Текст книги "Оруженосец Кашка"

А другие мальчишки обращались с Кашкой совсем хорошо. Пимыч даже сказал:

– Если к тебе кто полезет, ты мне его покажи. Я ему – во!..

Кашка опять увидел кулак, похожий на грушу. И тогда, полный благодарности, Кашка пообещал:

– Знаешь что, Пимыч? Когда мама приедет, я её попрошу, чтобы она тебя всегда в кино пускала без билета…

Он был уверен, что мама не откажет в такой просьбе. Узнает, как Пимыч заступился за Кашку, и обязательно разрешит ему ходить в кино сколько хочется.

Пимыч подумал, покачал головой:

– Ладно… Мне это зачем? Я и с билетом могу… Мать-то когда приедет?

Кашка вздохнул:

– Ну… скоро. Когда папа поправится.

– А бабка как? Злая?

– Да не… Теперь не злая. Только молчит и Богу молится потихоньку… Пимыч, а зачем Богу молятся, если его нет?

– Да мне откуда знать? Тот, кто молится, наверно, думает, что он есть.

– Разве им никто сказать не может, что его нет?

– Иди скажи своей бабке.

Кашка вспомнил бабу Лизу и подумал, что пусть уж лучше молится. Но разговор кончать не хотелось, и он рассказал Пимычу, как недавно к ним приходил дядя Миша, папин начальник в автоколонне. И как он уговаривал бабу Лизу отпустить Кашку в пионерский лагерь. А баба Лиза не пустила. Побоялась чего-то.

– А тебе в лагерь охота? – спросил Пимыч.

– Не знаю.

В лагере Кашка не бывал. Как там? Будет ли там что– нибудь хорошее? А здесь, по крайней мере, всё было своё, знакомое: и посёлок, и Страна, и друзья-челотяпики. Правда, не было поблизости ребят вроде Кашки, чтобы играть вместе. Или маленькие были совсем, или очень уж большие. Но зато Кашка мог встречать поезда. Мог бродить по ближнему лесу. Сидеть на крыше и смотреть на облака. Всё это было привычно, и все это была радость.

И вот ещё Пимыч…

Разговаривал Кашка с Пимычем не часто. Но зато у них появилась молчаливая игра. Когда Кашка приходил на станцию, он не поднимался на перрон по лесенке, а останавливался у края платформы и поднимал руку. Пимыч подходил вразвалку, хватал Кашку за кисть руки и подтягивал вверх сколько мог. Тогда Кашка цеплялся за кромку платформы левой коленкой – и готово, он уже на ногах. Всё это делалось без слов.

Только однажды Кашка спросил:

– Пимыч, ты зачем ягоды продаёшь? Денег нет, да?

– Мать велит, – хмуро сказал Пимыч.

На перроне Кашка занимал обычное место – у столба с плакатом. Если подходили сытые дядьки в пижамных штанах и с бутылками пива под мышкой или если появлялись рядом женщины с раздражённо-скучными лицами, с ненастоящими улыбками, Кашка угрюмо отворачивался.

– Не… Я не продаю.

Иногда к нему придирались:

– А зачем стоишь здесь?

– Встречаю, – отвечал Кашка.

Он и правда встречал. Встречал «своих» пассажиров. Он знал каких. Не всегда они были молоды и веселы, не всегда пели песни и дурачились, но обязательно в их глазах Кашка замечал тёплый огонек и хорошую искорку любопытства.

– Ну, дорого ли продаёшь? – спрашивали они и с усмешкой смотрели не на ягоды, а на самого продавца.

– Не… – отвечал Кашка. – Я просто так. Без денег.

Ему нравилось, что, услышав эти слова, люди глядели на него с весёлым удивлением. И сам он неожиданно быстро научился смотреть таким людям в глаза радостно и открыто.

Глава четвёртая

Но самого интересного человека встретил Кашка не на станции, а в лесу.

В тот день Кашке не везло: собрал он всего стакана полтора клубники. Правда, ягоды были крупные, спелые…

Прежде чем идти на станцию, Кашка решил навестить челотяпика Шишана, который жил в Подземной пещере один-одинёшенек уже целых четыре дня. Старый Шишан был разведчиком. Он получил от Кашки задание – исследовать все места вокруг пещеры, узнавать лесные новости, делать разные открытия и обо всём докладывать по радио. Но вчера и сегодня докладов от Шишана не поступало.

Подземная пещера находилась под одиноким разлапистым пнём, в мелком березняке, рядом с железнодорожной насыпью. Примерно в километре от станции.

Кашка сквозь густую путаницу веток продрался на свободный зелёный пятачок, лёг на живот перед пнём и запустил руку в чёрный лаз пещеры. Конечно! Шишан и не думал отправляться ни в какие экспедиции! Он спал на соломенной подстилке и в ус не дул. Кашка так и знал!

Он вытащил лентяя на свет.

– Дрыхнешь… А совесть у тебя есть?

Шишан спросонок молчал.

– Лодырь ты, – сказал Кашка.

Шишан хотел зевнуть, но сдержался. Кашка сел на пень, а взъерошенного елового Шишана посадил на колено.

– Спишь и спишь! – выговаривал он. – Даже антенну поправить не можешь. Тунеядец. – Он поправил над пнём прутик антенны.

Молчание Шишана стало виноватым.

– Ладно… – смягчился Кашка. – На пенсию бы тебя.

Он стал думать, кого бы из челотяпиков поселить в Подземной пещере вместо Шишана. Можно Капитана: у него всё равно корабля нет. Можно Матрёшку… Или нет. Её не надо. Ей скучно одной будет: маленькая ещё…

За кустами, на высокой насыпи, загремел колёсами, а потом зашипел тормозами поезд. «Семафор закрыт», – сообразил Кашка, но тут же про поезд забыл, потому что нечаянно опрокинул стеклянную банку с клубникой. Банка не разбилась, но крупные ягоды ускакали в траву и потерялись.

– Всё из-за тебя, – сказал Кашка Шишану. – Ищи вот теперь.

Он выуживал из травы последних беглецов, когда зашумело, затрещало в кустах, будто шёл медведь.

Кашка вскочил.

Вот тогда он и увидел Костю.

В ту минуту он не знал, конечно, что это Костя. Он просто стоял и смотрел на человека, который вышел из кустов. Был человек ещё молодой, вроде тех моряков. Смуглый и светловолосый, в клетчатой, как шахматная доска, рубашке.

В руке у него был складной охотничий нож.

Кашка разглядел этот нож сразу. Узкое отточенное лезвие, медные перекладинки с крючками, колечко с петлей из ремешка и трещинка на пластмассовой жёлтой рукоятке. Да, и трещинку заметил Кашка, хотя почти вся рукоятка была скрыта в кулаке.

Кончиком ножа незнакомец что-то вырезал из маленькой коричневой деревяшки. Вырезал на ходу. Крошечные стружки послушно сыпались из-под лезвия.

Всё это Кашка разглядел, наверно, в одну секунду. Потому что в следующую секунду человек с ножом остановился и поднял на Кашку глаза. Это были серьёзные светло-карие глаза. Они внимательно смотрели на растерянного Кашку.

– Вот встреча… – сказал незнакомец тихо, словно про себя. И спросил: – А ты здесь что делаешь? Тоже ищешь свою жар-птицу?

– Не… я с ягодами, – ответил оробевший Кашка. Он не сводил взгляда с ножа. И при чём тут жар-птица?

Неизвестный человек защёлкнул лезвие, сунул нож в один карман, деревяшку в другой и без улыбки объяснил:

– Я не разбойник. Я вон с того поезда. – Он кивнул в сторону насыпи. – Эта колымага застряла перед семафором и, говорят, будет стоять минут сорок. Что-то случилось на станции. Интересно – что? Не знаешь?

Кашка не знал. Он сказал:

– Здесь разбойники не водятся. И жар-птицы не водятся.

– Кто знает… А вдруг водятся? Жар-птицы…

– Не, – убеждённо сказал Кашка.

Пассажир вздохнул:

– Ты не обращай внимания. Лопай свои ягоды, а я пойду.

Он шагнул от Кашки, но уходить раздумал. Словно вспомнил о чём-то и собрался спросить. Однако не спросил. Стоял и смотрел поверх кустов на вершины большого леса.

Бежали клочковатые облака, и быстрые тени их были как взмахи тёмных крыльев. Кашка смотрел на высокого незнакомца и видел его вместе с облаками. Видел сбоку его задумчивое лицо, белую полоску маленького старого шрама под ухом и волосы, словно раз и навсегда отброшенные назад ветром. Кашке хотелось сказать: «Я не буду лопать ягоды. Я их не для себя собираю. Если надо, берите. Только… кто вы? Вы далеко едете, да?»

Кашка сказал:

– Вы знаете песню про маяки?

– Какую? – ничуть не удивившись, спросил незнакомец. – Много песен про маяки.

– Там ещё про птиц, – объяснил Кашка. – И про этих… про тюленей. Которые спят. И про ночь. Её моряки пели.

– Не знаю. Я ведь не моряк.

«А кто?» – чуть не спросил Кашка, но не решился. И неловко сказал:

– Вы почему-то один едете…

– Ну и что? Разве нельзя?

– Да нет, можно… Только так не бывает, чтобы один человек. Чтобы такие… одни.

– Какие – такие? Это интересно.

– Ну… – сказал Кашка. – Такие…

Он виновато замолчал. Не умел он объяснять. А хотел сказать, что такие вот молодые парни, люди с обветренными смуглыми лицами, готовые к шутке и к хорошему разговору с ним, с Кашкой, не ездят в одиночку. Студенты, спортсмены, моряки, геологи (Кашка их тоже встречал) всегда бывают вместе.

– А знаешь, твоя правда, – вдруг согласился незнакомец. – Я бы тоже ехал не один, да отстал от компании. Это чертовски скверно, когда отстаёшь от своих. Да вот, пришлось. И настроение поэтому было просто слёзное… Можно, я возьму одну ягоду?

– Все берите, – облегчённо сказал Кашка. – Вы не горюйте – вы своих дого́ните.

Кашкин собеседник бросил в рот четыре ягоды, внимательно глянул на Кашку и вдруг улыбнулся. Улыбнулся так, будто не клубнику проглотил, а лекарство от печали.

– Знаешь, это ведь здо́рово, что я тебя встретил!

– Если бы я знал, я бы ещё больше постарался набрать ягод, – простодушно сказал Кашка.

– Чудик ты, – ласково сказал незнакомец. Осторожно подвинул на пне Шишана и сел. – Давай знакомиться, пока мой экспресс не затрубил.

И они познакомились. И Кашка узнал, что этого человека зовут Костя.

– Ну, расскажи, – сказал Костя.

– А что? – растерялся Кашка. Нечего ему было рассказывать.

– Ну вообще… Что ты за человек? Какая у тебя жизнь?.. Или вот про него расскажи. – Костя взял на ладонь челотяпика.

– А, это Шишан! – отмахнулся Кашка. – Разведчик он… Только он ленивый…

И незаметно Кашка начал рассказывать. Сначала про Шишана: какой он засоня и размазня. Потом про смелого Мотоциклиста, про Капитана, про кораблик. И дальше – про свою Страну, где живут малыши-челотяпики и где можно увидеть дремучие леса и синий океан, если посмотреть в волшебную катушку… Он рассказывал так много потому, что Костя хорошо слушал. Спрашивал, когда Кашка замолкал. Помогал найти нужное слово, если Кашка не мог его вспомнить. Смотрел серьёзно, и серьёзность эта была безо всякой подделки.

Наконец Костя сказал:

– Значит, мы оба бродяги-путешественники.

– Ты путешественник? – спросил Кашка.

– Как и ты. Только моя Страна побольше… Слышал про Памир? Есть такие горы.

Кашка слышал, только не помнил, где и когда. Или по радио, или от папы. Но он помнил это название дальних гор. Он даже знал, что оно означает.

– Крыша Мира… – тихо сказал Кашка.

– Да, брат, это крыша… А про ледники ты знаешь?

Про ледники Кашка не знал. Правда, у них в сарае был ледник – небольшая яма с остатками зимнего слежавшегося снега. Вроде маленького погреба, чтобы хранить продукты. Но Кашка понимал, что не о таких ледниках говорит Костя.

– Это, наверно, где много льда, – сказал Кашка неуверенно.

– Это… ледяная река, – сказал Костя и прищуренно посмотрел на облака.

Кашка молчал. Ледяная река – это было непонятно.

– Массы льда, – сказал Костя. – Они ползут вниз по горным склонам. Ползут тихо-тихо, почти незаметно. Ведь это лёд, а не вода. Но всё-таки движутся. И у каждого ледника свой путь. Как у реки.

Кашка закрыл глаза и представил движение льдов. В шорохе прозрачных глыб, в перезвоне ломающихся льдинок они медленно и неотвратимо надвигались, надвигались на Кашку всей тяжестью. Солнце разбивалось на блестящих гранях, но, несмотря на яркое сверкание, от ледяной реки веяло жгучим холодом. Кашка передёрнул плечами и открыл глаза.

– У каждого ледника свой путь, – повторил Костя. – Но один ледник сбился с пути. Пошёл не туда, куда нужно. И это совершенно непонятно.

Он посмотрел на Кашку выжидательно и даже немного печально. Вот, мол, какая штука. Может быть, ты объяснишь, в чём тут дело? Но Кашка объяснить не мог.

– Непонятно, – снова сказал Костя. – Этот ледник нарушил все законы… В общем, надо пощупать его.

– По-щупать… – повторил Кашка и прыснул. Это показалось очень смешно – «пощупать» ледник, такую громадину!

Костя тоже засмеялся. И сказал:

– Такое дело. Приходится.

Он легко вскочил и встал над Кашкой – большой, сильный человек, с обветренным лицом путешественника, покоритель гор и ледяных рек.

– Пора. – Он протянул Кашке коричневую узкую ладонь.

Может быть, он хотел просто попрощаться, но Кашка ухватился за ладонь, чтобы встать с травы. Ухватился и тоже вскочил.

Они вышли из кустов к насыпи.

– Надо ехать, – сказал Костя.

Вдали, над линией, уже горел зелёный кружок семафора, и вверх по насыпи бежали к вагонам пассажиры. Костя чуть улыбнулся Кашке и разжал руку.

Кашка вдруг почувствовал, что расставаться жаль. Горько стало ему. Не так горько, как в тот день, когда провожал маму и папу, но тоже невесело.

– До свидания, – тихо сказал Кашка и стал смотреть на зелёный семафор.

Костя торопливо шагнул к поезду. Шагнул, остановился вдруг и сказал:

– Подожди.

Он что-то вынул из кармана, вернулся и вложил в Кашкину ладонь твёрдую деревяшку. А потом бросился за вагоном, который уже тронулся.

На ладони у Кашки лежал челотяпик. Вырезанный из дерева путешественник. С рюкзачком, с остроконечным топориком, чтобы вырубать в скалах ступеньки. Кашка знал, что таких путешественников называют альпинистами, он про них кино смотрел. У Альпиниста был задорный вид и улыбающееся лицо.

Когда Кашка поднял глаза от подарка, он уже не увидел Костю. Вагон был далеко. В его дверь ещё прыгали на ходу пассажиры.

И некому было сказать «спасибо».

Потом, вспоминая и вспоминая эту встречу, Кашка, наверно, многое поймёт. Поймёт, почему было грустно расставаться с Костей. Кашка ведь и раньше встречал хороших людей, но провожал их без печали, потому что знал: будут другие встречи. А в этот раз Кашка не думал о других. Когда-нибудь он догадается, что Костя мог стать хорошим другом, ведь они оба путешественники. А ещё позже Кашка подумает: «Наверно, наша встреча помогла ему сделаться веселее». Потому что отстать от своих – это не значит просто опоздать на поезд, где едут друзья…

Однако в то время ни о чём таком Кашка не думал.

Уже приехали мама и папа и укатила в Ишим баба Лиза. Уехал в город Пимыч – поступать в техникум. Говорят, он заходил перед отъездом, спрашивал Кашку, но тот болтался в лесу. Уже поступил Кашка в первый класс и получил там прозвище Тишка (от слова «тихо»). Хорошо, что потом попала в класс девочка, ещё более тихая, чем Кашка, и прозвище перешло к ней. Уже кончился сентябрь, и пришла пора всех челотяпиков переселить из леса домой, в коробку из-под ботинок. Уже успел Кашка получить два нагоняя – от мамы и от отца – за то, что вытащил из погребка остатки льда и сделал во дворе ледник для Костиного Альпиниста.

И ещё один раз Кашке попало. За то, что поздно вернулся домой. Но об этом случае он думал без огорчения, потому что помнил про костёр. В тот день, возвращаясь из школы, Кашка забрёл в лес. Целый месяц он здесь не был. Стояла серая осенняя погода, и шумели вершины. Но и такой хмурый лес Кашке нравился.

Кашка бродил долго и зашёл так далеко, как не заходил ещё ни разу. Пересек сосновый бор и вышел к песчаному обрыву, под которым бежал ручеёк. Вдоль ручья, по другому берегу, шла дорога. Наверно, она вела в посёлок. Кашка решил по ней вернуться к дому.

Он съехал вниз вместе с пластами сырого песка. Здесь ручей казался не таким узким, как сверху. Тёмная вода завивалась в воронки и крутила листья, принесённые из дальнего берёзового леса.

Через этот ручей надо было прыгать.

Чтобы отрезать себе обратный путь, Кашка перебросил на другой берег портфель. Потом собрался с духом и прыгнул сам. Он перелетел через ручей удачно, даже ног не замочил, но его ждала другая неприятность. Оказавшись на дороге, Кашка понял, что не знает, в какую сторону идти.

Сначала Кашка сел на портфель и решил ждать прохожих или машину, чтобы узнать правильный путь. Ни беспокойства, ни страха он не чувствовал, хотя и понимал, что дома попадёт за такое опоздание.

Но скоро ему стало холодно. Он поднялся и пошёл вверх по ручью, наугад.

Кашке повезло. И дело не в том, что он выбрал правильную дорогу. В конце концов он всё равно бы вышел к дому. Ему повезло потому, что в своём знакомом лесу, уже недалеко от посёлка, он увидел костёр.

Огонь разожгли незнакомые ребята. Среди чёрных сосен и облетевших берёз играло жёлтое летучее пламя.

Кашка несмело подошёл к огню.

– Я погреться, – сказал он, хотя никто не спрашивал.

Большие мальчишки молча раздвинулись и впустили Кашку в свой круг.

Они не садились на землю, потому что земля была сырой и холодной. Стояли и жарили на прутьях куски хлеба. Кто-то сунул Кашке в ладонь тёплый подсохший ломтик. Все молчали, и Кашка молчал. У огня молчать легко. Огонь с треском перемалывал сучья. Быстрые языки его взлетали выше головы, рвались на клочья, скручивались в кольца.

Вот тогда впервые Кашка и подумал: «Огонь как живой. Он похож на жар-птицу…»

Может быть, Костя и спрашивал Кашку про костёр: «А ты что здесь делаешь? Тоже ищешь свою жар-птицу?»

Костёр высоко выбрасывал оранжевые перья и жаром дышал в лицо. Но Кашка не отходил. Ему было хорошо среди молчаливых мальчишек у кипучего пламени. Так хорошо, будто он получил письмо от Кости.

Но ребята разобрали рюкзаки и ушли. У них была своя дорога. А перед этим они затоптали, засыпали костёр. И он умер. Осталось только угольное пятно с низкими сизыми дымками. Кашка торопливо зашагал домой.

Но он не забыл слова, которые пришли к нему у огня: «Костёр как живой, он похож на жар-птицу…»

Это были не простые слова. Они – как строчка из песни. Повторялись и повторялись сами собой. Словно просили продолжения.

С тех пор прошёл почти год. Чуть поменьше года. Кашка многое узнал и понял. Он умел теперь находить на карте Москву, Тихий океан, Кубу. И Памир. Мог считать до тысячи (а может быть, и больше, только не хватало терпения). Сам читал книжки, и не только тоненькие, а даже такие, как «Приключения Карика и Вали». Он твёрдо не верил в чудеса и сказки, потому что знал: их не бывает. Лишь одной сказке, своей, он немножко верил. Верил, что огонь живой. Иначе всё непонятно. Если он не живой, то почему рождается, живёт и умирает? Почему бывает и весёлым и печальным, сердитым и добрым? И почему, когда горит костёр, хочется быть к нему поближе?..

В июне Кашку отправили в пионерский лагерь. Собирался Кашка с охотой, но в лагере затосковал. И места, и ребята были чужими, а быстро привыкать и знакомиться Кашка не умел. Он слонялся по лагерю, глотал потихоньку слёзы и, когда никто не видел и не слышал, шёпотом разговаривал с челотяпиками – Мотоциклистом и Альпинистом. Но они были всё-таки челотяпики, а не люди. И сейчас даже зловредному Лёвке Махаеву Кашка обрадовался бы, как другу. А мимо пробегали незнакомые мальчишки и девчонки. Иногда окликали Кашку, кричали что-то весёлое. Но никто не догадался заглянуть в его тоскливые глаза.

Лишь вечером второго дня Кашка повеселел. Было праздничное открытие лагеря, и на костровой поляне развели большой огонь. Костёр примирил Кашку с лагерной жизнью. «Наверно, его будут зажигать каждый вечер», – думал Кашка. А когда стало известно, что костры здесь редкость и что, может быть, ни одного больше не будет до самого конца смены, Кашка уже почти привык жить в «Синих камнях» и тоска по дому стала совсем несильной.

А костёр всё-таки зажгли снова. В честь стрелков – участников турнира. И оруженосец Кашка сел на траву, чтобы смотреть в огонь и думать о жар-птице. Иногда он жмурился, и следы пламени танцевали в глазах, складывались в непонятные рисунки. «Если не открывать глаза, то можно заснуть здесь и, наверно, можно увидеть во сне настоящую жар-птицу», – подумал Кашка.

Вдруг она в самом деле приснится… жар-птица. Ведь костёр… как живой, он похож на жар-птицу. Она… сегодня, наверно, приснится…

Так вот, сами собой, и сложились эти слова. Кашка улыбнулся такой удаче, нащупал локтем берёзовый пенёк и привалился к нему.

Гудело пламя, и тёплый воздух волнами перекатывался через Кашку. Искры возносились в небо и смешивались со звёздами. Звёзды мерцали так, как, наверно, мерцают маяки, которые не гаснут. Оранжевая жар-птица плясала на поляне, разбрасывая золотые перья. У неё были красные лапы и зелёные глаза-бусинки…

Спи, пока не гаснут маяки…

Глава пятая

Ребята один за другим уходили с поляны. У огня осталось человек десять. Костёр прогорел, головешки стреляли пучками жёлтых искр и рассыпа́лись на красные кубики.

Володя долго смотрел на угли, и, когда оторвал взгляд, в глазах затанцевали зелёные бабочки. Потом они растаяли, и Володя увидел чёрные берёзы. Над берёзами висел тонкий светлый месяц. Вдруг месяц начал расплываться, и Володя почувствовал, что слипаются ресницы. Больше всего захотелось добраться до постели и залезть под одеяло.

В палатке он включил фонарик и положил его так, чтобы свет отражался от парусинового потолка. Затем стянул рубашку и бросил на матрац. Не на свой, а на соседний. На Кашкин. И только тут сообразил, что Кашкина постель пуста.

Володя был настолько утомлён, что даже не смог разозлиться. «Пусть… – подумал он. – Никуда этот несчастный Кашка не денется».

Да, но вдруг он всё-таки куда-нибудь денется? Забредёт в тёмные кусты и начнёт скулить от страха. Или ещё что-нибудь… Отвечай потом за него…

Володя чуть не заплакал от усталости и досады. «Чтоб он провалился, этот оруженосец!» Пришлось тащиться к угасающему костру.

Кашка спал у берёзового пенька. Спал, как на кровати, – подложил под щёку ладони, подтянул к животу перепачканные золой колени и, наверно, видел во сне что– то хорошее, потому что улыбался.

Над Кашкой стояла Райка. Она заметила Володю и сказала жалобно и нараспев:

– Позабыли бедного оружено-осца! Бросили ма-аленького!..

У Володи пропало желание ругаться. При Райке приходилось быть сдержанным и сильным.

– Я думал, он давно в палатке, – объяснил Володя и взял Кашку за плечо: – Вставай.

– Дождик будет… – пробормотал Кашка и заулыбался во сне ещё шире.

Райка тихонько засмеялась.

– Дождик! – сказал Володя сквозь зубы. – А ну вставай! – Он тряхнул оруженосца покрепче.

– М-м… – ответил Кашка и разогнул одну ногу.

– Безнадёжное дело, – вмешалась Райка. – Тащить придётся.

– Придётся.

Кашка оказался лёгоньким. Володя нёс его на руках, как охапку сухих дров. Кашкины волосы мягко щекотали ему плечо, а ноги болтались и колотили пятками по бедру.

– Спокойной ночи, – сказала вслед Райка.

– Угу… – откликнулся Володя.

В палатке он не очень аккуратно брякнул оруженосца на постель и сдёрнул с него сандалии. Потом посмотрел на Кашкины штаны. Они были вымазаны сажей и землёй. А новые простыни светились, как нетронутый снег. Володя чертыхнулся и начал вытряхивать оруженосца из штанов.

Коричневая куколка выпала из Кашкиного карманчика. Это был деревянный Альпинист.

– Смотри-ка ты… – озадаченно сказал Володя.

Маленький путешественник смотрел на него из-под козырька крошечной фуражки. Но ведь Володя ничего не знал.

Он подержал Альпиниста на ладони, аккуратно спрятал его на старое место и опять взялся за спящего оруженосца.

А когда Кашка был наконец уложен, Володя почувствовал, что спать уже не хочется. И вдруг ему стало смешно. По-настоящему смешно. «Рыцарь Фиолетовых Стрел, – сказал он себе. – Рыцарь Пелёнок и Сосок. Ну и влип же ты, рыцарь…»

Володя лёг поверх одеяла и выключил фонарик. «Провалю завтра всю стрельбу», – подумал он, однако особого беспокойства не почувствовал.

В палатке звенел одинокий комар. В узкой прорези входа синело ночное небо. Потом туда протиснулся месяц и зацепился за край парусины отточенным рожком. На поляне кто-то подбросил на угли сухие ветки, и в палатке запрыгали рыжие отблески.

И этот комариный звон, этот месяц и отсветы огня да ещё лёгкий запах дыма отвлекли Володю от мыслей о стрелах, о Кашке, о турнире. Потому что он вспомнил прошлогоднее лето. Вспомнил Белый Ключ. Костры над озёрами. Отражение месяца в чёрной воде. Стрекоз с шестиугольными глазами. Обиды и радости прошлых каникул.

В том году, окончив пятый класс, Володя устроил дома бунт. Когда мама показала путёвку с толстощёким лупоглазым горнистом и палатками на картинке, Володя сунул руки в карманы, посмотрел за окно и чётко произнёс:

– Не поеду.

Он устоял под первой волной упрёков, угроз и уговоров. Когда мама сделала передышку, он повторил:

– Не хочу.

– Изверг, – сказала мама. – Эгоист. Я с таким трудом… Вот подожди, придёт папа.

Пришёл папа, и всё повторилось при нём.

В заключение мама попробовала заплакать. Володя держался.

– Может быть, объяснишь, что это за фокусы? – спросил папа.

– Объясню, – сказал Володя. – Объяснить – это пожалуйста. За что я должен мучиться почти целый месяц? В столовую – строем, из столовой – строем, купаться раз в день по пять минут, да и то не всегда. Зато спать по два часа в день – обязательно! За смену это сорок восемь часов. Это двое полных суток, убитых наповал! За что? А палатки только на картинках! Издевательство…

– По его мнению, режим – это издевательство, – сухо сказала мама и отвернулась. Весь вид её говорил: «Полюбуйтесь, кого мы вырастили».

Володя зажал в себе шевельнувшуюся совесть и нахально сказал:

– Вы нарочно хотите, чтобы я мучился.

Мама сурово выпрямилась и вышла из комнаты. Папа нерешительно спросил:

– Может быть, тебе уши надрать?

– Пожалуйста, – равнодушно откликнулся Володя. – Это не поможет.

– Чего же ты хочешь?

Володя промолчал. У него была ясная цель.

– Ты же знаешь, что с мамой в Кисловодск нельзя – там санаторий для взрослых. Дома одному тоже не жизнь.

Володя это знал.

– Уж не хочешь ли со мной на раскопки?

Именно этого Володя и хотел. Больше всего на свете.

Но вслух это высказать не решился и неопределённо пожал плечами.

– Вовка, нельзя, – тихо сказал папа. – Не разрешат. В прошлом году у одного сотрудника дочка заблудилась в песках, и теперь не разрешают детей брать. Специальный приказ по институту. Разве бы я не взял тебя?

Чувствуя предательскую слезу, Володя шёпотом попросил:

– Ты скажи, что мне не с кем остаться.

– Тогда меня отстранят.

Это был тупик.

Тупик, потому что Володя уже поверил, что в лагерь ему действительно очень не хочется.

– Ну, аллах с ним, с лагерем, – решил папа. – Давай так: ты поедешь в Белый Ключ.

В Белом Ключе жил дядя Юра, папин друг. Он заведовал там школой. Володя его хорошо знал. Это был очень высокий сутулый человек, похожий на совхозного механика или бригадира-строителя и ничуть не похожий на школьного директора. Иногда он приезжал в город на разные семинары и совещания, и по вечерам Володя и он с молчаливым озорством резались в шашки. Стук стоял такой, будто шла игра в домино. Проиграв очередную партию, дядя Юра потягивался и говорил:

– Силён… Ты, Володька, приезжай к нам в гости. С Надеждой познакомишься. Она, брат, тебе не проиграет. – И опять нагибался над доской. – А ну давай…

Знакомство с неизвестной Надеждой не казалось Володе заманчивым, но сейчас выхода не было.

Маме доказали, что Володя не маленький и до Белого Ключа доедет один.

Он действительно доехал благополучно, дал со станции домой телеграмму, быстро отыскал дом дяди Юры, был встречен, накормлен обедом – и заскучал.

Дядя Юра, занятый ремонтом школы, исчез из дома. Надежды тоже не было. Её бабушка, небольшая старушка сурового вида, погромыхивала в кухне сковородками.

Володя сидел в незнакомой комнате, чувствуя неловкость от своего безделья и от того, что он, кажется, лишний в этом доме. С горькой печалью вспоминал об отвергнутой лагерной путёвке.

К счастью, вернулся дядя Юра. Заглянул в комнату и весело приказал:

– Володька! Долой кручину! Обживёшься, познакомишься, дело найдёшь! А пока шёл бы, погулял. Посёлок посмотришь. Может, с нашими хлопцами знакомство заведёшь.

Володя с облегчением ушёл из дому. Он двинулся наугад, и улица привела его к большому пруду с берегами, поросшими черёмухой и ольшаником. Володя продрался к воде. Он разулся и побрел вдоль берега, отыскивая место, годное для купания. Но везде было топкое илистое дно и угрожающе торчали зелёные клинки осоки.

– Болото, – сказал Володя.

В трясине одобрительно заорали лягушки. Володя плюнул, ушёл от пруда и уже другой дорогой вернулся к дому.

На крыльце Володя увидел девчонку. Она остервенело тёрла мокрой тряпкой ступени. Короткая тощая коса сердито моталась у её плеча.

«Надежда», – понял Володя.

Здороваться с незнакомой девчонкой было неловко. А знакомиться с девчонками Володя не умел. Можно было бы тихонько уйти и погулять, пока Надежда моет крыльцо, но Володя не успел: она его заметила. Быстро глянула на него из-под нависших прядей, отвернулась, выжала над громадным ведром тряпку и снова принялась безжалостно драить половицу.

И нельзя уже было отступать. Смешно. Тогда Володя решил, что пройдёт в дом, не сказав ни слова. Не обратит никакого внимания. В конце концов, он не обязан обращать внимание на всяких лохматых злюк. А то, что она злюка, сразу видно. Вон как чешет тряпкой!

Володя сделал равнодушное лицо и зашагал к дому. Широко и независимо. Но у крыльца он всё-таки остановился. Жёлтые мокрые доски просто светились от чистоты. Страшно было ступать на них пыльными подошвами. И чтобы не оставлять лишних следов, Володя решил прыгнуть сразу на верхнюю ступеньку.

И прыгнул.

Это был отличный прыжок. Быстрый такой и красивый. Как у спортсмена-разрядника. Но спортсменам не суют под ноги тяжёлые вёдра. А ему сунули. Раздался железный грохот и шум воды.

Володя стоял наверху, Надежда на средней ступеньке, а ведро лежало на земле и перекатывалось с боку на бок. По жёлтым половицам бежали мутные струи.

– Слон, – тихо, но отчётливо произнесла Надежда.

– Я нечаянно, – сказал Володя виновато, но с сердитой ноткой. Он здорово трахнулся о ведро ногой.

– За «нечаянно» бьют отчаянно, – заявила Надежда. Она, кажется, обрадовалась, что можно прицепиться.

А Володя почувствовал облегчение: как-никак знакомство началось. Он объяснил этой девчонке почти дружелюбно:

– Я думал, успею проскочить, пока ты ведро двигаешь.

– За «пока» бьют бока, – неумолимо ответила Надежда. Бросила на Володю сверхпрезрительный взгляд и принялась тряпкой собирать со ступеней воду.

Или у неё были неприятности, или такой дурацкий характер?

Володя плюнул через перила и прислонился к косяку. Усмехнулся.

– Ты что-то всё про одно и то же. Всё «бьют» да «бьют». Ты, что ли, бить будешь?

– Ладно, топай отсюда, – сказала она, не разгибаясь.

– Захочу – уйду, захочу – не уйду. Не к тебе приехал.

Надежда выпрямилась и глянула на Володю с некоторым интересом. У неё были узкие светлые глаза и белое широкое лицо. Круглое, словно донышко от кастрюли. Совсем не годилось ей такое лицо, потому что сама Надежда была тонкая, вернее, худая и ростом не маленькая. Наверно, с Володю.