Текст книги "На алтарь Победы. Воевали, верили, победили"
![](/books_files/covers/thumbs_240/na-altar-pobedy-voevali-verili-pobedili-104292.jpg)
Автор книги: Владимир Зоберн
Жанр: Религия: прочее, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Вопрос о том, как быть полезными своей стране, нас очень сильно волновал. И как оказалось, это не было пустым сотрясанием воздуха.
Война началась в ту ночь, когда мы праздновали выпускной вечер. Мы гуляли по Москве и радовались всему: друг другу, собственной молодости и невинным безобразиям, которые делали наши мальчишки, забирающиеся на клумбы, чтобы нарвать для нас букеты. Я даже помню маршруты, по которым мы ходили тогда.
В воскресенье мы должны были пойти в парк Горького кататься на лодках. Но мама сказала: «Надо готовиться в институт, а не кататься на лодках! Погуляли сегодня ночь – достаточно, садитесь и занимайтесь!» Я поступала в Московский институт философии, литературы и истории…
А в понедельник утром мы уже все были в райкоме комсомола: пришли записываться, чтобы идти на фронт.
Меня тогда не взяли – как активную комсомолку, сразу послали в бригаду содействия милиции. Сначала было несложно: мы ходили по Москве, по определенному маршруту, всю ночь и следили, чтобы нигде в окнах не зажигали свет, следили за светомаскировкой. Потом стало тяжелее – мы участвовали в разборке разбитых домов, в спасении тех людей, которые там остались.
А когда начались бомбежки, москвичи стали дежурить еще и на крышах. Начальником пожарной команды, с которой приходилось дежурить мне, был Григорий Маркович Ярон, знаменитый артист оперетты, невероятно веселый человек, выдумщик.
Нужно было следить, чтобы на чердаках всегда было достаточное количество воды и песка. Во время дежурств мы огромными такими щипцами ловили «зажигалки», швыряли в воду или в песок, предотвращая пожар. Я жила на Садовой-Карет-ной улице, а напротив нас был авиационный завод, где выпускали не сами самолеты, а какие-то детали моторов. Немцы это очень хорошо знали, поэтому бомбили бесконечно. Слава Богу, ни в этот дом, ни в наш они не попали, но повсюду в округе в домах были выбиты стекла и двери.
И вот, под аккомпанемент бомбежек, между тушением «зажигалок» у нас на чердаке разворачивалось веселое театрализованное представление. Григорий Маркович нас всячески развлекал, исполнял какие-то отрывки из своих ролей, иногда просто импровизировал.
В 1941-м году нас возили строить противотанковые рвы – сначала под Вязьмой, потом уже буквально на границе Химок. Оттуда нас отвели заранее. Мы сами убежали, увидев вдалеке идущие на нас немецкие танки.
На фронт на электричке
Но все же я не оставляла надежды пойти на фронт, думая, что там смогу принести больше пользы.
Дважды я пыталась попасть туда обманом, хотя никогда не была заядлой авантюристкой. Иногда думала, что если бы у меня папа был жив, – он умер до войны, – то он, наверное, отговорил бы меня от этого шага.
Первый раз я, уже студентка, отправилась на фронт вместе с приятельницей Лидой Акимовой – дочкой министра легкой промышленности. Маме я ничего не сказала, только оставила записку: «Мама, ты меня не ищи и не волнуйся! Я ушла на фронт!». Эту записочку мама потом долго хранила…
Мы знали, что военные части расположены в районе Наро-Фоминска, поэтому сели в электричку и поехали. Причем я поехала в своем выпускном, голубом батистовом платьице.
В Наро-Фоминске мы, будучи на самом деле умными и умеющими ориентироваться девушками, у каждого прохожего спрашивали: «А где здесь штаб?». Некоторые на нас смотрели с удивлением, некоторые говорили: «В милицию вас надо, а не в штаб». Но в конце концов, штаб мы нашли.
В это время как раз уже начинался разговор о том, что нужно мужчин, способных к строевой службе, освобождать от всевозможных секретарских обязанностей…
В общем, нас решили зачислить в часть. Однако мою подругу, Лиду, родители начали искать: у отца-министра были для этого возможности.
Так что мы не успели почувствовать себя военными: дня через два-три на территорию части въехал черный лимузин. Из него вышел гражданин в штатском, сразу прошел к командиру и сказал, что по поручению министра такого-то он приехал забрать его дочь, сбежавшую из дома. Поскольку мы сбегали вместе, то обратно нас забирали тоже вместе.
Нас посадили в машину и с позором привезли в Москву. Причем сразу – к ним в дом. Когда прислуга открыла дверь, мы сразу услышали голос мамы Лиды: «Немедленно в ванну! Пусть они там вшей своих фронтовых оставят! Только после этого веди их в комнату».
Нас загнали в ванную, заставили хорошо вымыться и пригласили к столу, накрытому всякими яствами. Через два часа я была уже у мамы.
Мне было стыдно людям в глаза смотреть! Через несколько дней мы с другой подругой пошли уже официально записываться в добровольцы.
Медицинское обследование я не прошла по состоянию сердца, а у нее окулист нашел какие-то проблемы. Мы не растерялись, заметили, что Фотографии на учетных карточках нет. На следующий день поменялись. Она пошла к другому терапевту вместо меня, а я к – другому окулисту. В итоге мы оказались обе «годны».
Нас отправили на Западный фронт, в штаб около Клина. Меня распределили туда, где готовили секретарей военной прокуратуры и секретарей военного трибунала.
Из этого штаба я совершила еще одно бегство, хотя условия жизни у нас по военным меркам и по сравнению с голодной Москвой были хорошие. Занимались мы очень серьезно и много.
Были там два момента, которые мне не очень нравились. Но если одно я все-таки приняла, то другое раздражало меня крайне.
Первое обстоятельство, которое я принимала, – наличие штабного магазина. Там было там купить то, что хочешь, но денег у нас особенно не было. Однако были мы довольно-таки молодыми и интересными девицами, и знакомые офицеры закармливали нас шоколадом и вкусным печеньем «Суворовское», которое я до сих пор помню и которого больше нигде не видела.
А второе обстоятельство – обязательно два часа отдыха днем, когда надо было лежать, лучше спать. Во всяком случае ходить было нельзя.
Эта санаторная обстановка доводила меня до бешенства, я не хотела ей подчиняться и все время нарушала режим. Кончилось все тем, что я сбежала из штаба непосредственно в дивизию.
Прокурор дивизии Шарандин оказался потрясающе добрым и человечным! Он любил свою семью, жену, четверых детей. Они забрасывали его письмами и хотели узнать, как и чем живет он. А он – писать не любил, да и некогда было. Я оказалась в роли его добровольного «писаря». Сначала – под его диктовку писала, а потом иногда и сама, подписываясь «Нина». В его семье уже знали, кто такая Нина.
Тогда были совсем другие люди! Вот этот немолодой уже человек, обремененный семьей, когда ездил в штаб, где мог что-то купить в магазине, конечно, не забывал и про меня. Причем, как отец взрослых дочерей, он понимал, что нужно девушке и чего она в дивизии ну никак не найдет.
А я заслужила это только своими письмами: никаких поблажек он мне в работе не давал! Никакой фамильярности, никаких отношений, выходящих за пределы служебных!
Встреча с войной
Войну я увидела через несколько дней после того, как попала в дивизию. Естественно, такие маленькие подразделения, как прокуратура, – это все штаб. Это так называемый «второй эшелон». Нас отделяло от передовой 2-3 километра, не больше. Боев мы не видели, только слышали. Штабы тоже обстреливались, только, понятное дело, не так интенсивно.
Первый раз ужас войны я испытала, когда линия фронта ушла вперед и «второй эшелон» передвинулся туда, где недавно был «первый».
Я увидела какую-то непонятную яму, заполненную водой, в которой плавали трупы – и немецких, и наших солдат. Для девицы, которая никогда в жизни еще и смерти не видела – кроме смерти отца, но там, конечно, все было по-другому, – это было очень страшное впечатление. Я закричала и куда-то побежала от этого места. На ходу повторяла: «Там же люди, может быть, среди них есть живые? Надо им помочь!». Но мне объяснили, что здесь уже ничем не поможешь. Позже мне объяснили, что яма – это воронка фугасной бомбы, в которой уже успела скопиться вода…
Во второй раз я подобный ужас испытала, когда меня послали по какому-то заданию. Поскольку у меня, секретаря прокуратуры, не так много было обязанностей – бумажки привести в порядок, и все, – меня часто отправляли, когда надо было в штаб пойти, отнести какое-то донесение. Вот однажды я шла через лес и увидела девушку, повешенную на ветке большого дерева. Тогда у меня появилась прядь седых волос.
Но у войны было и другое лицо. Как-то я вновь оказалась в лесу, но уже не одна, а с «ездовым» – немолодым солдатом, чуть ли не единственным на всю нашу прокуратуру. Когда меня куда-нибудь далеко посылали, он обычно меня сопровождал.
И вот мы с ним в лесу заблудились, пытаясь отыскать штаб. Вдруг нам навстречу – два офицера.
Встретившиеся нам офицеры были оба высокие, красивые, один совсем молодой, другой среднего возраста. Понимая, что передо мной офицеры и они должны знать, где штаб, я спросила: «А как нам ближе пройти в штаб?». Тот, который постарше, посмотрел на меня с некоторым удивлением, не понимая, что здесь происходит такое, а более молодой военный стал кричать: «Какой штаб?!» Я назвала армию, штаб которой ищу. «А пароль?», – спрашивает строгий молодой. Пароля я не знала, понадеявшись на «ездового», а он – на меня, кстати, уже носившую офицерское звание.
Если бы в то время люди были как большинство сегодня, произошла бы катастрофа, потому что молодой офицер задавал и задавал мне вопросы, ответов на которые я не знала. Но старший офицер очень спокойно произнес: «Подожди-подожди, давай разберемся. Как это ты не знаешь пароля? Откуда ты идешь?» Я рассказала, что у меня было задание, что я несу документы. Разобравшись в ситуации, он сказал молодому: «Вместо того чтобы отчитывать, проводи их до штаба!»
Позднее я узнала, что это был Константин Константинович Рокоссовский с адъютантом. Он приехал в армию с проверкой и вот, сразу наткнулся на то, что военнослужащие не знают правил выхода с территории. А я потом очень долго гордилась тем, что знакома с командующим фронта.
Сахар на фронте…
Я не знаю, принесла ли я пользу на фронте или нет, но все же надеюсь, что принесла – в той мере, в какой давала мне возможность моя должность и мои способности, и в том числе тем, что честно и грамотно писала протоколы. Может быть, даже не только честно, но пытаясь поставить какие-то акценты. Когда речь шла о каком-нибудь мальчике или старослужащем, который прострелил себе палец, потому что боялся, те обстоятельства, о которых он рассказывал на суде, стараясь себя оправдать, я как-то усиливала. Мне очень их было жалко. А когда писала о разных ворюгах, то акценты расставляла, наверное, по-другому.
Но ворюг вылавливали с трудом, ведь это всегда были офицеры со званиями – те, кто имел возможность воровать по-крупному. Повар, который варил овсяную кашу, может быть, и мог положить в огромную кухню не десять килограмм овсянки, а девять, утаив килограмм. Но что он мог сделать с этим килограммом? Только себе сварить или своему подразделению, отправить же он никуда не мог. А вот эти интенданты, хозяйственники – они могли сотнями килограммов воровать сахарный песок. Мы никогда не видели сахар на фронте, а он, оказывается, поставлялся в немалых количествах. Но дел этих хозяйственников было меньше, потому что у многих была «крыша». Потом, у них всегда находились какие-то поручители, защитники, у них были адвокаты. У бедных самострельщиков, конечно, никаких адвокатов не было, никто их не защищал.
И потому я, как и мои коллеги, всячески, в меру сил, старались смягчить участь этих бедолаг.
Дети оккупации
Вспоминаю 1943-й год, когда Сталинград уже был отбит и вообще настроение было бодрое, хотя все было непросто. Мы стояли в каком-то месте, сейчас затрудняюсь точно сказать – там, где Россия соприкасалась с Украиной.
И вот был приказ, чтобы в этих местах, которые долго находились в оккупации, в проходящих туда подразделениях были выделены люди из офицерского состава для того, чтобы собирать сирот и о них заботиться. Когда прокурору передали этот приказ, он сказал: «С детьми возиться тебе». Ведь я была единственной девушкой среди военных.
И вот ко мне стали приводить детей, в основном малышей от 3-4 до 10 лет (подростков было мало). Все изъязвленные, голодные, чумазые, грязные, жалкие… Штаб у нас располагался даже не в землянке, а в какой-то маленькой сараюшке, сделанной, по-моему, из ящиков. Что-то такое шаткое, падающее. В общем, места, где можно было бы принять этих детей, приютить, обработать по-настоящему, не было. В этих условиях их все равно надо было срочно лечить, срочно кормить и превращать в людей, потому что это были маленькие зверушки – брошенные, никому не нужные, несчастные.
Первое, что я сделала – попросила своих товарищей наносить воды, мы соорудили что-то наподобие «ванны», и я принялась старательно отмывать ребятишек. И вдруг появлялась очень симпатичная детская мордашка с серьезными умненькими глазками.
Василий, тот самый наш «ездовой» – на фронте мне почему-то часто встречались именно Василии, – срочно принялся варить овсянку из сухого пайка, не ждал, пока придет полевая кухня. Когда мы кормили детей, вокруг собрались все мужчины и переживали: «Только много не давай – им нельзя много, это может быть опасно! Они должны постепенно приучиться к еде!»
![](i_027.jpg)
Вспоминаю 1943-й… Сталинград уже был отбит
Мне как-то удалось быстро привязать их к себе. Пока их не перевезли через линию фронта глубоко в тыл, они ходили за мной хвостиком.
С тех пор я всем сердцем прикипела к детям – и всю жизнь работала с детьми, с молодежью.
Встали! Сели!
К этой категории детей меня судьба привела еще раз, когда я уже была в Москве и училась на искусствоведа. Это было, по-моему, в начале 1946 года, когда в Москву начали привозить эшелоны осиротевших детей, которые были в оккупации, и распределять по разным учебным заведениям, в основном – по ремесленным училищам.
Но сначала всех проверяли на способности в изобразительном искусстве и в рукоделии, а также – в музыке. Способных отправляли в соответствующие заведения.
Художественно одаренных подростков определили в училище, где их собирались учить художественному делу. Там было отделение стекла, отделение дерева и третье, по-моему, металла.
Был приказ, согласно которому этих учеников нужно было обеспечить самыми высококвалифицированными преподавателями. Там стали работать очень сильные художники, а читать историю искусств прислали двух дам – кандидатов искусствоведения из Пушкинского музея, которые преподавали и у нас в университете. Это были аристократические дамы, у которых мы, студенты, учились не только предмету, но манерам поведения, – но они не смогли найти с трудными, внутренне искалеченными войной подростками, общий язык. Они уходили с каждого урока в ужасе и отчаянии.
И вот однажды меня, за плечами которой был фронт и рождение ребенка, вызвали в кабинет к ректору. Я вошла, замирая от страха, и кроме ректора, увидела незнакомого мне пожилого интеллигентного мужчину. «Владимир Иванович, вот кандидат, которого мы вам рекомендуем, – сказал ректор. – Она студентка первого курса, но справится с задачей. Я бы хотел, чтобы вы сейчас с ней отдельно поговорили».
Владимир Иванович оказался завучем того самого художественно– ремесленного училища. Он мне говорит: «Ваша комсомольская организация очень рекомендует вас к нам на работу преподавателем истории искусств. Я понимаю, что вы только начинаете учиться, но, может быть, вы, молодой человек, сможете найти подход к ребятам? Давайте попробуем». «Пробовать» нужно было на следующий день.
Я потом долго не могла понять, почему именно меня вызвали: на курсе со мной учились ребята гораздо более способные, – например, вернувшийся с фронта Дима Сарабьянов.
Домой я пришла вся в слезах. Услышав причину моего расстройства и сомнений, мама воскликнула: «Ты сомневаешься идти в училище, где собраны дети, вернувшиеся фактически с фронта? Какое ты имеешь право от этого отказываться?!» На мои переживания, что я не умею говорить и не знаю, что говорить, мама ответила: «Все можно преодолеть. Кроме того, что ты умеешь или не умеешь, хочешь или не хочешь – есть долг!»
Мама заставила меня написать конспект, потом выучить его. Я решила рассказать, чем ценно искусство, почему оно-таки интересно. Когда я утром встала, на столе лежали мои медали – «За оборону Москвы» и «За победу над фашистской Германией». Мама велела обязательно приколоть их к платью: «Они тебе помогут найти общий язык с этими детьми».
Я пришла в училище, где как раз прозвенел звонок на урок. Владимир Иванович посадил меня у себя в кабинете и сказал: «Никуда не выходите, у нас в училище может быть все что угодно, пока вас не примут дети! Я сейчас пойду в свой класс, дам задание и через десять минут приду за вами». Его слова бодрости мне точно не прибавили.
В здании было тихо: все занимались. Только откуда-то несся ужасающий шум, крик, грохот. Я не могла себе представить ничего подобного в учебном заведении, тем более когда идет урок.
Движимая сама не знаю чем, я пошла по направлению этого шума, и оказалась у одного из классов. Решительно открыла дверь и … ничего толком не увидела, только какие-то горы в тумане и мечущиеся между ними тени.
«Всем встать, остановитесь!» – крикнула я командирским тоном, хотя никогда не была командиром ни по сути, ни по своей военной должности. Тени остановились, туман рассеялся, и оказалось, что горы – это парты, поставленные друг на друга, около которых дети играют в футбол тряпками, которыми стирают мел.
Следующим моим приказом было расставить парты по местам. Ребята подчинились. Уже менее командным тоном я попросила всех занять свои места. Но садились они с грохотом, демонстративно. Тут, я думаю, проснулся во мне педагогический дар, потому что я вновь командным тоном сказала: «Встать!» Они встали с грохотом, постояли с минуту, я приказала: «Тихо сесть!» Кто-то сел тихо, кто-то продолжал грохотать. В этот день мне мои выученные конспекты совершенно не понадобились, я весь урок заставляла учеников вставать и садиться. В конце концов я добилась того, что хотела, уже ребята в классе начали говорить тем, кто упорно не хотел подчиниться: «Перестаньте наконец, сядьте!» В классе наступила тишина, я увидела устремленные на меня глаза и успела сказать до звонка на перемену: «Мы с вами будем заниматься очень важным и интересным и очень красивым делом. Красоту я вам покажу в следующий раз».
Так началась моя педагогическая деятельность, которую я после этого уже не прекращала.
Глава 11. Что дедушка рассказывал о войне
Письмо подруге о вере, надежде, любви и Промысле Божием
Воззови ко Мне – и Я отвечу тебе, покажу тебе великое и недоступное, чего ты не знаешь.
Иер. 33:3
Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам.
Мф. 7:7
Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, просите, и будет вам.
Ин. 15:7
И будет, прежде нежели они воззовут, Я отвечу; они еще будут говорить, и Я уже услышу.
Ис. 65:24
Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них.
Мф. 18:19-20
![](i_028.jpg)
Ты сомневаешься, слышит ли Господь твои мольбы, и теряешь надежду? Укрепись в вере: Господь слышит нас. Но часто бывает так, что должны пройти годы, прежде чем мы обретаем чаемое. Вот послушай, что я расскажу тебе.
Моя бабушка вышла замуж совсем юной за человека, который был намного старше нее, лишь по одной причине – потому что они были одной веры и национальности.
С матерью и сестрой после голода и гибели почти всех родных она оказалась в Азербайджане – и осталась в этом гостеприимном краю. Замужество, рождение первенца… Казалось, жизнь стала постепенно налаживаться. Но пришла война, а с ней опять и беды: боль разлуки с мужем, страдания и жгучее чувство ожидания.
Тяжки были новые испытания, но ведь именно они и вырабатывают в верующем человеке потребность непрестанно молиться, иначе потеряешь надежду, а с ней и всякую веру. Эта молитва и есть живое общение с Живым Богом, особенно тогда, когда всякая почва уходит из-под ног. Писание точно говорит о таком состоянии: «Объяли меня волны смерти, и потоки беззакония устрашили меня; цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. Но в тесноте м,оей я призвал Господа и к Богу моему воззвал, и Он услышал из чертога Своего голос мой, и вопль мой дошел, до слуха Его» (2 Цар. 22:5-7).
Но слушай дальше. Шло время и приносило события, данные Промыслом Божиим к воспитанию души человеческой для Царствия Небесного. Однажды бабушка получила повестку о том, что дедушка пропал без вести – вероятнее всего, убит. Убит ли? И она стала горячо молиться Господу, чтобы Он вернул ей мужа живым. И не одна – просила и православных монахинь молиться за дедушку. Одна из них, по соглашению с бабушкой, постилась и молилась за него. Она просила Господа открыть ей, что с ним случилось. И вот после молитвы она взяла Библию и раскрыла ее. По прочитанным в ней словам она поняла: дедушка мой жив, но он в плену; и когда его взяли в плен, один человек хотел убить его, но другой заступился и дедушка остался жив.
Вернувшись после войны, дедушка рассказал, что все произошло именно так, как сказала тогда монахиня.
Бабушка молилась, хотя и не могла знать, как отвечает Господь на ее молитвы. А я, живущая полстолетия спустя, вижу, с какой любовью Господь внял горячей молитве сердца бабушки и как он хранил дедушку. И я благодарна Богу за то, что вижу и понимаю: Он слышит нас, Он необычайно любит и жалеет нас – хотя часто Его Промысл скрыт от нас. И слава Ему и благодарение. Ибо «Кто как Бог?» И кто ближе Него к нашей душе?
Но вот что рассказывал дедушка. Это было еще в начале войны. Однажды дедушка с товарищами спал в блиндаже. И вдруг будит его какой-то старичок и говорит: «Вставай, сынок, и выходи: нехорошо тебе здесь быть». Дедушка сразу встал и вышел с ним. А старичок, как рассказывал дедушка, был такой родной-родной. И только вышли они, как блиндаж взорвался – а старичок исчез. Дедушка потом узнал его: это был святитель Николай Чудотворец.
![](i_029.jpg)
То был святитель Николай Чудотворец…
И еще рассказывал дедушка. Был бой. Великое сражение. Невероятное число людей сошлось в том сражении – и со стороны Германии, и стороны Советского Союза. Дедушка говорил, что абсолютно все полегли в том страшном сражении. Все, кто в нем участвовал. Вот и дедушка был смертельно ранен в руку (после он долго лежал в госпитале). И вот, умирая на том поле боя, видит дедушка, как открылось небо и появились на нем Господь на Престоле и Богородица. Христос говорит Матери Своей: «Надо собрать всех людей». Тут рядом с Богородицей оказался святой Николай Чудотворец, и Она обратилась к нему со словами: «Надо всех собрать с поля». Святой Николай Чудотворец сошел на землю и стал подходить к каждому убиенному, и душа убитого вставала и шла за святителем.
Когда святой Николай Чудотворец подошел к дедушке, то посмотрел на небо и обратился к Богородице: «Матерь Божия, прошу Тебя, оставь этого человека на земле: за него очень одна женщина молится и просит». И Богородица обратилась к Господу с молением: «Оставь, Господи, этого человека живым: за него очень одна женщина молится». Христос Спаситель разрешил остаться дедушке в живых… Тут дедушка потерял сознание.
Когда дедушка попал в плен, он оказался в концлагере. Я на всю жизнь запомнила, как трепетно в семье бабушки и дедушки относились к любой еде. Голод и война приучили людей к этому. И хотя в мое детство жили они уже в большом достатке и на обед подавались разнообразные блюда – и мясные, и рыбные, и молочные, и десерты, и закуски – и всегда бабушка первый и лучший кусок клала дедушке, но он никогда не мог смириться с тем, что еду можно выбрасывать, и из оставшихся продуктов варил для себя фронтовой супчик – я этот супчик любила больше всего.
Так вот, тогда, оказавшись в концлагере, он решил бежать. И чудом ему удалось это. А в лесу, когда он задремал, ему явилась Богородица и сказала: «Сынок, пойдешь этой и этой дорогой – и не погибнешь». Очнувшись, дедушка увидел, что на земле лежит маленькая древняя икона Богоматери «Милостивая», написанная на эмали. Он пронес и сохранил ее через всю войну. А когда вернулся с войны, отдал эту икону бабушке, и уже она носила ее.
Однажды с ней приключилась такая история. Бабушка в лесу собирала хворост, а когда вернулась домой, то обнаружила, что иконочки нет. Испугалась тогда моя бабушка, что потеряла святыню, и вернулась в лес. А было уже темно, наступала ночь. Бабушке было очень страшно, лес был опасен, полон диких зверей, но она больше всего боялась лишиться святыни и все шла и шла в лес, глубже и глубже, не переставая горячо молиться. И вдруг увидела какое-то мерцание. Это светилось место, где лежала иконочка Богоматери. Взяла иконку моя бабушка с великим благоговением и пошла обратно домой.
Многое еще можно вспомнить и рассказать. Но ясно главное: нужно отгонять сомнения в том, что Господь слышит наши молитвы. Пройдет время – и узнаем ответ на них, когда наступит для этого срок. Ибо сказано:
«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру» (Еккл. 3:1-8).
И самое главное Господь сказал нам: «Взыщете Меня и найдете, если взыщете Меня всем сердцем вашим» (Иер. 29:13).
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?