое. Печенеги впервые появляются на Русской земле, чтобы… заключить мир с Игорем. Мы привыкли к тому, что кочевники приходят на Русь с несколько иными намерениями, а мир заключают только после тяжелых поражений. С чего бы на сей раз у кочевников столь мирные настроения? А с того, что они, вероятно, действительно искали помощи в своей борьбе против хазар и их союзников венгров. Русь в этом противостоянии объективно была на стороне печенегов. Не Бог весть какая сила, конечно, но с паршивой овцы…
Так что слова «пришли печенеги» следует понимать не как буйный набег кочевников, а как чинное посольство, уполномоченное заключить с Русью мир и союз для похода на Дунай против венгров. А повезет, так и дальше, на Константинополь. Однако поход на Константинополь мужающая Русь смогла осуществить только через двадцать пять лет. Эту четверть века (!), когда на Руси княжил Игорь, «Повесть» обходит непонятным молчанием за исключением одной короткой ремарки: «в год 920. У греков поставлен царь роман. Игорь же воевал против печенегов».
Каких-либо достоинств и привлекательных черт за Игорем не замечено: он был плохим князем, никчемным полководцем, но зато отъявленным самодуром, и его неуживчивость буквально на каждом шагу наживала ему врагов.
Судя по записи от 920 года, Игорь начал с того, что разругался со своими первыми союзниками, печененгами. Затем вероломным захватом Самкерца он безвозвратно испортил отношения с Хазарским каганатом. Побежденный хазарами и понуждаемый победителями, он нападает на Византию, проявляет невиданную жестокость, но снова терпит страшное поражение, после чего остается у разбитого корыта с испорченными отношениями со всеми соседями. Наконец жадность приводит его к страшной, но заслуженной смерти от своих данников древлян. Но об этом мы еще прочтем в «Повести» чуть позже. А вот о войне с Хазарией ты, ждущий подробностей читатель, в «Повести» не прочтешь, о ней мы узнаем из «Кембриджского документа», «Повесть» о хазарской войне стыдливо умалчивает, оттого и двадцатипятилетний пропуск. Благо, о войне с Византией в «Повести» есть выписки из греческих хроник.
«в год 941. Пошел Игорь на греков… И подплыли, и стали воевать… а кого захватили – одних распинали, в других же, перед собой их ставя, стреляли, хватали, связывали назад руки и вбивали железные гвозди в головы… Когда же пришли с востока воины – Панфир-деместик с сорока тысячами, Фока-патриций с македонянами, Федор-стратилат с фракийцами, с ними же и сановные бояре, то окружили русь… и в жестоком сражении едва одолели греки. русские же к вечеру возвратились к дружине своей и ночью, сев в ладьи, отплыли. Феофан же встретил их в ладьях с огнем и стал трубами пускать огонь на ладьи русских. И было видно страшное чудо. русские же, увидев пламя, бросились в воду морскую, стремясь спастись, и так оставшиеся возвратились домой».
Воистину страсти Господни! Что и говорить, «порезвился» Игорь.
– Бэрримор, как ты считаешь, какой народ самый жестокий?
– Конечно, римляне, сэр.
– Почему римляне?
– Они распяли Христа!
– И как же они его распяли?
– О, они вбили ему гвозди в руки и ноги.
– А что ты скажешь о народе, который распинает всех подряд, вбивая гвозди в головы?
– Такая невероятная жестокость? Какой ужас! Это невозможно, сэр.
Увы, Бэрримор, если верить ПВЛ, возможно…
Мой читатель-славянофил, ты по-прежнему настаиваешь на том, что русь была славянским племенем? После того, что мы только что прочитали, ты будешь продолжать гордиться своим славянством? По мне, так уж пусть русь, распинающая мирных жителей и вбивающая им в головы гвозди, будет какими-нибудь скандинавами, а того лучше – марсианами. Все меньше краснеть за предков.
Но это опять же всего лишь эмоции. А что имеем по существу? По существу мы с тобой, мой невольно краснеющий читатель, имеем еще одно выразительное подтверждение того, что «Повесть» списана с византийских хроник. Она не знает имен подвластных Олегу «великих князей», владеющих несуществующими городами, зато приводит не только имена отдельных византийских полководцев, но и точные данные об их войсках. И в последней цитате мы читаем изложение событий как бы с византийской стороны. В этом плане характерно, что оставшиеся после катастрофического поражения русские вернулись не в Киев, чего следовало бы ожидать, если бы автор писал отсебятину, а просто «домой». Это «домой» византийский историк Лев Диакон расшифровывает «к Босфору Киммерийскому», то есть Керченскому проливу. Далековато от Киева!
В отличие от мнимого похода Олега, приуроченного «Повестью» к 907 году, поход Игоря в 941 году действительно имел место. Он не только описан византийскими хронистами, но и «прокомментирован» знаменитым «Кембриджским документом» – письмом современника событий, некого хазарского еврея. Я не буду здесь его пересказывать тебе, мой эрудированный читатель, остановлюсь лишь на одном аспекте вопроса. Документ рассказывает предысторию событий, согласно которой хазарский полководец сумел проучить вероломного владыку Руси и принудить того напасть на Византию. Но русского владыку зовут не Игорь, а… Олег! По крайней мере, так трактует большинство комментаторов письма слово (х-л-гу) на иврите (древнееврейское письмо, как и другие семитские письменности, опускало гласные, что отражено дефисами в транскрипции). Затем «Кембриджский документ» хоронит этого (х-л-гу) на Кавказе в Бердаа. На первый взгляд, документ вносит дополнительную путаницу, которая даже заставляет некоторых историков вводить в обиход Олега II (или, если хочешь, мой охочий до выдумок читатель, Олега Невещего). Но при взгляде на дело под иным углом зрения «Кембриджский документ» не только не создает никаких проблем, но и косвенно подтверждает высказанные мною ранее догадки о том, что олег есть не имя собственное не существовавшего в природе «вещего князя», а титул вождей варягов руси, коих вполне могло быть более одного и даже двух. То есть был «тот олег», но были и другие, «не те» олеги и ольги.
Под этим углом зрения мы с тобой, мой дальнозоркий читатель, будем более пристально рассматривать эту проблему в «Измышлениях». А пока проследим за тем, как Игорь, уже попавший по существу в вассальную зависимость от Хазарии и Византии, продолжает наживать себе врагов.
«в год 945. в тот год сказала дружина Игорю: «Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам».
Впервые появляется в «Повести» некто Свенельд. Казалось бы, с таким именем даже череп промерять циркулем не нужно, принадлежность к «арийской расе» прописана с большой буквы – варяг, короче. Именно так нам его и представляет БСЭ: «свенельд – древнерусский воевода Х в., норманн (варяг) по происхождению. При Игоре участвовал в покорении уличей, в войнах с византией (941, 944) и в походе в Закавказье (943—944). в 946 С. руководил походом против древлян. Участвовал во всех походах князя Святослава Игоревича. При великом князе Ярополке Святославиче был его ближайшим советником».
Но, оказывается, совсем не просто найти имя Свенельд в реальной истории Скандинавии. Зато по долгожитию наш Свенельд не уступает Вещему Олегу, оставаясь воеводой при Игоре, Ольге, Святославе и Ярополке гораздо более сакраментальных тридцати трех лет: с 941 минимум по 977 г. К этой интересной фигуре мы вернемся в «Измышлениях», и теперь уже совсем скоро.
Что касается Игоря, то совершенно очевидно, что его отношения и со Свенельдом, и со своей дружиной далеки от идеальных. Дружинникам Игоря не за что любить своего князя. Они голы и голодны, в то время как их коллеги из дружины Свенельда живут припеваючи. Ясно, что Свенельд занят больше собой и своими отроками, чем делами Игоря, то есть он просто плюет на своего патрона. И тому остается только таить злобу, потому что дружина Свенельда сильнее и лучше вооружена.
«И послушал их Игорь – пошел к древлянам за данью и прибавил к прежней дани новую, и творили насилие над ними мужи его. взяв дань, пошел он в свой город. Когда же шел он назад, поразмыслив, сказал своей дружине: “Идите с данью домой, а я возвращусь и похожу еще”… Древляне же, услышав, что идет снова… послали к нему, говоря: “Зачем идешь опять? Забрал уже всю дань”. И не послушал их Игорь; и древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и древляне убили Игоря и дружинников его…»
Жадность фраера сгубила. Наконец Игорь нажил себе последнего врага – древлян, которые и поставили точку в его биографии. Так, прокняжив, как и его предшественник Олег, тридцать три года, но в отличие от оного совершенно бесславно, почил отнюдь не в бозе Игорь. Я бы затруднился написать эпитафию на его могиле, но удостою его короткой надгробной речью. Игорь прожил жизнь не зря. Реальный, хотя и никчемный князь одолжил в «Повести» героическому, хотя и мифическому Олегу основные факты своей биографии: от длительности правления в Киеве до похода на Константинополь. Только волей автора «Повести» все промахи и неудачи реального Игоря чудесным образом оборачивались у мифического Олега успехами и победами. Не берусь судить, хотел ли этого автор, но, по-моему, истинная роль в «Повести» Олега, этого выдуманного альтер эго Игоря, – служить укором своему бесталанному, жадному и вероломному прототипу.
«Повесть» начиналась как продолжение Ветхого Завета. Закончим ее чтение и наши «Измышления» мы этом месте, отдаленно перекликающемся с Новым Заветом, где, прокняжив тридцать три года, был жестоко казнен родоначальник первой русской княжеско-царской династии.
Аминь.
Пустословие: измышления
(Уже не читаем, а измышляем)
Итак, мой преданный читатель, ты не покинул меня один на один с «Повестью» под сумрачными сводами воображаемого Баскервиль-холла. Снимаю шляпу перед твоим упорством, причем стараюсь делать это как можно тише, чтобы не потревожить твой безмятежный сон в неудобном старинном кресле. Так же тихо закрываю и откладываю подальше «Повесть» и таинственно, вполголоса, как детскую сказку, начинаю давно обещанные «Измышления».
Измышление о славянской прародине
– Говори потише, Бэрримор, наш читатель уснул. От кого происходят англичане?
– Странный вопрос, сэр, – говорить потише у моего глуховатого дворецкого явно не получается, – конечно, от англичан.
– А славяне?
– Думаю, что от славян.
На первый взгляд автор «Повести» по сравнению с моим приземленно практичным дворецким прямо витает в эмпиреях. Там он смело ставит глобальной значимости вопрос происхождения славян и тут сам же на него отвечает, незатейливо приписав порождение славянского племени плодовитому Иафету. Но на второй взгляд, если таковой не полениться бросить в суть вещей, автор «Повести» не столь уж далеко ушел от Бэрримора и вряд ли был озабочен проблемой славянской прародины в нашем сегодняшнем ее понимании. Для него термины славяне, русь, христиане – почти синонимы, недаром он все время путается в них. При всей кажущейся широте размаха действительный интерес автора весьма узок и ограничен происхождением лишь славян-христиан и христианской Руси. В этом плане естественны ссылки на Моравское княжество (в «Повести» Норик и земля Венгерская) и Болгарское царство (земля Болгарская) как два первых государства, где свершилось крещение славян и впервые появилась славянская грамота, призванная донести Слово Божие до потомков Иафета. Поэтому весь интервал времени между всемирным потопом и «оседанием славян на Дунае», сколько бы веков или тысячелетий он ни длился, для автора «Повести» пуст и неинтересен. Достойная его пера история славян началась только с их крещения. Соответственно Дунай, Болгария и Моравия появляются всего лишь в качестве сцены этого священнодействия.
Мой вздорный читатель, ты можешь возразить мне, что пассажи о Рюрике, Аскольде с Диром и Вещем Олеге – это дохристианская история Руси, и будешь отчасти прав. Но есть два «но». Во-первых, я на этом настаиваю, это не история, а миф. Во-вторых, исследователи «Повести» давно вычленили начальное ядро произведения. Повествование в нем начиналось с Игоря Старого. Оно не знает Рюрика, Аскольда с Диром и Олега, которые были добавлены позже по рассказам Яна Вышатича и аранжированы новгородскими летописями. Именно Игорь подразумевается родоначальником первой династии русских князей в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона, самом древнем дошедшем до нас из Киевской Руси документе XI века. Имя Игоря – первое имя архонтов Руси, появляющееся в византийских хрониках. До него греки никаких русских властителей не знали. Им не ведомы ни Рюрик, ни Кий с братьями и сестрами. Но это еще ладно. Византийские авторы не знают Аскольда с Диром и Вещего Олега – предводителей дружин, разорявших Константинополь и его окрестности!
В принципе, остерегаясь порезов о лезвие Оккама и ища фактам самые естественные объяснения, можно было бы удовлетвориться постулатом, что события вне византийских хроник не были известны автору «Повести» да и не представляли особенного для него интереса. Однако постулат этот, хотя в нем, скорее всего, есть большая доля истины, все же чем-то не удовлетворяет нас с тобой, мой притязательный читатель. Может быть я хочу от «Повести» больше того, что в ней есть, но упоминание всуе Норика и волохов, без чего вполне можно было бы обойтись, позволяет предполагать какие-то дополнительные источники, питавшие творчество автора «Повести», и заставляет искать другие не столь упрощенные ответы.
Таким неупрощенным ответом может оказаться записанная в XIII веке чешская легенда о трех праотцах: Чехе, Лехе и Русе. Изложение легенды привожу по С. Лесному[36]36
Лесной С. Откуда ты, Русь: Крах норманнской теории. М.: Алгоритм, 2007.
[Закрыть]: «Мы находим следующее в книге Прокопа Слободы (SlobodaProkop, franceskan. Preporodjeniceh, alitisvetostisvetostisv. ProkopavudomoviniCeha, Krapine… VZagrebupriFr. X. Zeran. Seki 1767): “Хорошо знаю, что известно многим, но не всем, как некогда из этой крапинской местности, по исчислению Петра Кодицилюса и многих других, в 278 году, ушел очень знатный вельможа Чех с братьями своими Лехом и руссом, а равно со всеми своими приятелями и родом, из-за того, что они не могли уже переносить те великие нападки и притеснения, которые делали им римляне, а особенно начальник римских войск аврелий, который охранял Иллирию вооруженной рукой и настолько притеснял его род, что Чех со своими поднял против него восстание и вывел его из числа живых. И вследствие этого, боясь могучей руки римлян, покинул Крапину, свое отечество. Целых 14 лет служил он с Салманином, с сыном Цирципана, в то время правителя и будущего вождя богемского народа…”».
События легенды, записанной П. Слободой и изложенной С. Лесным, разворачиваются в Крапине, то есть на севере древней Иллирии, совсем рядом с историческим Нориком. Действующие лица:
а) некто Чех со своими братьями, приятелями и родом (чем не рюрик с синеусом и трувором?), которые все вместе вполне могли олицетворить в «Повести» иллирийских славян-нориков;
б) их притеснители римляне, выведенные в «Повести» волохами.
Чех бежит от притеснений в Богемию, то есть будущую Чехию, отцом-основателем которой и становится. Богемия еще не Висла, но общее направление миграции то же, что и в «Повести». Более того, можно дофантазировать, что братец Лех, пройдя подальше, добрался до этой самой Вислы, где, в свою очередь, стал родоначальником поляков. Так что текст «Повести» в этом следует легенде, которая явно претендует на историчность благодаря вполне конкретной дате описываемых событий.
Тогда, мой въедливый читатель, ты вправе задать естественный вопрос: насколько можно доверять этой дате и легенде в целом? Послушаем ответ самого С. Лесного: «Мы находим (см. TheHistorian’sHistoryoftheWorld, т. 6-й, 1908, стр. 431): “…в 279 году большое число бастарнов германского племени (безусловная ошибка…. есть все основания считать бастарнов славянским племенем. –С.Л.) было переселено в Мезию и Фракию с целью романизации этих провинций. Однако постепенно недовольство солдат работой, к которой они были приставлены, т. е. к земледелию, осушению болот, закладке виноградников…. возросло до угрозы его личной (имп. аврелия Пробуса. –С.Л.) безопасности. ранним летом 282 года восставшие войска в рэтии и Норике заставили М. Aurelius’aCarus’a, далматинского генерала, уроженца Нароны, который был в хороших отношениях с Пробусом, выступить как соперника императора. в октябре того же года Пробус был убит своими собственными солдатами во время неожиданно вспыхнувшей революции среди людей, занятых рытьем канала у Сирмиума”».
Достоверность последней цитаты и ее «историческую весомость» я, мой дотошный читатель, не проверял, оставляю ее на совести С. Лесного. Единственное, что напрашивается на комментарий, – это этническое лицо бастарнов. Никто кроме Лесного бастарнов славянами не считал и не считает, для всего ученого мира они так и остались германским племенем. Некоторые ученые мужи допускают у бастарнов сильный кельтский компонент. Дальше других идет, следуя за Лесным, М. Щукин, для которого бастарны – особый индоевропейский народ «между кельтами и германцами». По Щукину, бастарны создали зарубинецкую археологическую культуру рубежа эр в Среднем Поднепровье, а затем приняли участие в этногенезе славян.[37]37
Щукин М.Б. Забытые бастарны. Проблема поздних бастарнов. СПб., «Stratum Plus», №5, 1999. Щукин М.Б. Рождение славян. СПб., «Stratum», Структуры и катастрофы, 1997.
[Закрыть]
Между тем, С. Лесной не зря приводит обе цитаты рядом, корреляция между ними очевидна. Трудно посчитать случайными хорошее совмещение во времени и почти полное совпадение по месту, причем во второй цитате появляется непосредственно Норик. Наконец, в обеих цитатах фигурирует одно то же имя Аврелий, причем во второй на выбор даже два Марка Аврелия: действительно «выведенный из числа живых» своими взбунтовавшимся войском, но не генерал, а сам император Проб; и действительно «начальник римских войск» Кар, который однако не только благополучно остался в числе живых, но даже занял место убитого Проба. Чтобы хоть как-то разобраться с этими марками аврелиями, обратимся к нашей «палочке-выручалочке», к энциклопедиям:
«Проб марк аврелий (MarcusAureliusProbus) (232—282) – римский император с 276. родом из Иллирии… Упрочил власть рима в Галлии и по всей рейнской границе, оттеснив в 277 вторгнувшихся в Галлию франков, алеманнов и др. племена. Его меры по укреплению дисциплины в армии вызвали восстание солдат, во время которого П. был убит».
«Кар марк аврелий (MarcusAureliusCarus) (ок. 222—283) – римский император с 282. родом из Нарбонской Галлии (Евтропий: 9; 18)… Император Проб назначил его префектом претория. После гибели Проба избран императором… Убит молнией в Месопотамии».
Есть неясности с местами рождения обоих Марков Аврелиев. У Брокгауза Проб родился не в Иллирии, а в Паннонии. Зато у Лесного уроженцем как раз Иллирии, конкретно Нароны в южной Далмации, оказывается Кар, что противоречит Евтропию, который считает Кара выходцем из Нарбонской Галлии, то есть с юга Франции. Но для нас несущественно, кого из них имел в виду Прокоп Слобода. Бог с ними со всеми. По-настоящему неприятны два других расхождения.
Во-первых, у Слободы нехорошего римского генерала убивает местное крапинское население, ведомое вельможами Чехом, Лехом и Русом, а у римских историков восстание поднимают солдаты регулярной римской армии, которые в III веке были поголовно наемными и служили, где прикажут, но никак не на своей родине.
Во-вторых, как же нам быть с бастарнами? Теперь в предки славян напрашиваются не только иллирийцы-норики, но и германцы-бастарны. Не пущать? Или же считать нориков не иллирийцами, а бастарнов не германцами?
– Бэрримор, могут бастарны оказаться славянами?
– Простите, сэр?
– Ах, черт, тебе же нужно по-английски. Окей. Can the Bastarnae have been the Slavs?
– Cэр, я всегда был против рабства, даже если в рабов превращают ублюдков.
И Бэрримор удаляется в любимую буфетную с высоко поднятой головой.[38]38
Конечно, мой глуховатый дворецкий опять все перепутал. По-английски мало кому известное слово Bastarnae (бастарни) – «бастарны» звучит похоже на bastards (бастардз) – «ублюдки», а Slavs (славз) – «славяне» созвучно со slaves (слейвз) – «рабы».
[Закрыть]
Проблема бастарнов остается нерешенной, и как следствие «повисает» объяснение событий, описанных в «Повести», через чешскую легенду. Тем не менее, трудно отделаться от впечатления, что подобное предание могло быть известно автору «Повести» и использовано им в меру понимания как самого текста, так и необходимости его привлечения к повествованию. Симптоматично отсутствие в «Повести» праотцев Чеха, Леха и Руса, так как последний из троицы слишком явно противоречил постулированной «Повестью» варяжской этимологии руси.
И еще одно небольшое попутное измышление. Ты, мой внимательный читатель, не мог не заметить, что только что рассмотренная увлекательная версия формально противоречит тексту «Повести». В перечислении народов на закладке «Потомство иафета» подряд друг за другом идут и римляне и волохи, то есть, вроде бы, котлеты-римляне отдельно, а мухи-волохи тоже сами по себе, и соответственно права отождествлять римлян легенды Слободы с волохами «Повести» у нас нет. На самом деле это препятствие трудно воспринимать всерьез.
«Повесть» – творение коллективное. Своеобразный творческий коллектив, в котором ни один соавтор не был знаком с другими, включал несколько византийских и болгарских писателей, Нестора и Сильвестра, а также тьму переписчиков, четыреста лет копировавших друг у друга страницы «Повести». При этом каждый из них допускал ошибки и описки, а многие норовили улучшить текст, сделать его либо более понятным современникам, либо более лояльным к тогдашним властителям. Так в тексте появлялись вставки и комментарии, которые, однако, никак не выделялись и не помечались. Вот пара типичных примеров из самого начала «Повести», уже встречавшихся нам ранее в «Размышлениях».
Пример 1. В легенде о призвании варягов оригинального текста «Повести» эти самые варяги, включая варягов русь, появляются и действуют как нечто само собой разумеющееся. Но уже с XI века Русь не знает варягов, и для ничего о них не ведающего читателя XIV века «заботливый» переписчик вводит комментарий – дедуктивное определение варягов-руси на базе индуктивного определения (в форме перечня) варягов вообще: «те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти». Не знаю, полегчало ли читателю XIV века, а вот некоторые читатели XX века, доморощенные шерлоки холмсы, ухватившись за эту в общем-то бессмысленную вставку, начинают «высчитывать», кто же такие варяги русь и где их географическое место среди прочих варягов. И ответы получают самые разнообразные. Смешно, кабы не грустно.
Пример 2. Древний оригинал «Повести» зачем-то дает большой и подробный перечень стран и народов, островов и полуостровов, рек и морей, якобы полученных в наследство Иафетом (при чтении «Размышлений» мы его пропустили). Вот какова «Иафетова часть» мира в «Повести»: «Иафету же достались северные страны и западные: Mидия, албания, армения Малая и великая, Kaппaдoкия, Пaфлaгoния, Гaлaтия, Колхида, Босфор, Meoты, Дepeвия, Capмaтия, жители тавриды, Cкифия, Фракия, Македония, Далматия, Малосия, Фессалия, Локрида, Пеления, которая называется также Пелопоннес, аркадия, Эпир, Иллирия, славяне, Лихнития, адриакия, адриатическое море. Достались и острова: Британия, Сицилия, Эвбея, родос, Хиос, Лесбос, Китира, Закинф, Кефаллиния, Итака, Керкира, часть азии, называемая Иония, и река тигр, текущая между Мидией и вавилоном; до Понтийского моря на север: Дунай, Днепр, Кавкасинские горы, то есть венгерские, а оттуда до Днепра, и прочие реки: Десна, Припять, Двина, волхов, волга, которая течет на восток в часть Симову».
Завершает длинный список уже знакомый нам первый перечень народов Иафетовой части: «в Иафетовой же части сидят русские, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, заволочская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола, корсь, летгола, ливы».
Читателю, да и самому переписчику в Печерском монастыре XV века значительная часть географических названий в приведенном отрывке уже ничего не говорит. Нет в Речи Посполитой никакой мери, веси, ями и прочая. Зато есть поляки, под властью которых находится Киев и которые (о ужас!) никак не отражены в оригинале текста. И ужаснувшийся переписчик добавляет от себя перечень современных ему народов. Поскольку таковых он лично знает мало, перечень получается недлинным, зато политически грамотным, возглавляемым уже не традиционной чудью, а ляхами: «Ляхи же и пруссы, чудь сидят близ моря варяжского». Географически более подкованным оказывается другой доброхот-переписчик, который расширяет коротковатый список: «Потомство Иафета также: варяги, шведы, норманны, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, корлязи, венецианцы, фряги и прочие». Этой второй добавке мы уже уделили внимание на закладке «Потомство иафета». К этому еще можно добавить, что наш «редактор», конечно, знать не знает античных римлян. Для него римляне – это ромеи, то есть византийские греки, а волохи – это влахи, то есть современные ему румыны. Поэтому мы с тобой, мой уважающий себя читатель, не будем уподобляться доморощенным шерлокам холмсам и делать далеко идущие выводы о невозможности идентификации римлян и волохов на основании этой вставки.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?