Текст книги "Оруженосец Кашка"

Глава шестая

Ночью во сне Кашка сбросил одеяло. А утром из росистой травы скользнул в палатку холод и разбудил оруженосца.

Вздрагивая, Кашка натянул одеяло до носа и стал смотреть на парусиновый потолок. Солнце светило сквозь кусты и отпечатывало на палатке запутанный узор ветвей и листьев. Потом на ветке появилась весёлая тень воробья. Покачалась и улетела. Это было совсем как кино.

Кашка полежал, согреваясь, откинул одеяло до плеч и повернулся к Володе.

Володя крепко спал, разбросав худые коричневые руки. Кашка подполз на коленках и наклонился над своим командиром.

Сейчас командир не казался таким взрослым и суровым. У него тихо вздрагивали ресницы, а припухшие губы чуть приоткрылись, и лицо было немножко жалобным.

«Он хороший, только он вчера рассердился», – решил Кашка. Но тут его взгляд упал на стрелы. Оперённые хвосты стрел пучком торчали из-под Володиной подушки. Повыше перьев на фиолетовых древках краска была соскоблена, и дерево желтело неровными полосками. Кашка поёжился и торопливо отполз к своей постели. Всё вспомнилось…

Но ведь Володя не прогнал его всё-таки. Он даже и не ругался почти. И у костра остаться разрешил. У костра было так хорошо. Да, а что случилось потом? Кашка помнил только танцующий огонь и горящие искры в небе.

Он посмотрел на свою одежду, аккуратно сложенную рядом с подушкой. Никогда он так ее не складывал. Володя зашевелился, повернулся на бок, сунув ладонь под щёку, и улыбнулся, не открывая глаз.

Кашка тоже улыбнулся и выбрался из палатки.

Роса уже высохла, но было ещё прохладно. Кашка затанцевал и задёргал плечами, однако за одеждой не вернулся – побоялся разбудить Володю.

Рыцарский стан мирно спал под утренним солнцем. Чтобы согреться, Кашка пробежался по кругу. У входа в палаточный городок, привалившись друг к другу, бессовестно дрыхли часовые.

Из центральной палатки вылез заспанный горнист Алёшка Званцев в картонной мушкетёрской шляпе и красной ситцевой мантии. На изнанке мантии были заметны следы меловых букв: «ДОБ… ПОЖ…» Алёшка сердито глянул на малька-оруженосца, расставил ноги и хрипло затрубил.

Часовые ошалело вскочили и вытянулись.

Начинался турнирный день.

Сначала слышалось повизгивание блоков, потом из-за кустов появлялся олень. Он пересекал поляну и через несколько секунд скрывался в чаще.

Красный фанерный олень… Он скользил по проволоке ровно и не так уж быстро. Попасть было нетрудно. Однако с первого выстрела Володе не повезло.

Нет, он не промахнулся. Фиолетовая стрела красиво ударила в длинную оленью шею. Она пробила фанеру насквозь и осталась торчать, покачиваясь вместе с оленем. Выглядело это великолепно, и над кустами вознёсся восторженный рёв болельщиков. Но Володя-то знал цену этому выстрелу!

Он целился не в шею. Глупо было бы рисковать ради красивого попадания. Володя хотел вогнать стрелу прямо в корпус, но она скользнула выше и лишь случайно воткнулась в тонкую шею оленя. Это было все равно что промах. По крайней мере, для Володи. Уверенность ушла от него, и, взяв из рук оруженосца вторую стрелу, Володя уже не знал, попадёт ли она в цель.

Обидно! Если бы это случилось раньше, когда ещё стреляли по круглым мишеням, Володя бы и не переживал. Ну проиграл и проиграл. Победа казалась тогда ещё далёкой и недоступной. Райка успела выпустить одиннадцать стрел и выбила восемьдесят шесть очков. А Юрка Земцов, совсем неожиданно, восемьдесят пять. Догнать их казалось невозможным. Но Володя потом догнал. За счёт скорости. Он шёл очко в очко с хладнокровной, не знающей промаха Райкой. И поэтому волновался. Если бы отставал – наплевать. Если бы обогнал – значит, и переживать нечего. Но сейчас всё решал олень, решали последние выстрелы. И тут дрогнула рука.

Вторая стрела вообще не задела оленя. Зрители растерянно запереговаривались.

«Мазила косорукий! Мусорщик, а не стрелок!» – обессиленно обругал себя Володя.

Ему не нужны были почести победителя. По крайней мере, сейчас он чувствовал, что не нужны. Обидно было другое: проиграть в последний момент, проиграть из-за того, что стали противно вздрагивать локти и пропала точность, словно лук стал чужим, а расстояние до мишени неизвестным.

«Псих», – сказал он себе, но это не помогло.

Володя потянулся за третьей стрелой и увидел… глаза Кашки.

Кашка нёс свою службу исправно и неутомимо. Помогал менять мишени, ловко подавал на растопыренных пальцах стрелы, а когда кончалась очередная стрельба, не дрогнув, бросался собирать их в зарослях шиповника и крапивы.

Он машинально расчёсывал изжаленные ноги, машинально жевал принесённые из столовой бутерброды и не слышал ничего, кроме упругих щелчков спущенной тетивы, шороха стрел, ударов жестяных наконечников о мишени да ещё шелеста травы, если стрела пролетала мимо цели. И только одного хотел Кашка в тот день: чтобы как можно меньше Володиных стрел шелестело в траве.

Когда в руках у Володи растягивался длинный тонкий лук, в Кашке тоже что-то натягивалось и дрожало. А когда щёлкала тетива, Кашка вздрагивал, и сердце у него срывалось. И в тот короткий миг, пока стрела летела к цели, он много раз успевал повторить про себя: «Попади! Ну попади же! Попади обязательно!» И когда стрела вдруг не слушалась, Кашка смотрел на Володю растерянно и удивлённо: почему она так?

Но Володя не видел лица оруженосца. Весь день он видел только его маленькие растопыренные пальцы с фиолетовыми стрелами. Пальцы, которые в нужную секунду подносили стрелу. Ничего другого и не было нужно Володе.

А Кашке нужно было многое, только он сам не догадывался об этом. Ему нужно было, чтобы Володя хоть мельком взглянул на него и вполголоса сказал: «Молодец, Кашка!» Или, может быть, взял бы его за плечо и шёпотом спросил: «Не устал?» И тогда бы Кашка отчаянно замотал головой и, крикнув: «Не… Нисколечко!», ещё быстрее ринулся бы в колючие джунгли за стрелой, случайно пролетевшей мимо цели.

Но Кашка не догадывался, что ему этого хочется. Это желание было где-то позади другого, самого главного, которое называлось «Володина победа». И Кашка был уверен, что когда Володя станет чемпионом, он обязательно скажет: «Мы с тобой молодцы, верно?» Скажет негромко, чтобы слышали только они двое. Так почему-то казалось Кашке.

«Попади! Ну попади же! Попади обязательно!»

Каждую стрелу он провожал этим заклятием. И губы у него шевелились. Но вслух Кашка не сказал ни слова. Разве можно говорить под руку!

Он видел, что дела у Володи идут неплохо, и знал, что победу решит олень. Кашка, кажется, один из всех, кроме Володи, почувствовал неладное, когда стрела вонзилась оленю в шею.

Когда вторая стрела, не задев оленя, ушла в заросли, Кашка впервые с досадой подумал: «Не могли уж расчистить место как следует! Царапайся опять…» Но эта посторонняя мысль скользнула, не оставив следа. И вместо нее пришла тяжёлая, ноющая тревога.

«Что же ты делаешь?» – думал Кашка, с отчаянием глядя на Володю.

А Володя смотрел вслед улетевшей стреле, и руки у него были опущены. Лук, зажатый в левом кулаке, висел, как коромысло.

Завизжали блоки, и олень задом наперёд проехал на старт. Володя тряхнул плечами и повернулся, чтобы взять третью стрелу.

Вот тогда он и увидел глаза оруженосца.

«Володя, не надо! Не стреляй мимо! – умоляли они. – Целься как следует. Ну пожалуйста! Ты же можешь, Володя! Ну, чем тебе помочь?!» – спрашивали Кашкины глаза.

«Ох и умотался ты, бедняга!» – с неожиданной жалостью подумал Володя.

Впервые за сегодняшний день он как следует разглядел Кашку. На щеке оруженосца от уха до подбородка алела свежая царапина. Волосы растрепались, рубашка у ворота порвалась, одна лямка была оторвана и обмотана вокруг пояса, а штаны сбились на сторону, так что боковая застёжка оказалась где-то на животе. И ноги в ссадинах, синяках и белых полосах расчёсов.

«Досталось тебе, Кашка, верно?»

Но Кашка молча просил об одном: «Целься как следует. Попади, попади в оленя!»

«Попробую», – глазами ответил Володя.

Опять визгливо запели в кустах блоки: олень пошёл пересекать лужайку.

«Не было ничего, – сказал себе Володя. – Не было тех двух стрел. Всё сначала».

В самом деле, что случилось? Или лук ему дали другой, или мишень сделалась крохотной, или он вдруг сразу разучился стрелять? Ерунда какая!

Олень уже был на виду. Володя аккуратно вставил тетиву в прорезь стрелы и выстрелил навскидку. Он был уверен, что стрела воткнётся точно в середину фанерного туловища, чуть пониже круглого сучка, который проглядывал сквозь краску.

Стрела ударила выше сучка, но это уже не расстроило и не обескуражило Володю.

Остальные семь стрел он выпустил спокойно, как на тренировке, и каждый раз олень уносил стрелу с собой. Только одна, последняя, улетела в кусты. Она прошла выше цели и отбила отросток оленьего ро́га. И хотя живому оленю такой выстрел не принёс бы особого вреда, здесь, на турнире, это попадание всё равно засчитывалось.

Юрка Земцов смазал по оленю четыре раза, и всё теперь зависело от того, как станет стрелять Райка. Володя был уверен, что она ни одну стрелу не истратит зря.

Значит, он проиграл. Мысль эта стала прочной, и Володя следил за Райкой без напрасного волнения.

Райка стреляла с красивой небрежностью. Она не растягивала лук до конца и бросала стрелы с «навесом», по дуге. Они ударяли не сильно, даже не всегда втыкались, но каждый выстрел был очень точным.

Всё делалось быстро и одинаково: визг блоков, щелчок тетивы, удар наконечника о фанеру – короткий такой, негромкий стук.

И Володя вздрогнул, как бы очнулся, когда после девятого выстрела не услышал этого звука.

«Что это? Мимо?»

Да, мимо…

Кашка сидел рядом с Володей, и на лице его было страдание. Он желал Райке всяческих бед и неудач. Чтобы лопнула тетива! Чтобы поскользнулась нога! Чтобы жгучая оса села ей во время выстрела на локоть!

Он не повторял теперь никаких заклятий, только отчаянными глазами провожал каждую стрелу. Словно мог взглядом отвести ее от мишени.

Он ещё надеялся на чудо. И когда наконец стрела свистнула мимо оленя, он привстал с травы и с тревожной радостью подался вперёд. Чудо случилось! Вернее, полчуда. Всё решала теперь последняя стрела.

А Райке словно было безразлично. Словно и не было промаха. Со спокойным лицом прицелилась она последний раз…

Стало тихо.

Кашка отвернулся. Не мог он на это смотреть. Хоть бы уж скорей стреляла!

По длинной упругой травинке ползла божья коровка. Не красная, а жёлтая, будто капля мёда с маковыми зёрнышками.

Кашка сложил пальцы для щелчка. «Если улетит – Райка промажет. Если свалится – Райка попадёт», – загадал он и щёлкнул по травинке. Притворившись неживой, божья коровка, словно твёрдое семечко, свалилась на лист подорожника.

Щёлк! – сорвалась тетива. И Кашка зажмурился, готовый услышать противный стук стрелы о мишень.

Не было стука…

Гвалт болельщиков оглушил Кашку.

Вскочив, Кашка ликующими глазами смотрел на Володю. Но тот продолжал сидеть. Он сидел, и, кажется, не было на лице его радости.

Медленно подошла Райка.

– Ну, поздравляю! – сказала она. – Ох, устала я, даже голова болит.

– Разве не будем перестреливать? – недоуменно спросил Володя.

– Зачем? У тебя же девять очков. А у меня восемь…

– Ах да, – сказал Володя, морща лоб. И вдруг засмеялся: – Знаешь, Райка, я забыл, что первый раз тоже попал. Это случайно вышло, и я всё время думал, что смазал…

Райка кивнула и отошла.

Подбегали ребята.

И тогда наконец Володя сделал то, что должен был сделать. Он сказал Кашке:

– А мы с тобой всё-таки молодцы…

Кашка просиял.

Позже, когда уже утих шум поздравлений и все начали расходиться, Володя пошёл к Райкиной палатке. Непонятное ощущение вины перед Райкой не давало ему покоя. Словно одно очко досталось ему обманом. Он понимал, что это ерунда, но беспокойство не проходило. И чтобы прогнать его, он должен был найти сейчас Райку, поговорить с ней просто так, о разных пустяках, и увидеть, что у неё нет ни обиды, ни подозрения.

Но в палатке Райки не оказалось. Её оруженосец – Светка – сидела с надутым лицом и взглянула на Володю косо. Ни о чём спрашивать её он не стал.

Он увидел Райку сам, когда обогнул палатку и направился к лагерю.

Райка стояла прислонившись лбом к сосне, и плечи её вздрагивали.

Володя подошёл и неловко тронул ее за локоть. Райка обернулась, и он отступил одновременно с досадой и облегчением.

Она не плакала, а смеялась.

На лбу её темнели пятнышки смолы…

Призовой пирог Володя и Кашка едва попробовали: желающих угоститься набралась целая толпа.

Грамота, которую вручили Кашке, была очень красивая. Он долго рассматривал её, когда остался один. Потом свернул в трубку и перевязал ниткой, которую выдернул из подола рубашки. Сбегал в лагерь и спрятал грамоту в тумбочке.

После этого вернулся Кашка к палаткам.

Палатки уже убирали, и Володи здесь не было.

Неужели всё кончилось? Неужели праздник угас?

Нет, не всё. Вечером был ещё костёр. И Кашка сидел совсем рядом с Володей. Сидел молча и смотрел на огонь. Лишь один раз спросил:

– Во-лодя… А ещё будет турнир?

– Едва ли, – сказал Володя. – Слушай, ты не видел Юрку Земцова?

Глава седьмая

На лес, на лагерь наваливалась гроза. Сверху, прямо от зенита, набухшие дождями и тревогой, медленно падали тучи. Лиловые, беспросветные, в тонких и кривых проблесках молний. Их ватная масса заглушала гром, и были только молнии и тишина.

Все ждали первого грома и рассыпчатого удара тяжёлых капель: одни – для того, чтобы с хохотом выскочить под упругие струи, другие – для того, чтобы вздохнуть с облегчением – шум ливня заглушает страх перед грозой.

Аллеи и площадки опустели, дачи притихли. В потемневших стёклах отражались молнии, а в траве змейками пробега́ли маленькие ветры.

Только три человека не укрылись от грозы. Вожатый Серёжа был сегодня дежурным и проверял, всё ли готово к удару непогоды. Володя ещё не успел зайти в дом: он возвращался из леса. Третьим был Кашка: он вынырнул из боковой аллеи и зашагал следом за Володей, а потом догнал его.

– Во-лодя… А вот у индейцев тоже есть луки… Эти луки далеко стреляют?

– Что? Не знаю, – ответил Володя, не сбавляя шага. – Далеко, наверно… Конечно, далеко. Беги под крышу: сейчас такой дождь грянет.

Кашка остался на аллее. Он поднял голову и, кажется, только сейчас увидел, что делается в небе. Но на грозное движение туч он смотрел равнодушно и не двинулся с места.

Серёжа стоял на крыльце под навесом. Он видел Володю и Кашку, слышал их разговор. Но вот Володя ушёл, а Кашка остался, и вокруг него уже падали в песок тяжёлые, как пули, капли.

Серёжа прыгнул с крыльца:

– Пойдём. Ну что ты здесь стоишь? Это всё равно зря.

Он привёл Кашку под навес, и они стали смотреть, как нарастает дождь.

Грянул и радостно раскатился над лагерем гром. Вздрогнули стёкла и половицы. А Кашка не вздрогнул. Он спросил шёпотом:

– А ещё будет турнир?

– Нет, – сказал Серёжа. – Неинтересно устраивать два одинаковых дела подряд… Да и при чём здесь турнир, Кашка?

Он положил руку на маленькое плечо бывшего оруженосца и хотел ещё что-то сказать. Но из соседней дачи с хохотом выскочили мальчишки в трусиках и начали прыгать под дождём.

– Тебе так не хочется, – полувопросительно проговорил Серёжа, – да, Кашка?

– Не…

Кашка осторожно, но решительно освободил плечо и повернулся к двери. В ту же секунду дверь открылась, и на крыльцо выскочила Серафима.

– Господи, наконец-то! Опять ты, Голубев, где-то пропадал! Мало мне ещё забот…

– Мы тут с ним беседовали, – заступился Серёжа.

– Ну да! Он с самого утра пропадает! Всё с тобой беседует?

Кашка боком скользнул в дверь.

– Он в последние дни всё время куда-то исчезает, – пожаловалась Серафима. – Просто горе одно. Такой тихий, дисциплинированный мальчишка был, а теперь… Я его искать пошла, а тут гроза. Я этих гроз больше смерти боюсь.

– А вот они не боятся. – Серёжа кивнул в сторону веселящихся мальчишек.

– Ну… сейчас дождь. При дожде уже не так страшно.

– Да, – согласился Серёжа.

– Ты какой-то понурый, – сказала Серафима. – Надоело дежурить?

– Это само собой… Да нет, не то. Вот сейчас я смотрел… Понимаешь, есть два человека. И один ходит за другим прямо по следам. Смотрит на него преданными глазами. А тот, второй, ничего не хочет замечать. И обидно видеть, как он теряет верного друга. А сказать ничего не скажешь. Насильно дружбу не привьёшь.

– Ну уж… не замечает, – выговорила Серафима и медленно покраснела. – Может быть, это просто. характер такой. Может быть, она… он… тоже…

«С ума сойти! – ахнул про себя Сергей. – О чём это она?»

«Волна» отшумела и улеглась. Турнирные заботы остались позади. Луки и стрелы были собраны в пионерскую комнату на выставку. Появились новые дела.

И только один человек, бывший оруженосец Кашка, грустил. Кашке был нужен Володя.

Неужели всё может так быстро кончиться? Костры, палатки. Стрелы. Красный олень… «Мы с тобой всё-таки молодцы…» Всё было – и ничего нет…

То, что Кашка ходит за ним по пятам, Володя заметил только после разговора с Серафимой. Она спросила его:

– Слушай! Где, в конце концов, Кашка Голубев?

Серафима была всего на пять лет старше Володи, и он чувствовал себя с ней как равный.

– Опомнись, – удивился он. – Я-то при чём? Может быть, я нянька? После турнира я его и не видел.

– «Не видел»! – возмутилась Серафима. – Он за тобой как на буксире таскается! Что я, слепая, что ли!

– Не знаю, – вежливо сказал Володя. – И не помню, что встречал его в эти дни.

Но тут же вспомнил. Он действительно много раз встречал Кашку. Тот всегда о чём-нибудь спрашивал: «Володя. А если залезть на большую сосну, то на сколько километров будет видно?», «Во-лодя, можно, я спрошу? Что быстрее летит: стрела или ласточка?»

Володе казалось, что это случайные встречи, и он сразу забывал про них. Он ушёл от Серафимы, а буквально через пять минут, когда отправился на волейбольную площадку, обнаружил, что Кашка тащится сзади.

– Стой! – строго приказал Володя. – Объясни, зачем ты ходишь за мной как тень? Чего ты от меня хочешь?

Кашка заморгал и сделал вид, что шел по своим делам.

– Только не ври! – сурово предупредил Володя.

Но Кашка соврал. Он отвёл глаза и пробормотал, что идёт качаться на качелях, которые рядом с волейбольной площадкой.

Тогда Володя растерялся. Что он мог сделать? Не мог же он запретить Кашке ходить где вздумается! Каждый человек сам выбирает себе дороги и ходит где хочет. Да, это так. Но что будет, когда все заметят, какой у Володи появился хвост? Смех будет по всему лагерю. А это штука скверная, когда все над тобой смеются и сделать ничего нельзя. Дурацкое такое положение.

– Мало тебе других дорог? – рассердился Володя. Но что ещё сказать, не придумал.

А Кашка, глядя ему в глаза, спросил:

– Во-лодя, раз турнир кончился, я уже не оруженосец?

Потом Володя будет думать, что всё началось с собаки. С того момента, когда появилась эта бурая зверюга. Ему будет казаться, что именно тогда он немного иначе взглянул на Кашку.

А на самом деле всё началось раньше. Вот сейчас, когда, вдруг потеряв на секунду твёрдость, Володя не сказал Кашке «нет». Он только пробормотал:

– Иди ты на свои качели.

И Кашка пошёл за ним следом.

Володя неплохо изучил окрестный лес и часто уходил в него, когда надоедала суета в лагере. Лес был похож на тот, который окружал Белый Ключ. Те же усыпанные пятнами солнца и хвоей бугры, мшистые камни, скалы и родники. И озёра с тёмной водой.

В лагерь Володя возвращался вовремя, и никто не замечал его дальних отлучек.

Володя привык, что никто не следит за ним. И когда он однажды услышал за собой осторожные шаги, вздрогнул от неожиданности. Но это был не шпион и не хищный зверь. Сзади шёл Кашка.

Глаза их встретились. Кашка опустился на колено и стал подтягивать ремешок сандалии. Володя медленно подходил.

– Иди домой, – сдержанно сказал Володя. Ему не хотелось ничего выяснять и ругаться тоже не хотелось.

– Куда? – тихо спросил Кашка.

– В лагерь, – уточнил Володя.

– Но куда? – уже громче повторил Кашка и оглянулся. – Я же не помню.

И Володя понял, что Кашка шёл по пятам и не запоминал обратную дорогу. Один он теперь очень легко может заблудиться: лагерь далеко.

– Олух ты! Ну что ты за мной, как намагниченный, таскаешься?

Кашка медленно встал. Он смотрел в сторону, и в уголках глаз у него росли слезинки.

– Ну и ходи теперь за мной весь день, – мрачно решил Володя. – А влетит тебе от Серафимы – сам виноват.

– Может, не влетит, – шёпотом сказал Кашка и улыбнулся. – Во-лодя… А мы будем ходить весь день, да?

И тогда Володя подумал: «Пусть. Ведь не мешает».

Они пошли молча.

Володя хотел срезать тросточку. Нужна была невысокая, тонкая и с прямой верхушкой сосенка. Такие растут в чаще молодняка.

– Подожди, а то исцарапаешься, – предупредил Володя и нырнул в колючие ветки.

Через минуту он выбрался с метровой верхушкой маленькой сосны.

– Пойдём… Хорошая будет палочка.

– Хорошая, – согласился Кашка.

Они шли через солнечный лес, постепенно сворачивая к лагерю, и Кашка смотрел, как ловко Володя срезает на ходу ветки с будущей тросточки. Нож у Володи был маленький, перочинный, но почему-то вспомнились Кашке шумливые кусты у насыпи, пенёк, под которым жил Шишан, и Костя, вырезающий Альпиниста.

И вдруг испугался Кашка: а где Альпинист? Не потерялся ли? Кашка схватился за карман. Альпинист, конечно, был там. Облегчённо передохнув, Кашка вытащил его: пусть поглядит на свет.

Володя ненадолго оставил свою работу.

– Кашка, откуда этот человечек? Забавный. Ты его сам вырезал?

– Не, не сам. Это Костин… – Кашка подумал и объяснил: – Костя на Памире. Он изучает ледники.

Володя осторожно спросил:

– Он твой брат?

– Он мой друг, – с неожиданной резкостью сказал Кашка. И впервые взглянул на Володю как равный. Даже с вызовом.

Так уж получилось. Вырвались эти слова, и будто сам Костя встал рядом. Да, он был друг. Никто-никто на свете не мог сказать, что Кашка соврал. И Володя, конечно, не мог. Он только подумал, что это очень странно: откуда у Кашки такие друзья?

– Покажи.

Кашка положил Альпиниста ему в ладонь. Деревянный путешественник был лёгонький, как спичка.

Сейчас Володя разглядел, что вырезан Альпинист очень аккуратно и точно. Были заметны даже пряжки на лямках рюкзака и рубчики на толстых подошвах ботинок. Маленький покоритель вершин улыбался весело и беззаботно. Однако, приглядевшись, Володя увидел на крошечном коричневом лбу и у рта ниточки-морщинки.

– Ты с ним играешь? – спросил Володя.

– Ага… иногда, – признался Кашка. Он опять притих и сделался прежним малышом-оруженосцем.

– Это хороший путешественник, – серьёзно сказал Володя. – С ним хорошо играть. Он может плавать, ходить по лесам, по пустыням, подниматься на вершины.

– Он поднимался, – осторожно вставил Кашка, и в голосе его была боязнь: может быть, Володя смеётся?

Но Володя не любил насмешек и редко насмехался сам. Пусть Кашка видит, что он, Володя, хоть и большой, но тоже понимает игры и тайны.

– Можно ещё сделать его парашютистом, – сказал он. – С воздуха можно забрасывать его в самые неведомые земли.

– Как – парашютистом?

– Да очень просто. Нужен только платок и нитки для парашюта.

Кашка нерешительно вертел в пальцах Альпиниста.

– Во-лодя… А он не потеряется?

– Куда он денется? За дерево не зацепится, можно на поляне запускать.

– Платка всё равно нет, – сказал Кашка и оттянул пустой кармашек. – И ниток нет.

– Платка нет, это понятно, – снисходительно согласился Володя. – Но ниток… Как же ты живёшь без ниток? А если что оторвётся, чем пришьёшь?

– У Серафимы есть. Она пришивает.

– У Серафимы вас – целая птицеферма. Есть ей время возиться… Вон у тебя лямка сколько дней уже оторвана. Так и таскаешь. Никто пришить не может…

Они вышли на лужайку, опоясанную кольцом берёзовой поросли. Лужайка была ровная, с низенькой одинаковой травой, как на стадионе. Только с одного края, у самой тропинки, приподнялся из-под земли серый плоский камень.

Место для испытаний парашюта было отличное.

Володя вынул платок, до сих пор лежавший в кармане без всякого употребления. Платок был слегка помятый и запылившийся на сгибах, но для парашюта вполне годился.

Потом Володя вытащил из воротника иголку с намотанной чёрной ниткой. Кашка следил за ним с радостным интересом.

– Сейчас попробуем, – сказал Володя. – Только сначала лямку тебе пришью. А то ходишь обормотом.

– Лучше её совсем оборвать, – рассудительно заметил Кашка. – Я пробовал, да она крепко держится. Давай ножиком отрежем.

– Давай отрежем обе, – пошутил Володя. – И ходи вообще без штанов… Ну-ка, повернись! И не дёргайся, а то иголка воткнётся.

Он говорил с сердитым удовольствием и про себя удивлялся.

Неужели это и вправду может быть приятно? Командовать вот таким мальком, знать, что он тебе послушен, пришивать ему лямки и делать парашюты… Ерунда какая– то… И смех… Вот бы кто-нибудь из ребят появился здесь и увидел, как победитель турнира стоит позади Кашки на коленях и чинит ему штаны!

Лагерь недалеко, и вполне возможно, что кого-нибудь может занести сюда.

И занесло.

Крадучись выбрался на лужайку Генка Молоканов.

Молоканов был попрошайка и жадина. Это – самое главное, чем он отличался от других. Правда, жадность у него была не на все вещи, а только на мелочи: на разные самоделки, патронные гильзы, стеклянные пузырьки, значки, поплавки и прочую дребедень. Он их выпрашивал. Даже не менялся никогда, а только выпрашивал. Если меняться, значит, надо что-то отдавать, а это было для Генки горькой му́кой.

А выпрашивать он умел, наверно, лучше всех на земном шаре. В голосе у него появлялась такая жалобность и такая убедительность, что камни могли растаять, как мороженое в июльский полдень.

«Ну послушай, – негромко и проникновенно говорил Молоканов, – тебе эта штука всё равно ни к чему. Ну поиграешь и выбросишь. Или потеряешь. Или надоест она. Понимаешь, она для тебя – пустяк, а для меня очень важная… Ну дай, а? Ну правда, дай… Я тебе такое „спасибо” скажу…»

«А на фига мне твоё „спасибо”?» – спрашивал лишённый чувствительности собеседник.

Генка широко раскрывал голубые, как незабудки, глаза и коротко отвечал: «Не знаю… Но ведь эта штука тебе тоже ни за чем. А мне для пользы».

«Для какой пользы?»

«Для коллекции».

Когда Молоканову начинали объяснять, что не бывает коллекций, где вместе собраны жестяные свистки, огрызки цветных карандашей, куклы из еловых шишек и разные пуговицы, Генка тихо говорил: «Ну и что? А у меня бывает».

И человек сдавался. «Пусть, – думал он. – Мне эта вещь и в самом деле не очень нужна, а он вон как из-за неё убивается…»

А если попадался мальчишка с сердцем твёрже камня, он всё равно отступал. Потому что другим путём отвязаться от Генки было нельзя. Даже колотили его, но без всякого толку.

Правда, иногда, чтобы досадить Генке, кто-нибудь говорил: «Даром не отдам. Давай меняться на компот. На три стакана». И Молоканов погружался в тягостное раздумье. Компот он любил почти так же, как свою коллекцию, и расставался с ним крайне мучительно. Глядя на его страдания, ребята давились от смеха. Однако скоро было решено: на компот не меняться. Дело в том, что, отдав свою порцию, Генка тут же принимался выпрашивать у других и таким образом добывал два или три стакана.

Вот такой человек и появился на лужайке, где Володя заканчивал ремонт Кашкиных штанов.

От неожиданности Володя загнал иглу в указательный палец, тихо взвыл и вскочил. Но Молоканов почти не обратил ни на него, ни на Кашку внимания. Глазами хищника он неотрывно смотрел на Альпиниста, который лежал на развёрнутом платке. Нежным голосом Генка сказал:

– Это чей такой, а?

– Тебе чего надо? – невежливо спросил Володя. – Мало тебе места в лесу? Зачем притащился?

– Я голоса услышал и заглянул…

– Заглянул, а теперь мотай обратно, – посоветовал Володя.

Молоканов, однако, не спешил.

– А чья это куколка?

– Не твоя. Сам ты куколка, – сказал Володя и незаметно оторвал нитку с иголкой от Кашкиных штанов.

– Это мой, – почуяв свободу, заявил Кашка. Поднял Альпиниста и стал заворачивать в платок.

Генка понял, что надо спешить.

– Дай, а? – жалобно начал он.

Кашка оглянулся на Володю и бесстрашно сказал:

– Иди отсюда. Скоро лопнешь от жадности.

Надо заметить, что Молоканов был невысок и толст. Когда на это намекали, он обижался. Но сейчас он подавил обиду ради добычи.

– Дай, а? – повторил он.

– Пошёл вон, – неумолимым ровным голосом произнёс Володя.

И Генка понял, что хорошая деревянная куколка, такая нужная для коллекции, потеряна навсегда. Осталось только одно – отомстить. И, отпрыгнув подальше, Молоканов противно проблеял:

– Жилы! Жадюги! Бэ-э!

А потом так же отвратительно спел:

 
Есть у Вовочки дружок —
От горшка один вершок!
Вова ходит с ним как нянька —
Это очень хорошо!
 

Несмотря на полноту, бегал Молоканов, как заяц. Володя так и не настиг его, только загнал в жёсткий низкорослый ельник. С полминуты он стоял и с удовольствием слушал, как жалобно кряхтит среди колючих веток несчастный попрошайка. Кряхтит, а выйти боится.

Потом Володя зашагал обратно. Он шёл и со злостью думал, что глупый Молоканов не сам сочинил эту дразнилку. Значит, она известна не одному Генке. Может быть, её все уже знают. Наслушаешься теперь!

А всё из-за этого тихони оруженосца.

Нет, пора прекращать такую волынку. Надо подойти и сказать сразу: «Вот что, друг, игрушки кончились. Турниров больше не будет. У меня свои дела, у тебя своё безделье. Топай своей дорогой. Привет».

А то в самом деле в няньки запишут.

С этой мыслью, решительный и злой, вернулся Володя на поляну. Кашка сидел у камня и ждал. Он почуял неладное и обеспокоенно стал подниматься навстречу.

– Слушай, ты… – начал Володя.

И в ту же секунду увидел собаку.

Это был грязно-бурый, с чёрными пятнами зверь. Он с коротким рычанием прыгнул из кустов и через поляну скачка́ми бросился к ребятам. Володя знал, что большие псы умнее и добродушнее мелких шавок. Они не нападают зря. Но в этой собаке была злость и тупость. Володя успел заметить жёлтые зубы под вздёрнутой слюнявой губой. Нет, собака не собиралась шутить. Видимо, был это сторожевой свирепый пёс, ничему не обученный и одичавший на цепи. Теперь каким-то путём он обрёл свободу и, наверно, решил мстить людям.

Все эти мысли промелькнули мгновенно. И последняя была об оруженосце.

– Беги, Кашка! – крикнул Володя, не отрывая глаз от скачущего пса и отводя назад руку с сосновой тросточкой, чтобы встретить зверя хлёстким ударом по морде. Ударить, когда он прыгнет! Изо всех сил!

А может быть, он – волк?

Володя подумал об этом, когда пёс был в пяти скачках. А когда он сделал ещё скачок, на поляну вышел его хозяин. Лесник, или охотник, или просто местный житель. В форменной фуражке и кителе, похожем на железнодорожный.