Читать книгу "Тряпичный заговор"

Глава 1. О Котле, Лоскутике и немного о бродягах.

Дождь застал мальчонку по имени Лоскутик (именем в общем понимании этого слова и назвать-то нельзя, но иного он не знал, а придумать собственное Лоскутику никогда не приходило в голову) врасплох, в тот миг, когда он, сладко посапывая, преспокойно спал, укутавшись собственным одеялом. Именно собственным, прошу заметить! Подобную роскошь в его кругах не всякий мог позволить. Конечно, Лоскутику не раз и не два предлагали обмен, на худой конец, объединиться – так частенько поступали другие бродяги. Порой под одним одеялом собиралось до четырех человек разом! Папаша Фокус-Покус предлагал в качестве обмена несколько банок тушеных с мясом бобов, давным-давно, естественно, испорченных. Жестяное дно некоторых из них было нещадно погрызено вездесущими крысами, отчего консервы, по заверению старика, не только не утратили какую-либо пищевую ценность, но даже стали куда большим лакомством, нежели были.

– Если крысе приглянулось, то однозначно съедобная вещь, а? – подмигивал он Лоскутику, а сам тянул страшные крючковатые пальцы к его одеяльцу. – Забирай консервы и дай-ка мне эту прелесть. Такое шерстяное и теплое. Наверняка ведь теплое, а?

И вот, когда рука старого фокусника лежит уже на одеяле, и ему ничего не стоит оттянуть его на себя и завладеть – Лоскутику уже и след простыл. Разумеется, вместе с одеялом. В Котле по-другому не выжить, нужно всегда быть начеку.

Котел – не район и даже не улица. Небольшая подворотня в южной части Найт-тауна, там, куда не смеют совать нос бобби. Закон здесь представляло общество Отбросов, членов которого Лоскутик (как и большинство бродяг) никогда не видел и не знал человека, который имел бы с ними дело. Папаша Фокус-Покус как-то обмолвился, что вхож в ряды Отбросов, не это не в счет. Всем известно, что он ужасный брехун. Хуже всего то, что ему приглянулось одеяло Лоскутика, оттого паренек старался держаться от него подальше.

На первый взгляд, Котел представлял из себя узкую щель между брусчаткой и стеной игорного дома. Некогда это был канализационный сток, по причине, неизвестной Лоскутику, отчего-то не выполнявшей своего назначения. Может, самые первые обитатели Котла нарочно его повредили, чтобы здесь поселиться (немножко пролью свет на истину и сообщу, что руководство игорного дома несколько лет назад оборудовало выход в канализацию с другой стороны здания, там, где он требовался более всего; Лоскутик ввиду неосведомленности и юного возраста этого знать не мог).

Несмотря на известную вонь, жилось в Котле неплохо. Лоскутик, во всяком случае, лучшего дома не знал. Единственное, что причиняло ему неудобства, была непогода. Если от ветра его надежно защищало верное одеяльце, с дождем дела обстояли куда хуже. Частенько он просыпался среди ночи промокшим до нитки. Тогда он завидовал Петличке, у которой вместо одеяла была клеенчатая полицейская пелерина с некогда позолоченным, теперь грязно-желтым, воротником. Что ни говори, а от дождя лучшей защиты нет. Иной раз голову мальчика посещала дикая мысль: а не обменяться ли с Петличкой покрывалами? А потом наступала зима, и он радовался, что остался при своем.

На этот раз он проснулся до того, как дождь успел залить его с головой. По правде, это и дождем-то назвать нельзя, скорее мелкой косой рябью, что не мочит, а только раздражает. Впрочем, она была до чертиков холодной, как ее старший товарищ.

Лоскутик огляделся. Он проснулся первым из полудюжины обосновавшихся в подворотне людей. Каждый из бродяг спал, где пришлось: кто-то забрался в широкий ящик из-под специй, коих в достатке в портовой зоне, и плотно задвинул крышку (удача, если раньше там не хранили перец, иначе бедолага ночь напролет будет чихать); Петличка с головой закуталась в свою пелерину, из воротника торчал только ее облупленный, сплошь покрытый оранжевыми крапинками нос; папаша Фокус-Покус спал сидя, уткнувшись носом в драные коленки. Даже во сне его руки беспрестанно двигались, то пытаясь схватить что-то в воздухе, то ощупывая картонку, на которой он теснился. Остальные бродяги беспорядочной однородной массой сгрудились прямо на земле, плотно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться во сне. Такого замечательного одеяла, как у Лоскутика, ни у кого из них не было.

Дождь усилился. Тяжелые холодные капли, что песчинки, саднили кожу. Нужно было перебираться под землю.

Тем и был хорош Котел. Что сверху – подворотня – лишь навершие, крышка своеобразной кастрюльки. Внизу же кипела подземная жизнь. Бродяги сколачивали братства и заселяли канализационные тоннели, те из них, что не были залиты стоками. Папаша Фокус-Покус рассказывал, что некогда все люди жили под землей.

– На поверхности было опасно, – шептал он на ухо Лоскутику одной новогодней ночью. – Не было ни домов, ни брусчатки, ни самого Ларнака. На месте города была ледяная пустошь, что простиралась на многие мили от океана до тех гор, о которых я когда-то рассказывал. И были ледяные великаны. Видел когда-нибудь таких, парень? А вот мне приходилось. Ноги как печные трубы литейного завода, руки как разлапистые ветви лохматых елок, на каждой – минимум по дюжине пальцев! Вздохнет такая громадина, так явится снежная буря, а коль ему вздумается чихнуть, так настоящий ураган, что сметет все живое на пути! Оттого и жили люди под землей. Туда ледяное дыхание и ярость йотунов не проникала. Под Ларнаком сотни и сотни тоннелей, настоящий город, только без солнечного света. Даже мне известны не все входы в те катакомбы, может статься так, что ведут они куда глубже, чем следует знать такому простофиле, как ты. Однажды… о, однажды наступит такая зима, что нам придется вернуться под землю. На сей раз – навеки. Когда придут ледяные великаны, все живое вымрет, и в Ларнаке воцарится вечный холод.

Папаша Фокус-Покус рассказывал только скверные истории. Особенно живописно-жуткими они становились, когда старик напивался самогона собственного производства. Иногда эти истории Лоскутику нравились, но чаще (чем старше он становился, тем чаще) – нет. Все-таки папаша Фокус– Покус старый брехун, положивший глаз на его одеяло.

Лоскутик упаковал свои пожитки в холщовый рюкзачок и туго перевязал бечевкой. Вещей у него было всего-ничего: помимо того, что уже было на нем, одеяло из овечьего пуха, вязаная шапочка, жестяные миска с ложкой и почти не поношенный свитер, который ему удалось заполучить в крайний визит на благотворительную ярмарку. На подобных мероприятиях сердобольные горожане раздают консервированные бобы и ту одежду, которая им была ни к чему, а вот бродягам, несомненно, пригодилась бы. На следующей такой ярмарке Лоскутик рассчитывал разжиться парой крепких башмаков. Те, что он сейчас носил, давно умоляли о починке, все, что мог предложить им паренек – перевязать веревкой в наиболее прохудившихся местах.

Закинув рюкзак за плечо, мальчик огляделся и вновь убедился, что все спят. После подошел к ржавой решетке в основании стены и поднял невидимый до этого момента люк за чугунную ручку. Потайная дверь, едва слышно скрипнув, отворилась, и Лоскутику открылся спуск вниз, в самое сердце Котла. Проход туда дозволялся не всякому. Ни к чему были лишние рты (и лишние носы, поглощающие бесценный воздух). Даже в самые морозные дни под землей было тепло, почему – Лоскутик не знал. Объяснение этому наверняка нашлось бы у папаши Фокуса-Покуса. Тому, к слову, спуск вниз настрого запрещен, что служило веским доказательством того, что на его слова полагаться было нельзя.

Лестница ходила ходуном и страшно скрипела, когда Лоскутик по ней спускался. Некоторые ступени рассыпались в ржавую труху, одно неверное движение – и ты кубарем скатишься вниз. Сильно повезет, если при падении не сломаешь себе лодыжку или какую другую не менее важную часть тела. Лоскутик был прекрасно осведомлен, в каких местах не достает перекладин, оттого спуск дался ему легко.

– Пароль.

Из мрака показалась абсолютно белая рука с тускло горевшей лампой. Может, это просто игра тени и света, но Лоскутик отчего-то был уверен, что охранник был бледен из-за десятилетий безвылазной жизни под землей. Были в Котле те, кто не выбирался наружу никогда, с момента рождения. Умирали, так и не увидев солнца. Лоскутик находил это ужасным, но местные привыкли. Под землей было все, что им нужно: тепло и безопасность. Еду, одежду и прочее для них добывали такие, как Лоскутик.

– Бесхвостая крыса.

В свете масляной лампы показалась желтозубая ухмылка, и привратник посторонился. Проходя мимо, Лоскутик старался глядеть себе под ноги. От улыбки фонарщика ему было не по себе.

Пробираясь по тоннелю, мальчик втягивал голову в плечи, хотя большой необходимости в том не было – строители заботливо расширили его до 6,5 футов в высоту, тогда как в Лоскутике было только 6. Коридор был длинный, с округлыми стенами, сплошь покрытыми плесенью, а кое-где той слизью, без которой не обходится ни одна канализация на свете. Раньше Лоскутик зажимал себе нос – до того жуткий здесь стоял смрад, а потом как-то свыкся. Вонь – не самое худшее, с чем ему приходилось сталкиваться ежедневно.

Коридор уходил немного влево, а затем вправо и резко вниз. Не так круто, как первый спуск, но все равно лучше было старательно глядеть под ноги, потому как каждая скользкая, поросшая многолетним зеленоватым налетом ступенька норовила выскользнуть из-под ног. Там, пару десятков шагов ниже, и начинался Котел.

Сколько таких убежищ по городу Лоскутик не знал. Ему рассказывали об одном таком под рынком Найт-тауна, но сам он там ни разу не бывал. Гулять же по тоннелям было категорически запрещено. Все, что было доступно взгляду – длинный прямой коридор с произраставшими из потолка белесыми, излучавшими слабое свечение кристаллами, да расходившиеся в стороны от центрального прохода небольшие блоки-комнатки, заселенные бродягами. Заправляла здесь всем одноглазая Хильда, и Лоскутик направлялся к ней.

Обитатели Котла спали, что неудивительно: было два часа пополуночи. Лоскутик шагал осторожно, ступая с носка на пятку, чтобы ненароком никого не разбудить. Были и те, кто бодрствовал. Стайка ребятишек одного с Лоскутиком возраста (или чуть старше) сгрудилась у очага в дальнем конце коридора.

– Проснись и пой, мелюзга, – пробасил крепыш в теплом твидовом пальто явно с чужого плеча. Рукава нелепо топорщились на его чересчур широких предплечьях, а верхние пуговицы не застегивались вовсе. Отто – так звали паренька – было почти 15, и он являлся самым старшим в группе. И самым сильным (Лоскутик был выше на целую голову, но это большого значение не имеет, при его-то худобе). – Хильда говорит, я сегодня старший. Значит, я раздаю задания. Отправляйся к ратуше и…

– Хильда просила меня зайти к ней лично, – без тени страха перебил его Лоскутик, хоть и, если говорить начистоту, немного опасался Отто и его скверного нрава.

– Она спит, – квадратная челюсть старшего беспризорника заходила из стороны в сторону, а по краям вздулись желваки. – Велено никого к ней не пускать.

– Лоскутику можно, – встряла пепельноволосая девчушка по имени Ангелика. Она выглядывала из-за спины Отто и сверкала в свете очага крупными серыми, цвета канализационных стен, глазами.

– Я сказал – нельзя, – упорствовал крепыш. Кажется, только Лоскутик обратил внимание на то, как упитанное лицо Отто залило краской. Он, несомненно, хотел отстоять свой авторитет, и Лоскутик вовсе не был бы против, не будь у него прямого распоряжения от Хильды. Если бы не это обстоятельство, он с радостью бы подчинился, но увы. Слово Хильды закон для каждого обитателя Котла, это было хорошо известно и Отто. Каким бы упрямцем он ни был.

– Расступись! – повелел крепыш своей шайке, и тень удовлетворения проскользнула по его широкому лицу – хоть в чем-то он мог воспользоваться дарованной ему властью.

Хильда жила отдельно в роскошном (по подземным меркам) помещении за крепкой, чуть покосившейся дверью. Не всякий мог похвастаться тем, что бывал в комнате Хильды. Сам Лоскутик удостоился такой чести лишь однажды, да и то бывал – громко сказано. Так, украдкой подглядел с порога. Увиденное тогда ему очень понравилось: стены чистые, пусть и местами облупленные; кое-где висели непристойные картинки, при взгляде на которые Лоскутик смущался и принимался старательно изучать великолепный ворсистый ковер, что устилал пол от стенки до стенки. По такому ковру было откровенным кощунством ступать в таких башмаках, как у него, еще более недопустимо – ходить босиком. Кровати одноглазая Хильда предпочитала гамак, что был подвешен к самому потолку на толстые стальные крюки. Гамак – не лучшая постель (во всяком случае, по мнению Лоскутика), но куда удобнее холодной жесткой брусчатки там, на поверхности.

Хильда спала. В помещении стояла кромешная темнота, у мальчика не было ни фонаря, ни спичек, чтобы ее осветить. Он был бы и рад оставить дверь приоткрытой, чтобы хоть что-то видеть, но Хильда не любила, когда кто-то подслушивает ее разговоры. А за порогом нынче столпилась целая толпа беспризорников, которые так и норовили заглянуть внутрь хоть одним глазком. Лоскутику ничего другого не оставалось, как захлопнуть за собой дверь поплотнее и полностью раствориться во мраке.

– Госпожа Хильда?

Отчего-то он говорил шепотом. Имел место быть, вероятно, детский трепет перед неизвестностью, коей темнота, по сути, и является. Никогда не знаешь, что в ней таится, верно? Может, ничего, а может, нечто жуткое, леденящее кровь и невероятно опасное. В этом вся соль – в неведении. Оно дает фантазии разгуляться по полной. Достаточно одного шороха, хруста валежника под ногами, постукивания веточки по окну твоей спальни, и вот ты уже вообразил себе чудовище, от которого будешь улепетывать со всех ног.

Ответом на зов Лоскутика был легкий скрип гамачных веревок. Несомненно, Хильда была в комнате. Спала или просто отдыхала в своей не самой удобной, по мнению мальчика, постели.

– Госпожа Хильда, это Лоскутик, – набравшись смелости, повторил он. Ему было не по себе от густой тишины, что, подобно меду, стекала по стенам и потолку, заполняя собой всю комнату. – Я пришел, как вы и просили – до рассвета. Если хотите, могу вернуться позже.

Слова его повисли в воздухе, а затем бесследно растворились в темноте. Не дождавшись ответа, Лоскутик хотел было уйти и уже схватился за ручку двери, как его остановил хриплый, совсем не похожий на женский, голос:

– Не вздумай ее открывать, парень, если еще намерен попасть ко мне в банду.

Хильда, как можно убедиться, не спала. Если и спала, то уже проснулась. Лоскутик покорно повернулся и уставился в точку, в которой по всем признакам находилась сейчас Хильда.

– Доброй ночи, – неуверенно прошептал он.

– Иди нахрен.

Хильда не в духе, – решил Лоскутик. Хотя ни в каком другом настроении он ее никогда не видел. Быть может, это ее обычное состояние?

Чиркнула спичка. Во мраке она ослепительно засияла, как полярная звезда. Мальчику даже пришлось на миг зажмуриться, чтобы ненароком не ослепнуть. Огонек проплыл по воздуху несколько дюймов и бесследно исчез. Вскоре комнату заполнил смолистый горьковатый запах. Хильда курила опиум, пристрастилась к этому в детстве, в том возрасте, в котором сейчас был сам Лоскутик, с тем лишь отличием, что он опиум не употреблял.

– Почему один?

– Вы приказали явиться одному, – пробормотал паренек, отмахиваясь от одурманивающих от дурманящих паров.

– Хм, верно, – задумчиво протянула Хильда. В момент следующей затяжки лицо ее окутало красное, едва заметное свечение. В стеклянной поверхности небольшого шарика мутно зеленого цвета, вставленного в пустое отверстие, в котором полагалось находиться левому глазу, отразилась одинокая долговязая фигурка Лоскутика. – Значит, слушай. Погоди, часы у тебя есть?

Сперва паренек помотал головой, потом сообразил, что Хильда вряд ли разглядела во мраке его жест и ответил «Нет».

– Лови.

Что-то тяжелое и металлическое плюхнулось на ковер рядом с носками его башмаков. Быстро, пока Хильда не обратила внимание на его оплошность, Лоскутик наклонился и успел обнаружить находку до того, как трубка осветила комнату в следующий раз. По тому, как предмет лежал в руке, мальчик догадался, что это карманные часы. Из тех, что полагалось носить на солидной серебряной цепочке, другой конец который крепится к специальному кармашку на выходном сюртуке. Доставать их полагалось только в те моменты, когда хочется узнать время, но в основном ради того, чтобы покрасоваться перед приятелями. Вот Петличка обзавидуется! А папаша Фокус-Покус непременно захочет обменять их на свои тухлые бобы.

– Не обольщайся, даю только на время, – остудила его восторг Хильда. – Вернешь завтра, когда прибудешь с отчетом. А теперь слушай. На рассвете по Хедлессу промчится экипаж. Ровно в 03:00 он остановится у дверей игорного дома и будет стоять только три минуты. В 03:03 он укатит прочь, но до того времени ты, парень, должен стоять у него на задних подножках. Не бойся извозчика, он человек осведомленный, если и заметит тебя, виду не подаст. В 03:30 экипаж пересечет рынок Найт-тауна и свернет на Джанк-стрит, в швейный район. Там простоит около двадцати минут, тут тебе нужно быть начеку: туда-сюда будут сновать рабочие, нельзя попадаться им на глаза. Уяснил? В 03:50 экипаж отправится дальше и где-то в половине пятого прибудет в порт. Тебе вновь придется схорониться до тех пор, пока тамошние рабочие не выгрузят доставленные ящики и не переправят их на судно. После этого извозчик ненадолго отлучится и вернется с упитанным господином (неприятный тип, должна тебя предупредить, и очень боязливый; боязливые – народ внимательный, не попадись ему на глаза, парень). У него в руках будет небольшой полосатый саквояж, скорее всего пристегнутый цепочкой к его кисти. Извозчик сопроводит толстяка к двери экипажа, и в тот момент, как он поставит ногу на ступеньку, ты должен выскочить из укрытия и сделать все, чтобы толстяк оказался на земле, а саквояж – раскрылся. Насколько я осведомлена, замка на нем нет, а крепления ручек нехитрые. Не пытайся забрать его – цепочка прочная, да и толстяк завопит от боли, чем привлечет ненужное внимание. Извозчик тайно будет оказывать тебе поддержку, но только до тех пор, пока не сбегутся рабочие. Тут-то и останется только что уносить ноги. И тем лучше для тебя, если к тому моменту ты добудешь то, зачем был отправлен.

– Что я должен забрать? – рискнул задать вопрос Лоскутик и сразу осекся – вдруг Хильде не понравится то, что он ее перебил? Тогда точно не видать ему никакого дела, а обещанное место в банде достанется Отто или еще кому другому. Но, к счастью, женщина не обратила внимания на смороженную им глупость. Она взяла небольшую передышку, чтобы что-то отхлебнуть (вряд ли это вода, – решил Лоскутик; что именно он, по понятной причине, разглядеть не мог, лишь почувствовал, как к горькому запаху опиума примешался другой, жженого сахара или патоки) и раздуть тлевший в трубке уголек. Лоскутик завороженно глядел на то, как красное свечение гуляет по ее белому, испещренному морщинами лицу, тонким бесцветным губам и прищуренным глазам: один – голубой – неотрывно глядел на него, словно без труда различал в той кромешной темноте, что царила в помещении; другой, цвета бутылочного стекла и, вероятно, из него же и вырезанный, старательно отражал дурманящий дымок, а с ним словно и все мысли мальчика.

– В саквояже, – медленно начала Хильда после нескольких основательных затяжек. – Будут деньги. Около 200 марок в новеньких, только что отпечатанных купюрах. Банкноты переписаны, не вздумай позариться на них, малыш. Если они будут украдены, каждый котелок (тот же полисмен), каждый торгаш в Найт-тауне будет об этом знать этим же утром. Не бери их для себя, ни уж тем более для меня. Нас интересуют не деньги, а небольшой металлический футляр в форме полумесяца. Будь уверен, его ни с чем не спутать. К футляру прилагается записная книжка, подбитая красным бархатом, если не сумеешь ее добыть – не страшно, но лучше бы собрать весь комплект. Как только искомое имущество будет при тебе – беги без оглядки. Петляй, что косой, меж контейнеров и флигелей, прячься в темных углах или хоронись среди лодок, которых там, в порту, предостаточно. Сделай все, чтобы уйти от погони – а она будет, даже не сомневайся. И твое счастье, если в ней будут участвовать только толстяк и портовые трудяги. Не жди подмоги от извозчика. Как только вещицы будут у тебя, его роль завершится. Не вздумай также потом возвращаться на то место, где остался экипаж – его, стоит тебе уйти от погони, и след простынет. Отправляйся сразу на рынок, иди только по неосвещенным улочкам и в оба глаза гляди по сторонам. Ровно в 06:30 в южной части рынка объявится мой человек. Его ты сможешь опознать по мятой треуголке и повязке на правой руке темно-красного цвета. Увидишь такого, немедленно обратись к нему со следующими словами: «В этом городе светит когда-нибудь чертово солнце?». Он должен ответить» «Только по чертовым праздникам, малыш». Запомни пароль слово-в-слово. Если ответ на твой вопрос будет хоть немного изменен – уноси ноги. Если же человек в треуголке все скажет правильно, передай ему свою добычу и скройся в толпе. С той минуты твоя работа будет выполнена. Буду ждать тебя здесь, в 09:00, с подробным отчетом. Не оплошай, парень. От этого дела зависит, попадешь ты в банду или нет.

Хильда замолчала, и молчание это длилось долго. Лоскутик переминался с ноги на ногу до тех пор, пока не сообразил, что пауза эта была назначена для того, чтобы он мог уточнить детали операции.

– Что касается оплаты… – начал он и прервался, внутренне весь сжавшись – не сочтет ли Хильда его слова откровенной наглостью?

– Какой еще оплаты? – удивилась женщина (чего, собственно, и следовало ожидать). – Разве вступления в мою команду тебе мало? Ну ты наглец, малыш. Знаешь что, а пригласи-ка сюда Отто. Он уж будет куда исполнительней тебя и уже то, что я даю ему поручение, сочтет за щедрую плату.

– Я не для себя! – воскликнул Лоскутик и поразился тому, как громко прозвучал его голос. – Простите, госпожа. Там, наверху, моя младшая сестренка, Петличка. Она болеет, и скоро зима. Если начнется лихорадка, то…

– Она подохнет, – прервала его Хильда, особенно не церемонясь в выражениях. – Здесь живут только члены банды. Твоя сестра – какая от нее мне польза? Тем более от больной. Не зли меня, малыш, разговор окончен. Ты мне нравишься, но не думай, что можешь этим пользоваться. Попробуешь еще раз надавить на жалость – вышвырну вас обоих из Котла. Ступай. Займись порученной работой. Экипаж остановится у игорного дома ровно в 03:00, ни минутой позже. Не прозевай. И да, малец – не заглядывай в ящики. Ничего хорошего это тебе не сулит, поверь. Пошел прочь.