Текст книги "Оруженосец Кашка"

Смотрела она молча секунды три. Потом произнесла чуть нараспев:

– Па-адумаешь! Не ко мне он приехал…

– А вот па-адумай.

– Больно надо. Ходят тут стиляги всякие… Полуштанник расписной!

Она, видимо, намекала на его шорты с блестящими заклёпками и новую рубашку в большую черно-жёлтую клетку. Ну и что? Не сам же он клёпки ставил и клетки малевал! Или, может, ему в лохмотьях надо было приехать? Он даже не разозлился. Растерялся как-то.

– Вот… дура ненормальная.

Она подбоченилась и ехидно спросила:

– А бывают нормальные дуры?

– Бывают, – обрадованно сказал Володя. Теперь он знал, как ответить. – Бывают. Это которые знают про себя, что они дуры, и никуда не суются. А ненормальные считают себя умными. Это вроде тебя.

Трах! Показалось Володе, что с крыши сорвался железный лист и плашмя хлестнул его по щеке. Но это не лист. Это была Надеждина ладонь, мокрая и твёрдая. И в тот же миг Надежда кошачьим прыжком отскочила шагов на пять.

– Слопал блин? Ещё хочешь? Ы-ы-ы. – Она выставила язык, свёрнутый в аккуратную трубочку. Лицо у неё сделалось продолговатым, а глаза совсем спрятались в щёлочках белёсых коротких ресниц.

Вдруг она повернулась и побежала к калитке.

Володя, прищурившись, смотрел ей вслед, а руки его действовали сами собой. Молниеносно отыскали в заднем кармане рогатку, одним рывком распутали резину. Нащупали в другом кармане глиняный шарик. Володя даже и не думал, что может промахнуться. Он точно знал, что влепит ей твёрдую глиняную пулю между лопаток, прямо по тому месту, где колотится растрёпанный конец тощей косы. И тогда девчонка завертится, взбрыкивая худыми ногами, и завоет на весь Белый Ключ.

И он бы попал! Но проклятая Надежда споткнулась и полетела носом в лопухи. А шарик свистнул над ней и угодил в корчагу. Эта посудина стояла на перевёрнутой бочке – сохла после мытья. Получив глиняный заряд, она как-то неловко крякнула. От маленькой чёрной дырки вверх и вниз разошлись змеистые трещины, и корчага лопнула, как громадная оранжевая почка. Одна половинка осталась на бочке, а другая плюхнулась в траву.

Надежда встала, отряхнула подол и многозначительно сказала:

– Т-та-ак…

Володя спустился с крыльца и молча прошёл в калитку. Мимо Надежды. Ни на неё, ни на разбитую посудину он даже краем глаза не взглянул, но на душе было тошно. Он подумал даже, что хорошо бы махнуть на всё рукой и прямо сейчас, не заходя за вещами, укатить домой.

За станционными берёзами обрадованно закричал электровоз. Володя сунул руку в карман и нащупал один пятак и шесть глиняных шариков. В другом кармане было три шарика. В третьем… В общем, карманов было много, а денег – пять копеек. Остальные лежали в чемоданчике, а он стоял в доме.

Володя почти час бродил по улицам Белого Ключа. Они заросли подорожником и одуванчиками. Даже в пыльных колеях упрямо торчали острые травинки. Было тихо и пусто. Прохожие встречались редко-редко. Только по тропинкам вдоль заборов сновали деловитые коты, а по дороге вереницами ходили белые утки.

На плетнях висели рыжие блестящие кринки и напоминали Володе о неприятности с корчагой. На одну из кринок неизвестно откуда взлетел тощий петух. Потоптался на шатком донышке, наклонил голову и одним глазом укоризненно уставился на незнакомого городского мальчишку: «Ага! Значит, это ты бьёшь посуду из рогатки! Ну-ну…»

– Пошёл вон, дохлятина! – сказал ему Володя.

Петух оскорблённо заорал, захлопал крыльями и свалился в лебеду.

Улицы посёлка сходились на площади. Впрочем, это место лишь называлось площадью, а на самом деле там был невысокий зелёный бугор. На нём росли редкие, наклонившиеся в разные стороны берёзы. На самом верху стояла большая красная церковь без креста. Володя подошёл и увидел синюю вывеску: «Клуб».

По обеим сторонам каменного крыльца стояли фанерные щиты для рекламы. На правом белела новая афиша: «Концерт артистов областной филармонии. Ю. Жаров, С. Шалимов, П. Пяткин – эстрадное трио. Л. Чарский – оригинальный жанр. А. Якоби – песни советских и зарубежных композиторов».

Всё это было совсем неинтересно. Володя вздохнул и повернулся к левому щиту. Щит был пуст. На некрашеной фанере кто-то размашисто написал мелом: «Антипов! Когда кино привезёшь?» А пониже виднелись нацарапанные кирпичом слова: «Антип – нахальный тип». Буквы были неровные. Видно, тот, кто писал, торопился ужасно.

Хорошо, когда надо торопиться. А Володе спешить было некуда. Хоть совсем не возвращайся в дом, где живёт вредная лунолицая девчонка… Но он вернулся. Очень захотелось есть, да и всё равно весь день бродить не будешь.

Он пришёл в самый неподходящий момент! Во дворе разбирался вопрос о разбитой корчаге. Разбирала его бабушка. Надежда сидела на крыльце и равнодушно смотрела поверх забора. Дядя Юра у дверей насаживал топор на топорище и внимательно слушал бабушкину речь.

– Корова бессовестная, неуклюжая! Глаза бы мои не глядели! – громким плачущим голосом говорила бабушка, но лицо её было не жалобным, а суровым. – В чём я тесто буду ставить, а? Ну в чём? А, молчишь! Нечего глазищами-то по небу рыскать, отвечала бы лучше! Думала, угощу мальчонку пирогом, а тут вон чего!

«Не до пирога уж, быть бы живу», – отметил про себя Володя. Он остановился в калитке, с опасением глядя на сердитую старушку.

– Обойдётся он без твоего пирога, – сказала отвратительная Надежда и зевнула.

– «Обойдётся»! Это ты обойдёшься! Где я такую посуду найду? Её и в городе теперь не сыщешь! – Бабушка горестно склонилась над черепками. – Большая да крепкая была…

– Крепкая. – с презрением бросила Надежда. – Чего ж она с одного щелчка развалилась?

– Со щелчка! – вскипела бабушка. – Голову бы свою щёлкала такими щелчками. Разбила и сидит, будто и дело не её!

– Если кто-то думает, что я буду рыдать из-за разбитого горшка, так это просто смех, – сказала Надежда.

– Горшка! – ахнула бабушка.

– Ну и фрукт же ты, Надежда, – подал голос дядя Юра. – Возьму я в одну руку твою косу, а в другую этот веник.

Надежда стрельнула глазами в его сторону и слегка напружинила ноги.

– Если кто-то думает, что меня можно догнать, так это просто смех.

– А если кто-то думает, что пойдёт сегодня в клуб на концерт, так это просто хохот, – заключил дядя Юра.

– Ну и ладно, – заговорила Надежда. – Подумаешь! Больно мне надо всяких фокусников смотреть. Будто я нарочно её разбила! Ну и ладно, идите сами в свой клуб.

«Кислое дело, – подумал Володя. – Ждать дальше некуда».

Вздохнув про себя, он оттолкнулся плечом от калитки и заговорил:

– Врёт ведь она, дядя Юра. Эту посудину я расколотил.

Дядя Юра воткнул насаженный топор в чурбак и распрямился.

– А, вернулся, – сказал он. – Ну, как погулял?

– Нет, в самом деле я, – повторил Володя. – Из рогатки нечаянно. Я хотел в неё попасть. – Он мстительно кивнул в сторону Надежды. – Прицелился, а её угораздило на ровном месте запнуться.

– Ишь ты какое дело, – с интересом сказал дядя Юра. – А чего вы не поделили?

– Да так. Ерунда…

– Всё одно через неё это, – вмешалась бабушка. – Кто же это в хорошего человека станет из рогатки пулять?

Надежда поднялась и гордо ушла в дом.

Идти вечером в клуб она отказалась. Володя подумал и тоже не пошёл. На концерт отправились дядя Юра и мать Надежды, которая вернулась с дежурства на почте.

Бабушка заняла у соседей корчагу и заводила на кухне тесто.

Володя вышел на крыльцо, не зная, куда себя девать. Надежда кормила кур. Она покосилась на Володю, хмыкнула и сказала:

– Заступник какой… Цып-цып-цып! Жрите вы, прорвы!.. Больно мне надо, чтобы за меня заступались. Кажется, я никого не просила вмешиваться…

– Я не ради тебя вмешался, а ради собственной совести, – внушительно сказал Володя.

– Па-адумаешь! Ради совести!

– Ты па-думай. Полезно, – ядовито предложил он и с беспокойством вспомнил, что разговор днём начинался так же и кончился печально. «Фиг с тобой, – решил Володя. – Буду молчать».

Надежда вдруг разогнала кур и сказала:

– Айда на пруд. Искупаемся.

– Мне не жарко, – сухо ответил Володя.

– Простудиться боишься?

– Да где там у вас купаться? Трясина кругом!

Он думал, что Надежда опять разозлится. Но она миролюбиво объяснила:

– Ты не туда ходил. Надо к плотине. Там вода прозрачная и дно с песком. Пойдёшь?

– Ну пойдём.

Они шагали сначала молча, а потом завели отрывистый, но уже не сердитый разговор. «В этом доме у нас библиотека». – «Хорошая?» – «Да так…» – «Тихо у вас». – «Здесь не город». – «Конечно». – «Сейчас к тому же все в клубе». – «Ты зря не пошла». – «А ты?» – «Не хочется». – «И мне…»

В конце пути уже позабылась ссора, и Володя подумал, что Надежда – девчонка неплохая, только характер у неё не очень.

Было около семи часов вечера. Солнце стояло ещё высоко и до дна просвечивало зелёную воду. На дне тускло блестели песчинки. Вода сонно ворчала под плотиной и, пробившись через неё тонкой струйкой, прыгала в заросшее русло ручья. Пахло сырым деревом и разогретой травой. Кусты обступили пруд вплотную, и в этой зелёной тишине хотелось почему-то говорить шёпотом.

– Можно с берега заходить или с плотины прыгать, – вполголоса заговорила Надежда. – Наши мальчишки прыгают с плотины. Только там опасно: колья торчат.

«Надо же! „Наши мальчишки”!» – подумал Володя. Он разделся и пошёл на середину плотины, цепко ощупывая босыми ступнями шершавые брёвна. Надежда торопливо сказала вслед:

– Мне неохота в воду лезть. Я сегодня три раза купалась.

Володя остановился над водой. Глубина казалась порядочной. Колья, торчащие со дна, были отлично видны. Володя присел, распрямился и по дуге ушёл в воду.

На глубине он открыл глаза. В мутно-зелёном сумраке колья чернели, как костяк громадной рыбы. Поверхность воды снизу казалась блестящей и непрозрачной. Володя пробил её головой и неторопливо поплыл к берегу. Выбрался и запрыгал на крохотном песчаном пятачке, чтобы вытряхнуть из ушей воду. Ресницы были мокрые, и Надежду он видел расплывчато, будто сквозь стекло, залитое дождём.

– Хорошая вода, – сказал Володя. – Только болотом отдаёт немного.

– Мы привыкли… Зато здесь рыба водится. Наши мальчишки всё время рыбачат. А в городе река большая?

– Конечно. У нас же судоверфь громадная.

– Поглядеть бы, а? – как-то по-хорошему, доверчиво сказала Надежда.

– Разве ты никогда в городе не была?

– Была, конечно. Только всё как-то мельком. Ну, в театр, в музей сходишь, и домой пора…

– Ты приезжай, – предложил Володя и сел рядом. – У нас теперь летний трамплин построили. Планетарий скоро откроют. Пристань новую строят, чтобы танкеры с нефтью принимать. Это тебе не музей.

– Я постараюсь, – пообещала она. – Только тут у нас тоже места хорошие. Вот увидишь.

– А почему такое название – Белый Ключ?

– Скала есть за посёлком. Она не совсем белая, но светлая. Светло-серая. Рядом родник. Вот и название такое, старинное. Потом сходим туда, если хочешь.

– Сходим…

Жизнь как будто налаживалась. Всё теперь нравилось Володе: и тишина, и пруд с россыпью солнечных бликов, с зелёной тенью у плотины, и притихшая Надежда, и даже болотный привкус тёплой воды.

Затрещав слюдяными крыльями, прилетела стрекоза и села Володе на локоть. Она была блестящая, красная, с оранжевыми крапинками на крыльях.

– Смотри-ка ты! Никогда таких не видел, – удивился Володя. – Чёрных видел, голубых, зелёных, а таких – ни разу.

– У нас их сколько хочешь, – оживилась Надежда.

Держа локоть со стрекозой на весу, Володя разглядывал эту живую модель аэроплана.

– Ну и глазищи… Смотри, в них солнце отражается.

– Ага, – отозвалась Надежда.

– Ты погляди, оно не кружками отражается, а шестиугольниками. Знаешь, почему?

– Ой, верно! Почему?

– У неё каждый глаз из мелких глазков состоит. Как будто из ячеек таких шестиугольных. Вот и отражение такое. Это мне один семиклассник рассказывал. Борька Тимофеев. Он в нашем доме живёт.

Надежда молчала. Она прислушивалась. Володя снова перевёл взгляд на стрекозу и тряхнул рукой:

– Старт!

Крылатая гостья с треском ринулась в полёт.

– Стрекоза – шестиугольные глаза… – с усмешкой сказал ей вслед Володя.

И услышал:

– Враньё это…

Голос у Надежды был злой и скучный. Она стояла теперь и враждебно смотрела на Володю сверху вниз.

– Врёт твой Борька Тимофеев! – громко повторила она. – И ты врёшь! Думаешь, из города приехал и можешь про что хочешь трепаться?! Звонарь несчастный!

Она по-кошачьи отпрыгнула и скрылась в кустах, только ветки закачались. Володя ошарашенно посмотрел на эти ветки и запоздало крикнул:

– Пиявка тебя, что ли, укусила?!

Особой злости он не почувствовал. «Дикая какая-то, – решил он. – Не поймёшь, с чего взорвалась. Ну её…»

Уходить от пруда не хотелось. Он посидел ещё полчаса, просто так, ни о чём особенном не думая, а потом оделся и лениво побрёл к дому.

На полпути он и встретил тех, которые хотели его бить.

Они шли сомкнутой шеренгой. Володя почувствовал смутную тревогу и на всякий случай свернул к забору. Но они, тоже будто случайно, перешли с дороги к самому краю улицы. Больше вилять было нельзя: и неловко, и бесполезно. Володя вздохнул, принял беззаботный вид и неторопливо двинулся навстречу опасности.

Опасность состояла из четырёх человек. В середине шагали двое мальчишек Володиного возраста или чуть постарше. Один, белобрысый и толстогубый, был в голубой майке, прожжённой на животе, и в обтрёпанных лыжных штанах. Он показался Володе добродушным и не очень опасным. Зато второй, высокий темноволосый мальчишка, отутюженный и стройный, как граф Монте-Кристо, не понравился Володе совершенно. Он шёл, лениво покусывая какой-то трубчатый стебель, и, кажется, смотрел на Володю с холодным любопытством. Будто на бабочку для коллекции, для которой уже готова булавка.

По сторонам от этих двух шли пацаны поменьше. Оба рыжие, но не одинаковые. Один – с волосами медно-красного оттенка, толстощёкий и коренастый. Второй – золотисто-жёлтый, с большим, как полумесяц, ртом и длинными, тонкими, словно бамбуковые удочки, ногами.

В голове у Володи совсем некстати запрыгали строчки забытого стихотворения:

 
Четвёрка дружная ребят
Идёт по мостовой…
 

Дружная четвёрка приближалась с неторопливостью уверенного в удаче хищника. Володя тоже не спешил. Но всё-таки они двигались, и наконец остался промежуток всего в пять шагов. Тогда «граф Монте-Кристо» сказал:

– Стой.

Неизвестно, кому он скомандовал, – своим ребятам или Володе. Остановились все.

Белобрысый мальчишка в прожжённой майке ощупал Володю светло-голубыми глазами и неторопливо спросил:

– Это ты, что ли, к Веткиным из города приехал? Володя постарался спрятать за насмешливым тоном острую насторожённость.

– Я, что ли… А что?

– Мы тебя сейчас лупить будем, – сообщил «граф». – Если у тебя оправдания какие-нибудь есть, давай говори. – Голос у него был басовитый и мрачный.

Оправданий Володя не имел. Был у него вопрос:

– За что?

– Ты ваньку не валяй, – сказал «граф». – Смотри, Юрка, он будто и не знает.

Голубоглазый Юрка спросил в упор:

– Ты Надьку зачем задеваешь?

«Ябеда, предательница!» – подумал Володя и ответил:

– Что-то не помню.

– Ну, сейчас припомнишь, – пообещал Юрка. Рыжие адъютанты выжидательно глянули на своих командиров: уже начинать?

«Туда же, малявки», – беззлобно подумал Володя. Сзади была пустая дорога, и Володя знал, что никто его не задержит и никто не догонит. Но бежать по улице и думать, что, может быть, из каждого окна с насмешкой и любопытством смотрят на это незнакомые жители Белого Ключа!..

А не бежать – излупят.

– Когда я её задевал? – хмуро спросил он.

– Он её утром два раза бил и вечером один раз. И стрелял из рогатки, – доложил Юрке медноволосый. При этом на Володю он не смотрел и жевал большое жёлтое яблоко.

Интересно, где он достал такое яблоко в июне?

– Враньё же это, ребята! – самым искренним тоном сказал Володя. – Ну зачем я её бить буду? Только из рогатки один раз, да и то мимо. И она же первая виновата!

– Гляди, как выкручивается! – сказал тонконогий мальчишка голосом писклявым и беспощадным.

Юрка втянул воздух и решительно поддёрнул штаны, давая понять, что разговор окончен.

– Четверо на одного? – спросил Володя и подбоченился. Не для фасону, а для того, чтобы легче было скользнуть правой ладонью в задний карман.

– А чо? – поинтересовался «граф». – Нельзя?

– Даже семеро, – сказал Володя. – Вон ещё к вам пополнение ползёт.

Хитрость удалась. Они оглянулись, и Володя успел отскочить ещё шагов на пять. А когда разозлённые мальчишки развернулись для нападения, он уже стоял с растянутой и наведённой рогаткой. Он знал, что делает, но выхода не было.

– Ну, – сказал он, волнуясь, – что встали? Давайте! Я успею выстрелить два или три раза. Два – это точно. Врежу между глаз без промаха. Так что двое – сразу с копыт. А с остальными видно будет.

– А если промажешь? – неуверенно спросил «граф».

Остальные промолчали, беспокойно поглядывая на Володино оружие.

– Ты, рыжий, подбрось яблоко, – резко сказал Володя.

– Зачем?

– Подбрось. Успеешь ещё сжевать. Выше бросай.

Хозяин яблока вопросительно глянул на Юрку, но тот не отрывал взгляда от рогатки.

– Ну бросил…

Яблоко тёмным мячиком взлетело в вечернее небо.

Резина щёлкнула с резкостью пастушьего кнута. Яблоко в небе дёрнулось, и от него отлетел кусок. Потом яблоко упало на дорогу, и четверо мальчишек бросились к нему. Володя обошёл их и зашагал к дому, на ходу перезаряжая рогатку. Он шёл и очень боялся услышать за собой топот. Но топота не было.

Надежда оказалась дома и вела себя так, будто ничего не случилось. Расспрашивала родителей про концерт и жалела, что пришлось им смотреть такую сонную дребедень. Улыбалась Володе, когда ужинали, и подливала ему в кружку холодного молока.

– Всё в порядке? Дипломатические отношения установлены? – спросил дядя Юра.

– На высшем уровне, – подтвердил Володя.

Надежда улыбалась.

– Слушай, Надя, – сказал Володя, – есть тут такой Юрка. Ходит в майке с дырой на пузе. Как его фамилия?

– А, это, наверно, Перевозчиков, – невинным голосом откликнулась Надежда. – А что?

– А ничего, – нежно сказал Володя. – Привет тебе от него.

Перед сном он вышел за калитку, сдёрнул с рогатки резину и забросил её в крапиву. Потом зажал в кулаках гладкие деревянные рожки и рванул их в разные стороны. С громким хрустом рогатка разломилась. Это было очень грустно, однако ничего другого сделать Володя не мог. Ещё в прошлом году, когда появилась опасность, что Большая Игра перерастёт в Большую Войну, Володя вместе с другими мальчишками пообещал, что не поднимет рогатку ни на человека, ни на зверя, ни на птицу. Это случилось на берегу ручья, когда Серёжа Вересов поднял с земли своего белого почтаря, перемазанного кровью, и, ничуть не скрывая слёз, сказал:

– Сперва в голубей стреляете, потом в людей будете? Фашисты…

Вот после такого случая обе стороны и приняли «Закон об оружии».

А сегодня Володя нарушил этот закон дважды.

Утром Володя вышел на улицу.

Больше всего на свете в любых делах он не терпел неясности. Поэтому все неприятные вопросы старался решать как можно быстрее. Жить так было спокойнее и проще.

Сейчас его беспокоила мысль о здешних мальчишках. Драться с ними со всеми он не мог. А жить здесь целый месяц и прятаться всё равно нельзя. Глупо это. Хуже всего именно то, что это глупо и смешно. Через несколько дней все ребята со смехом будут говорить, что в доме Веткиных живёт новый мальчишка, которого надо поймать и отлупить. Многие даже не спросят, зачем это надо.

Может, и не поймают, но от насмешек всё равно не скроешься, а они страшнее кулаков…

Володя шёл серединой улицы, зорко поглядывая по сторонам. Он ступал неторопливо и твёрдо, как человек, уверенный в своей безопасности.

Но улица была пуста.

Лишь в следующем квартале он увидел первого местного жителя. Житель этот, лет пяти или шести, в длинных, разлохмаченных внизу штанах и голый до пояса, сидел на верхнем бревне золотистого нового сруба. Он был погружён в мысли.

– Эй! – окликнул Володя. – Ты там что делаешь?

– Сижу, – последовал ответ.

– Высоко там у тебя?

– Ага.

– А дом, где Юрка Перевозчиков живёт, тебе видать оттуда?

– Его откуда хочешь видать, – сообщил местный житель. – Вон он, их дом, с ведром на трубе.

– Ясно. – Володя направился к дому с ведром на трубе.

– Драться будете? – оживился малыш. Видно, он был в курсе дела.

– Там посмотрим, – откликнулся Володя.

– Я отсюда буду глядеть, – сообщил мальчишка.

Володя двинулся вдоль низкого, сколоченного из берёзовых жердей забора и неожиданно увидел во дворе Юрку. Тот вытаскивал из сарайчика рогатые деревянные козлы, на которых пилят дрова. Юрка тянул их за «рога», и козлы упирались нестругаными ногами, как живой упрямый козёл.

Володя взялся за берёзовую жердь и махнул через ограду. Юрка воевал со зловредным деревянным зверем и ничего не заметил. Володя остановился у него за спиной.

– Привет, – сказал он.

Юрка обернулся, медленно разгибаясь и опуская руки. Он заулыбался растерянно и даже виновато.

– Здоро́во… – наконец ответил он. – Ты как это… не через калитку.

– Да так вот. Через забор, – не отвечая на улыбку, объяснил Володя. – Поговорить надо. Время есть?

– Да… есть…

– Ну вот… Тогда слушай, – начал Володя, старательно подбирая слова. – Я здесь буду жить целый месяц. Драться с вами мне неинтересно. Вас много… Я не боюсь, но получится плохо: вы меня каждый раз станете разделывать так, что будь здоров. Приеду я такой разукрашенный домой… Ну что я нашим ребятам скажу? Они же не поверят, что тут все на одного нападают. Они до сих пор про такое свинство не слышали. В общем, если хотите, давайте один на один. По очереди.

Во время этой речи Юрка неуверенно моргал и всё время хотел что-то сказать. А когда Володя кончил, он опять растянул в улыбке толстые губы и махнул рукой.

– Да брось ты это… Мы же просто так. Мы сперва не тебя, а Надьку бить хотели, а она повстречалась и разнылась. Говорит, мне от приезжего Володьки и так досталось, а тут ещё вы. Говорит, заступились бы лучше. Мы и пошли заступаться. Её-то мы всегда отлупить успеем.

– А за что? – с облегчением спросил Володя.

– За многое, – сказал Юрка и снова яростно вцепился в деревянного зверя.

– Подожди, – вмешался Володя. – Надо набок повернуть, а то не пролезет. Давай… А, чёрт, по ноге въехало! Вчера этим же местом об ведро треснулся.

Юрка, поднатужившись, притащил берёзовое брёвнышко, принёс из сарая пилу. Одну ручку пилы начал приматывать к старой диванной пружине, прибитой к стене.

– Техника! – объяснил он с неловкой усмешкой. – Может, полегче будет.

– Ещё не пробовал?

– Не пробовал. Вчера только придумал.

– Ну и плюнь на эту технику. Ничего не выйдет. Я дома тоже устраивал. Всё зря.

– Разве у вас дома тоже печка есть?

– Раньше была. Потом новую квартиру получили, с батареями.

– Да ещё небось газ? А тут, чтоб обед сварить, и пилишь, и пилишь.

– А ну давай!.. – сказал Володя.

Пилили молча. Тайком испытывали силу друг друга. Когда бревно распалось на два чурбака, Юрка заметил:

– А стреляешь ты классно!

«Отстрелялся теперь», – подумал Володя. И сказал:

– Тренировка.

– Долго тренировался?

– С прошлого года… Игра такая была. У нас в квартале три дома, и наш как раз посередине. А из тех домов ребята против нас были. Им между собой надо связь держать, а мы не даём. Тогда они придумали бутылки с записками по ручью пускать. Есть позади домов овражек с ручьём. Сначала ещё почтовых голубей посылали, да не вышло, вот они и придумали эти записки. А с нашей стороны к ручью не подойти: берег высокий и скользко. Весна была. Тогда и пришлось нам тренироваться – бутылки в воде расстреливать…

– Ловко, – одобрил Юрка. Покатал ногой берёзовый чурбак и спросил: – Ты на наших озёрах не был?

– Нигде я ещё не был.

– Завтра пойдём, – предложил Юрка. – У нас маленький бредешок есть. Он самодельный, из мешковины, да ничего, таскать можно. Караси с тарелку попадаются…

И в эту секунду, наверно, волшебник, который командует временем, сорвал какую-то пружину. Время рванулось и понеслось, как лыжник с трамплина. И когда Володя вспоминал потом Белый Ключ, ему казалось, что все события произошли за один день, только день был долгий. И вспоминалось всё не по порядку: стук дождя по перевёрнутой лодке; костры и маленькие золотые караси; месяц, тоже похожий на золотого карасика; вечерние улицы посёлка и стремительный бег по огородам – игра в разведчиков; хохот в полутёмном клубе: киномеханик Антипов пустил ленту задом наперёд; звонкие удары по мячу; хрипловатый шёпот Кольки Пальмина – «граф» рассказывает на сеновале страшную историю. И опять костры, отражение месяца, чёрные вершины леса…

И Надежда.

Была она какая-то разная. То гоняла футбол с мальчишками и ходила на рыбалку, то вдруг вскипала ни из-за чего и, отругав ребят, убегала домой. То вдруг начинала жаловаться Володьке на остальных мальчишек и на свою скучную жизнь. А потом опять как ни в чём не бывало мчалась вместе со всеми в клуб, чтобы захватить в кинозале места получше. А когда помогали ремонтировать школу, взяла и вдруг мазанула Володю по щеке голубой масляной краской. А кисть была большая, шириной в ладонь…

И всё-таки Володя вспоминал об этой девчонке без обиды. Попрощались они хорошо, и Надежда шёпотом попросила:

– Ты ещё приезжай…

А осенью он получил письмо.

Здравствуй, Вовка!

Ты не сердись, что я все время ссорилась, ладно? Это я из-за Катьки. Она такая дура. Я боялась, что она смеяться начнёт, что мы всё время вместе. Помнишь, когда мы на пруду сидели, когда ты только приехал, я разозлилась и убежала. Это я Катькин голос в кустах услыхала и думала, что она следит за нами. Это глупо, конечно. Надо было её отлупить, вот и всё. А когда ты уехал, я шла со станции и Катьку встретила. Я думала, она смеяться будет, что я тебя провожала, а она стала вздыхать и говорит, что хорошо, что ты уехал, а то она боялась в тебя влюбиться. Вот дура! Верно? Без тебя скучно. Ты приезжай на будущий год. Все ребята про тебя спрашивают, и я говорю, что приедешь…

Это было такое письмо, будто и не девчонка писала. Без хитрости и ужимок, честное. И Володе вдруг так захотелось опять в Белый Ключ! Больше всего на свете захотелось. Если бы его тогда спросили, куда он больше хочет – в кругосветное путешествие или в Белый Ключ, он бы, наверно, махнул рукой на кругосветное путешествие.

Володя дочитал письмо и засмеялся. Он подумал, что даже не помнит, что это за Катька, о которой пишет Надежда.

А поехать на будущий год в Белый Ключ не удалось. В мае у Надежды умерла бабушка, и, конечно, Веткиным было не до гостей.

Володя уехал в лагерь «Синие камни». Он оказался здесь впервые, и ему даже понравилось. Лагерь был небольшой. Никто не гонял ребят строем в столовую и на прогулку. Никто строго не следил, чтобы спали в тихий час. По-настоящему запрещалось только то, что действительно было опасно: купаться в одиночку и уходить далеко в лес. Река крутила воронки, а лес чем дальше, тем делался глуше и темнее.

Воспитателей в отрядах не было, были только вожатые. Жизнь у них оказалась нелёгкая, и, наверно, поэтому особых развлечений придумать они не могли. Но от скуки никто не страдал, потому что на лагерь накатывали «волны».

И последней накатила «стрелковая волна».