Читать книгу "Завещаю вам жизнь"

Таубе поднял ногу, чтобы повторить удар.

И тогда Роза закричала.

– Нет! – кричала она. – Нет!

– Говори! – заорал Таубе. – Шифр!

– Молчи! – рванулся Петров к жене. – Молчи! Во имя…

Его крепко держали, волокли к двери.

– Говори! – выл Таубе.

Женщина обвисла на руках солдат.

– Жизнь! – вырвалось у нее. – Ему и мне… Жизнь!

– Молчи, Роза!

– Мы подарим вам жизнь! Говори!

– Нет! – оглушительно крикнул Петров. – Нет!

Таубе нагнулся над женщиной.

Внезапно стало тихо.

И в этой тишине Граве услышал шепот женщины: «Чудо профессора Ферамона…»

И страшный стон Петрова, подтвердивший, что его жена не солгала, выдала шифр…

Нет, Граве не любил вспоминать этих сцен. Не любил вспоминать и тот день, когда, убедившись, что Роза Петрова правильно назвала книгу, применяемую для шифровки телеграмм русскими разведчиками, гестапо расстреляло ее и ее мужа. Не любил вспоминать, что даже перед смертью Петров не повернулся к рыдающей, умолявшей простить жене. Поведение этого человека вызвало в майоре Граве животный ужас. Угроза страшной расплаты таилась в несгибаемой воле истерзанного русского разведчика…

Но потом последовал арест выслеженного «Аргуса», захват парижского руководства советской разведки и был, наконец, запеленгован один из берлинских передатчиков… Граве старался забыть брюссельскую трагедию, он радовался удачам. Он знал – удачи опять-таки являлись заслугой абвера, а не господ из службы безопасности, ибо самую тонкую работу проделали люди Граве.

Теперь же их, по сути, пытались устранить от хода расследования, и сладкие слова группенфюрера Зейца призваны были только подсластить пилюлю.

– Руководство службой безопасности находит необходимым и впредь сохранять и усиливать контакт между органами безопасности и абвером, – продолжал между тем Зейц. – Я имею указание информировать вас, господа, о тех подробностях и деталях расследования, которые могут помочь вашей дальнейшей работе. Я уполномочен также предложить координацию действий на ближайшее время с целью быстрейшего выявления всех преступников. Представители абвера примут участие в конкретных акциях, которые мы продумаем. С другой стороны, служба безопасности надеется, что ее люди будут получать все перехваченные вашими радиостанциями телеграммы… Если у вас нет возражений, господа, на этом мы могли бы сегодня закончить.

И группенфюрер поглядел на майора Граве.

Граве поднялся и наклонил голову.

Но едва все встали и стали собирать бумаги, он повернулся к Зейцу:

– Если вы не возражаете, господин группенфюрер, я бы хотел переговорить с вами лично.

Зейц помолчал, и, пока он молчал, все присутствующие оставались на местах.

– Пожалуйста, господин майор, – сказал Зейц.

Дитрих и Ремер, козырнув, вышли первыми. За ними – представители службы безопасности. Тяжелые, толстые двери закрылись.

– Итак? – спросил Зейц. – В чем дело, господин майор?

– Всего несколько слов, господин группенфюрер… Я бы хотел знать, господин группенфюрер, как именно вы представляете дальнейшие контакты? – начал Граве, глядя на руки. – Разрешите, я поясню свою мысль… Вам известно, конечно, что служба абвера имела далеко идущие планы использования захваченных русских шифров и русских радистов. Я имею в виду радиоигру, господин группенфюрер, и выявление с помощью радиоигры тех русских разведчиков, которые могли остаться на свободе…

Зейц потряс рукой, гася спичку:

– Если кто и остался на свободе, господин майор, так это ненадолго. Еще неделька – и мы загребем всех.

– Расследование идет так успешно?

– Да, господин майор. Вы, кажется, кое-что видели в Бельгии?

Глаза у Зейца оставались спокойными, чуть усталыми. Граве отвел взгляд.

– И… все признаются? – спросил он.

– Нет. Не все.

– Генрих Лаубе?

– Это сильный человек, господин майор. Но нам и не нужно, чтобы признавались главари. Достаточно показаний других. Кроме того, у нас есть неоспоримые улики. Суду этого хватит.

– Дело же не только в суде.

– Конечно. Но и в суде. Мы покажем немецкому народу, чего стоят эти твари. Покажем, что все они были продажными скотами, торговавшими родиной за наличные.

– Вам удастся?

– Удается то, чего хочешь, господин майор, и то, что необходимо фюреру…

Граве щелкнул под столом каблуками сапог:

– Поздравляю вас, господин группенфюрер! Можно ли из ваших слов сделать вывод, что все советские разведчики в руках гестапо? Что вы держите в руках хотя бы все нити?

– Полагаю, что да.

– Еще раз поздравляю вас. Кстати, господин группенфюрер… А эта женщина, Инга Штраух? Ее связи тоже выявлены?

– Штраух? – Зейц почесал глаз, сделал вид, будто рассматривает несуществующую соринку. – Ах эта!.. Да. Видимо, это был третьесортный агент. Она только пыталась начать работу.

Граве упорно смотрел в полированную столешницу.

– Значит, она ничего не сказала, господин группенфюрер? И вы не обнаружили ее связей?

Зейц пожал широкими плечами.

– Если бы у Штраух существовали широкие связи – мы бы их выявили, – резковато ответил он. – Наблюдение за Штраух велось давно.

– В ее квартире ничего не найдено?

– Нет.

– Телефонное подслушивание?

– Обычные разговоры.

– Допросы близких и соседей?

– Ничего, господин майор. Уверяю вас, мы свое дело знаем.

Граве наклонил голову в знак глубочайшего уважения к профессиональным способностям собеседника.

– У командования абвера, – сказал Граве, – в частности, у моего шефа, существует другая точка зрения на Штраух. Командование абвера полагает, что в Инге Штраух мы имеем крупного советского разведчика.

Зейц вскинул голову, поднялся, прошелся по кабинету, резко остановился у окна.

– Любопытно! – раздраженно, с насмешкой сказал Зейц. – Можно узнать, из каких фактов командование абвера делает такие выводы?

– Можно, – холодно, сдержанно сказал Граве, поднимая глаза и уже не отводя их. – Из того факта, что против Инги Штраух до сих пор нет никаких улик, господин группенфюрер.

Зейц покачнулся на носках сапог, закинул руки за спину и рассмеялся. Его полная, белая, стянутая воротником мундира шея раздувалась.

– Ну, знаете! – прохохотал Зейц. – Следуя вашей логике, надо признать, что Генрих Лаубе – только подручный у кого-то: ведь против Лаубе у нас десятки улик!

Но Граве не разделил веселья группенфюрера и не смутился.

– Имя Штраух названо в телеграмме, – сказал Граве. – Названо наряду с именем Лаубе. Значит, ее ценили не меньше. А отсутствие улик – лишнее свидетельство тонкой работы и огромного опыта.

– Прекрасно! – сказал Зайц. – Почему же вы не засекли ее радиста?

– Как знать, не засекли ли… – сказал Граве.

– Что-то новое?

– Нет, – признал Граве. – Но вот что любопытно. В июне сорок первого одна из берлинских подпольных станций прекращала работу до января сорок второго. В январе она снова вышла в эфир и работала до мая. Потом опять умолкла… Может быть, это и была рация Штраух?

Зейц опустился в кресло, скрестил руки на животе.

– Где доказательства? – спросил он. – Чем вы это докажете?

Граве покачал головой:

– Эти доказательства можете добыть только вы, господин группенфюрер.

– Каким образом, черт возьми?!

– Вам известно, что делала Инга Штраух в промежутке между июнем и декабрем сорок первого года? – спросил Граве. – Где и как она жила в период с декабря по май? Что делала после?

Группенфюрера раздражал этот дотошный майор, воображавший о себе бог весть что. Но к словам Граве следовало прислушаться, и Зейц понял это.

– Что мне даст знание поступков Штраух? – спросил он как можно спокойнее.

Граве кашлянул, аккуратно вытер губы платком.

– Разведчик, потерявший связь, всегда проявляет признаки беспокойства, – сказал Граве. – Это подтверждено всей практикой разведывательной службы. Вы это знаете, господин группенфюрер.

– Дальше.

– Если рация, замолчавшая в мае, принадлежала Инге Штраух, то в период от июня сорок первого до января сорок второго Инга Штраух должна была делать попытки установить связь. То же самое она должна была делать после мая нынешнего года. В эти периоды ее поведение могло стать необычным. Штраух наверняка утрачивала обычную осторожность.

Зейц поправил пряжку широкого ремня.

– Допустим, – сказал он. – Допустим, что мы выясним какие-то перемены в образе жизни Штраух в названные вами промежутки времени. Но что это добавит к уже известному? Мы же не сомневаемся, что она принадлежала к советским разведчикам?

– Нет, не сомневаемся, – согласился Граве. – Однако, проследив поступки Штраух в это время, узнав, с кем именно она встречалась, мы можем напасть на любопытные следы, господин группенфюрер.

– Боюсь, что не нападем, – с иронией сказал Зейц. – Я уже говорил вам, что ничего подозрительного за Штраух не обнаружено.

– Хорошо, – сказал Граве. – И все же надо подсказать следователю, где можно сбить Штраух. Это первое. А второе… Скажите, господин группенфюрер, нельзя ли узнать, какие лица были арестованы в конце апреля или в начале мая в Берлине? Не имелись ли среди них люди, в какой-либо степени причастные к радиоделу?

– Вы надеетесь таким образом найти радиста Штраух? – усмехнулся Зейц. – По-моему, это наивно, господин майор. Я удовлетворю ваше любопытство, отдам приказ проверить майские аресты. Но если бы тогда схватили хоть одного радиста, все советские разведчики уже давно сидели бы за решеткой или болтались на виселице!

– Справедливо, – сказал Граве. – Но схватить могли не радиста, а просто какое-либо подозрительное лицо, которое в действительности было радистом Штраух.

Зейц шумно вздохнул.

– На нашей работе нетрудно заболеть манией преследования, – сказал он. – Не обижайтесь, господин майор. Происходит такое, что и впрямь с ума сойдешь… У вас все?

– Нет, – сказал Граве. – Я уполномочен передать просьбу командования абвера. Мы просим держать нас в курсе расследования дела Штраух. Со своей стороны, мы готовы оказать следствию всю возможную помощь.

– Хорошо.

– Это не все, господин группенфюрер. Мы просим держать нас в курсе радиоигры, ведущейся от имени «Аргуса» и Лаубе.

– Соответствующее распоряжение уже дано.

– Благодарю. Последнее. Командование абвера предполагает, что Москва сделает попытку забросить к Лаубе и Штраух новых связных. В том случае, конечно, если вы решите временно прекратить работу от имени Генриха Лаубе. По мнению командования абвера, это было бы самым разумным.

– Мы рассмотрим ваше предложение, господин майор.

– Если у Штраух была отдельная рация и если Штраух давно не имеет связи, то связной к арестованной может прибыть в любое время.

– Логично…

– В этом случае, господин группенфюрер, на квартире Штраух нужно иметь не тех людей, которых вы там держите сейчас.

Зейц посмотрел на Граве исподлобья:

– А откуда вам известно, каких людей мы там держим?

– Я лично звонил на квартиру Штраух, – бесстрастно сказал Граве. – Мне ответил грубый мужской голос, заявивший, что разговаривать со Штраух нельзя, и старавшийся узнать, кто звонит.

– Кем же вы назвались? – с досадой спросил Зейц.

– Я просто повесил трубку, – сказал Граве. – Ваши люди ведут себя неуклюже, господин группенфюрер. Их надо оттуда убрать.

– Они вели себя так, как полагалось, – отрезал Зейц. – Но ваши слова настораживают…

– Мы служим одному делу, господин группенфюрер, – сказал Граве, не обращая внимания на тон Зейца. – Командование абвера предлагает провести совместную акцию на квартире Штраух.

– Конкретнее!

Граве придвинул портфель, раскрыл, вынул плотный небольшой конверт.

– Нам кажется, на квартире Штраух следует находиться всего одному человеку, – сказал Граве и протянул конверт группенфюреру. – Вот этой особе. Поглядите, пожалуйста.

Зейц взял конверт. Из конверта на стол выпала фотография молодой, очень красивой женщины. Зейц удивленно приподнял брови.

– Инга Штраух? – спросил он. – И вы предлагаете?…

– Вы ошибаетесь, господин группенфюрер, – сказал Граве. – Это не Инга Штраух. Это сотрудница нашего одиннадцатого отдела фрейлейн Анна Рихтер… Похожа, не правда ли?

Зейц всматривался в фотографию.

– Сходство поразительное! – сказал он.

– На тот случай, если Москва пришлет человека, знающего Штраух в лицо, – сказал Граве.

Глава седьмая

– Продолжайте, подполковник, – сказал генерал.

Васильев, ожидавший, пока генерал закончит телефонный разговор, кашлянул, заглянул в раскрытый блокнот.

– Группа рассмотрела возможные последствия провала «Аргуса», – заговорил Васильев. – Установлено, что радист «Аргуса» попал в гестапо, и известно, что в конце декабря рация «Аргуса» вышла на связь. Она передает явную дезинформацию, хотя гитлеровцы и пытаются сдобрить дезинформацию верными, но устаревшими сведениями. Отсюда вывод – абвер и гестапо получили ключ к брюссельскому шифру. Сейчас конец сентября сорок второго года, товарищ генерал. У немецкой контрразведки имелось девять месяцев для прочтения ранее перехваченных телеграмм брюссельской группы. По сообщению же «Гелы», в этом бюро работают не менее шестисот человек, руководимых опытными офицерами контрразведки. И есть мнение, что гитлеровцы могли прочесть ту телеграмму, где «Аргусу» поручалось установить связь с берлинскими товарищами.

– Это ваше мнение? – спросил генерал.

– Нет, это мнение капитана Алферова, – ответил Васильев, обернувшись в сторону Алферова. – У меня другое мнение: гитлеровцы потонут в огромном количестве телеграмм. Не зная, какая из них важнее, они начнут с самых первых. Стало быть, чтобы добраться до телеграмм от октября месяца, им надо прочесть телеграммы за весь сороковой год и за десять месяцев сорок первого. Таким образом, вероятность быстрого обнаружения телеграммы с берлинскими адресами невелика.

Алферов, сидевший с края стола, пошевелился, и генерал искоса глянул на него. Но Алферов молчал. Васильев же оставался невозмутимым и уверенным.

– Во всяком случае, до последнего времени группа «Гелы» не пострадала, – сказал он. – Длительное молчание «Альфы» если и означает провал, то свидетельствует, что ее провал с октябрьской телеграммой никак не связан. В противном случае, гестапо получило бы не только подлинное имя и адрес «Альфы», но и имя и адрес «Гелы». А группа «Гелы» работает, товарищ генерал! Правда, в телеграмме от пятого сентября «Гела» дал сомнительные сведения. Я имею в виду информацию о новом истребителе-бомбардировщике: небывалая скорость, мощность вооружения и большая маневренность. Мы перепроверили информацию, и она не подтвердилась. «Гела» получил приказ уточнить сведения, ответил, что приказ понял, но потом замолчал. С девятого по пятнадцатое его радист Фриц Винкел в эфире не появлялся. Он вышел на связь только шестнадцатого.

– Объяснил молчание порчей катода, кажется?

– Так точно, товарищ генерал! И это вполне вероятно. А насчет данных об истребителе сообщил, что они не подтвердились.

– Кого указал «Гела» в качестве источника уточненной информации?

– Полковника Зеелова, товарищ генерал.

– Это из отдела новой техники у Геринга?

– Так точно.

– Н-да. Источник сведущий… Продолжайте, продолжайте.

Васильев отложил блокнот.

– Есть обстоятельство, тревожащее капитана Алферова, – сказал он тем же ровным тоном. – Капитан присутствовал на последнем сеансе с Винкелем. Ему показалось, что «почерк» Винкеля не всегда был одинаков.

Генерал посмотрел на Алферова:

– Как понять – «не одинаков», товарищ капитан?

Алферов встал.

– Радист обратил внимание на отклонения от обычной манеры Винкеля, – сказал Алферов. – Он сказал буквально следующее: – Чего-то сегодня сбивается корреспондент. То частит, то медлит.

– Частит и медлит?… Так. И что же вы думаете по этому поводу?

Алферов облизал сухие губы:

– Разрешите подробнее, товарищ генерал?

– Пожалуйста.

Алферов помедлил, собираясь с мыслями.

– О существовании группы «Гелы» знали только «Аргус» и шифровальщица бельгийской группы, – начал он. – «Аргус» исчез. Видимо, попал в западню и арестован. Однако не в интересах «Аргуса» рассказывать гестапо больше того, о чем его спросят. Значит, если гестапо не догадывалось о существовании групп «Гелы» и «Альфы», то «Аргус» о них и не сказал. Но гестапо могло не только догадываться. Оно могло бы и узнать о берлинских товарищах. И сказать о них могла шифровальщица, раскрывшая гестапо ключ к нашей переписке.

– Совершенно верно! – поддержал Васильев. – Но она не сказала.

– Да, – наклонил голову Алферов. – Она не сказала. Иначе группа «Гелы» перестала бы существовать еще прошлой зимой. Между прочим, это свидетельствует, что и ключ к переписке у Розы вырвали только под пытками. А поскольку считали, что получили главное и лечить Розу считали излишней роскошью, то ее либо расстреляли, либо дали ей умереть без медицинской помощи.

– Могли и в живых оставить, – бросил Васильев. – В качестве платы за предательство, так сказать.

– Это несущественно для дела, – сказал Алферов. – Факт остается фактом. Всю зиму, всю весну и все лето группа «Гелы» работала безупречно. По сведениям самого «Гелы», гестапо продолжало охотиться за Винкелем, пыталось засечь его рацию. Зачем бы немецкой контрразведке делать это, если она имеет имена и адреса берлинских разведчиков?

– Все правильно! – сказал Васильев. – Сомнений в группе «Гелы» нет, товарищ генерал. Все сведения «Гелы» точны и совпадают со сведениями других групп. Здесь чисто!

– Слушаю вас, капитан, – сказал генерал.

– Сведения «Гелы» были точны до телеграммы от пятого сентября, товарищ генерал! – возражая Васильеву, сказал Алферов. – Пятого числа «Гела» впервые дал неверную информацию. Я подчеркиваю это – впервые! «Гела» всегда был крайне осторожен в сообщении тех или иных данных. Он всегда сам перепроверял полученную информацию, пользуясь разными источниками. А здесь ошибся.

– Слишком ценными представлялись сведения. И источник был уникальный! – возразил Васильев. – Представитель фирмы «Мессершмитт»!

– Допустим, – согласился Алферов. – Но эта ошибка, основанная на внезапном появлении «уникального» информатора, а затем внезапная порча катода и внезапное изменение почерка Винкеля меня настораживают, товарищ генерал.

– Не исключаете возможности провала? – спросил генерал.

– Да. Не исключаю, – твердо сказал Алферов.

Генерал поднялся из-за стола. Он был высок, широк в кости, полноват. Закинув руки за спину, прошагал до окна, круто обернулся. Вскинул крупную подстриженную бобриком голову. Большие голубые глаза прищурились.

– Когда, по-вашему, произошел провал, капитан?

Алферов ждал этого вопроса.

– В первых числах сентября, товарищ генерал.

– Излагайте вашу версию.

– Слушаюсь, – сказал Алферов. – В конце августа или немного раньше гестапо и абвер вышли на группу «Гела», то есть раскрыли Генриха Лаубе… Произойти это могло либо в результате прочтения нашей телеграммы «Аргусу», либо в результате захвата рации Винкеля и самого Винкеля. В последнем случае провалена только группа Лаубе. В первом же – и его группа, и группа «Альфы»… Дальше. К пятому числу фашистской контрразведке удается изолировать Винкеля и Лаубе. От их имени нам передают телеграмму о новом типе бомбардировщика-истребителя.

Информация, конечно, ложная. Получив наше требование перепроверить данные, в фашистской контрразведке догадываются, что пересолили, и сообщают об ошибке. Затем наступает трудно объяснимый перерыв в связи. Полагаю, что Винкель мог отказаться работать дальше и его подвергли обычным в таких случаях процедурам. Радист или погиб, или, не выдержав пыток, снова стал работать на врага. Этим и объясняется необычный почерк Винкеля. А может быть, радист дает понять, что с ним произошло нечто плохое, пытается внушить мысль, что его информации доверять нельзя… Конечно, не исключено, что на волне Винкеля «стучит» фашистский радист, а самого Винкеля нет в живых… Так я думаю, товарищ генерал.

Генерал молчал.

Он был опытен. В рассуждениях капитана Алферова присутствовала железная логика. Странные происшествия с «Гелой» не могли не настораживать. Что-то в Берлине происходило. Но что?

Генералу больше чем кому-либо хотелось, чтобы все опасения оказались ложными, но он меньше всех других имел прав на самообольщение. Как, впрочем, и на боязнь.

– Значит, в конце августа… – медленно сказал генерал. – Так. Но зачем немецкой контрразведке, заполучив шифр и радиста, заставив Винкеля однажды выйти на связь с ложной информацией, устраивать перерыв в радиоигре?… Вы говорите – Винкель мог одуматься и отказаться от участия в дезинформации Центра. Допускаю! Однако слишком длительное молчание при начатой радиоигре – не в интересах господ из абвера или гестапо, а молчание Винкеля длилось целую неделю! Как по-вашему, капитан, немецкие контрразведчики не догадывались, что перерыв в связи, наступающий сразу же за дезинформацией, насторожит нас с вами?

– Полагаю, что догадывались, – сказал Алферов. – Но если они хотели, чтобы работал сам Винкель, хотели сохранить почерк Винкеля…

– Цена больно дорога! – возразил генерал. – Поставьте-ка себя на место Канариса или этого типа, Шелленберга. Допустили бы вы, чтобы у противника зародилась хоть тень подозрения? Нет, конечно. Стало быть, и перерыва в связи не допустили бы. В немецкой службе радиоподслушивания против группы «Гелы» наверняка работала специальная команда. Люди из этой команды вполне могли изучить манеру работы Винкеля и научиться более или менее удачно воспроизводить ее. Поэтому, арестовав Винкеля, ему немедленно подыскали бы дублера… Что, наши радисты не заметили никаких отклонений в почерке Винкеля пятого сентября?

– Я спрашивал их, товарищ генерал. Не заметили.

– Странно… Очень странно! – сказал генерал и задумался, опустив голову.

Васильев пригладил пробор.

– Разрешите два слова, товарищ генерал? – спросил он.

– Да, пожалуйста.

– Я понимаю и разделяю тревогу капитана Алферова, – сказал Васильев, волнуясь чуть больше обычного. – Но думаю, что он сгущает краски. Я верю, что группа Лаубе цела. Единственное, что необходимо, конечно, так это особая осторожность по отношению к получаемой от «Гелы» информации, пока мы не убедимся в неосновательности своих подозрений.

– Это само собой! – согласился генерал. – Теперь к информации «Гелы» нужен другой подход…

В голосе его невольно прозвучала досада.

– Наблюдайте за почерком Винкеля, – приказал генерал. – Все телеграммы, направляемые «Геле», показывать мне. В них не должно проскользнуть сомнение. Ясно?

– Так точно! – сказал Васильев.

– Что-то здесь не так, – сказал генерал. – Из ваших рассуждениях, капитан, – не обижайтесь! – тоже чего-то недостает. Не могу догадаться – чего, но чувствую… Это не мистика, понимаете, а простое чутье… Подумать надо. Крепко подумать. Со всех сторон дело рассмотреть.

– Вы не допускаете возможности провала «Гелы», товарищ генерал? – напрямик спросил Алферов. Это получилось грубовато. Генерал открыто посмотрел на Алферова.

– Ваша версия, капитан, позволяет предположить, что в службе безопасности противника сидят люди, не соответствующие должности, – сказал генерал. – Но мы-то с вами знаем, кто там сидит! В контрразведке они собаку съели. Вот почему я не могу сейчас встать на вашу точку зрения. Вот почему допускаю и то, что группа «Гелы» могла уцелеть.

– Ясно, – сказал Алферов. – Вы допускаете обе возможности.

– Совершенно правильно, – сказал генерал. – И вам при дальнейших раздумьях надлежит также исходить из этих двух возможностей. И подполковнику Васильеву, и вам. Давайте выждем и подумаем. Согласны?…

Алферов проснулся в пятом часу утра.

Глубокий сон освежил, но вчерашняя тревога оставалась по-прежнему неуемно сильной и сразу прогнала остатки дремы.

Он не вставал, чтобы не разбудить детей и жену, только повернулся на правый бок и осторожно поправил подушку.

Лежал и смотрел в предрассветный дождливый сумрак, неуверенно, на ощупь вступавший в комнату.

Вчерашнему разговору с генералом предшествовала целая неделя раздумий, сопоставления фактов, придирчивого анализа собственных выводов. Высказывая мнение о провале группы «Гелы», Алферов руководствовался отнюдь не желанием перестраховаться, а логикой самих событий, своим долголетним опытом работы в разведке.

Он и сейчас был убежден, что с группой «Гелы» неблагополучно.

Однако замечание генерала о немецких контрразведчиках имело глубокий смысл. В самом деле, эти матерые волки вряд ли могли, арестовав «Гелу», поступать так, как они поступили, судя по неуклюжей дезинформации и истории с нарушением связи.

Что-то здесь не сходилось. Чего-то здесь Алферов недопонимал. А понять следовало абсолютно все.

Он лежал и глядел в дождливый сумрак. Вновь и вновь восстанавливал в памяти последовательность происходившего с «Альфой» и «Гелой».

Думал о судьбе «Аргуса». Сопоставлял различные варианты возможных действий разведчиков и фашистской контрразведки.

И не находил ошибки в своих выводах.

Зазвенел будильник, поставленный на 7.30.

Катя села, поправляя рассыпавшиеся волосы. Думая, что муж еще спит, спрыгнула с тахты, остановила будильник. Зябко передернула плечиками, стала будить Танюшку.

Наверху кто-то ходил.

За стеной включили радио. По интонациям левитановского голоса Алферов догадался, что передают сводку Информбюро.

Танюшка побежала умываться. В ванной шумно заплескалась вода.

«В чем же мой просчет? – думал Алферов. – В чем?»

Катя подошла к тахте, присела, положила руку ему на лоб.

Он открыл глаза.

– Давно не спишь? – спросила Катя.

Свою ошибку Алферов понял шесть дней спустя. К этому времени еще ничего не определили: работает ли на волне Винкеля из Берлина сам Винкель или его фашистский дублер? Получаемая за подписью «Гела» информация оказывалась не очень интересной, запоздалой, но и особых сомнений вызывать не могла. Васильев, читая телеграммы, пожимал плечами.

– Всяко бывает… – неопределенно произносил он.

Васильев, видимо, тоже напряженно думал о группе «Гелы», уже не повторял на каждом шагу, что оснований для беспокойства не существует.

Генерал вычеркивал из телеграмм, направляемых «Геле», каждое лишнее слово.

Доклады о работе с «Гелой» выслушивал каждый день, но о своем решении не говорил.

А Алферов догадался об ошибке как бы внезапно. Заглянул работник смежного отдела, попросил спички, пожаловался, что сильно устал.

– Не прибедняйся, – сказал Алферов. – Говорят, вы здорово поработали.

– Служим Советскому Союзу! – хитро подмигнул сосед и улыбнулся довольной улыбкой.

Прикурив, он ушел, а Алферов подумал, что сосед, занимавшийся дезинформацией гитлеровцев, выглядит, несмотря на усталость, счастливым.

И замер, глядя на закрывшуюся дверь…

Васильева на месте не было.

Алферов позвонил адъютанту генерала.

Генерал собирался уезжать.

– Очень срочно! – взмолился Алферов. – Скажи, что очень срочно!

Целую минуту он томился возле телефона, пока не услышал сдержанный голос адъютанта.

– Можете зайти, – сказал адъютант. Алферов почти бежал.

Генерал ждал в шинели. Поднял брови.

– Товарищ генерал! – сказал Алферов. – Разрешите доложить…

– Новости? – спросил генерал.

– Нет. Относительно ошибки с «Гелой». Товарищ генерал, я, кажется, понял! Пятого сентября дезинформацию дал именно «Гела». Понимаете, сам «Гела», товарищ генерал! И передал ее Винкель. Не кто иной, как сам Винкель!

Генерал стоял и смотрел на Алферова.

Расстегнул шинель, снял, повесил на вешалку.

Вернулся к столу. Нажал кнопку звонка.

– В школу поеду через час, – сказал генерал адъютанту. – Машину не отпускать. А ко мне Васильева. Немедленно.

Дождался, пока адъютант вышел, обернулся к Алферову:

– Садись…