Текст книги "Оруженосец Кашка"

– Рекс! – негромко крикнул он.

Бурый зверь с размаху остановился и присел, будто его ухватила за хвост крепкая рука.

– Назад! – сказал хозяин собаки металлическим голосом.

И громадный пёс, прижав маленькие уши, побрёл назад. На полпути он по-щенячьи лёг на брюхо и пополз к человеку, словно просил прощения.

– Не бойтесь, – с короткой усмешкой сказал тот. Повернулся и исчез в кустах.

За ним скользнул в березняк понурый Рекс. А у Володи сразу ослабли руки, и сосновая тросточка показалась тяжёлой, как лом. Пришёл противный тягучий страх.

– У-у, зверюга… – пробормотал Володя.

Он медленно повернулся, чтобы уйти и позабыть про свой страх и слабость. Но не ушел. Он увидел Кашку.

Кашка никуда не убегал. Он стоял в двух шагах, прочно расставив ноги и держа наперевес кривую берёзовую палицу. Глаза у него стали совершенно круглые от отчаянного ужаса или от такой же отчаянной решимости, а рот был приоткрыт, словно Кашка хотел сказать «мама» и остановился на полуслове. Видимо, он ещё не понял, что опасность ушла. Несколько секунд Володя смотрел на него с изумлением.

Потом сказал:

– Всё. Отбой.

Кашка уронил своё оружие. Он хотел улыбнуться, но только сморщился, как котёнок, собравшийся чихнуть. И вдруг заплакал. Сначала несильно, а потом безудержными крупными слезами.

– Ты что? – Володя растерялся. – Кашка, слышишь?.. Ну перестань.

Кашка попробовал перестать и не сумел. Володя замолчал. Что тут делать? Успокаивать плачущих – нелёгкое дело.

– Ну, хватит воду лить, – наконец проговорил он. – Слышишь, Кашка? Перестань выть!

Кашка послушно кивнул и всхлипнул ещё несколько раз. Потом виновато улыбнулся щербатой своей улыбкой и сказал, глядя в сторону:

– Я их, проклятых, боюсь… Я когда маленький был, меня собака укусила. Вот… – Он повернулся и показал сзади, под коленкой, несколько белых бугорочков – следы зубов.

– Ладно уж, – с неумелой ласковостью сказал Володя. – Всё прошло ведь… Да, а ты почему не убежал? Я тебе крикнул: беги! Ну?

Кашка поднял залитые слезами глаза и тихонько спросил:

– А ты?

– Ну, я… Что – я? От собаки нельзя бегать. Я-то знаю про это. А ты? Ты ведь мог убежать, раз я остался.

– Да, остался… – прошептал Кашка. – Она вон какая. Как волк. А ты с такой палочкой остался. С тоненькой…

Они разом взглянули на Володину тросточку и разом перевели глаза на кривую Кашкину дубинку.

И что-то словно сдвинулось в душе Володи. Растаяла вся его твёрдость. Захотелось вдруг сделать совершенно непонятное: взять за узенькие плечи этого сероглазого пацанёнка, притянуть поближе и сказать: «Эх ты, Кашка, Кашка. Оруженосец…»

Конечно, ничего такого Володя не сделал. Не умел он так. Девчонки это умеют, а он не может. Только взял он Кашку за руку и сказал:

– Идём… А собака-то трусливая. Хозяин крикнул, а она сразу на пузо…

Кашкины глаза просыхали. Он взглянул на Володю серьёзно, почти строго. И ответил:

– Он плохой человек. Хороших людей собаки так не боятся. Он, наверно, её бьёт.

– Да? Да, пожалуй… – согласился Володя. – А ты… ты ничего человек, Кашка.

Это всё, что он сумел сказать верному оруженосцу. Не всегда нужно много слов. Кашке хватило и этих. Радость запела в нём, как серебряная труба. Но чтобы хоть немного походить на сдержанного Володю, Кашка радость спрятал и проговорил:

– Жалко… Сейчас уж, наверно, на обед пора. Так и не доделал ты тросточку.

– Подумаешь, беда, – отмахнулся Володя. – Завтра доделаем.

– Что? – спросил Кашка.

– Завтра доделаем, – повторил Володя. – А что?

Он сказал не «доделаю», а «доделаем»!

ДО-ДЕ-ЛА-ЕМ!

Глава восьмая

Кашка был счастлив полностью. До конца. Больше он ничего не хотел. Он шёл с Володей. Шёл на ту лужайку, где вчера повстречали страшную собаку и где камень. Там они будут разводить костёр. Вдвоём. Кашка шагал не сзади, а рядом. Володя сам зашёл за ним и небрежно сказал Серафиме:

– Мы с Кашкой погуляем. Не бойся, он со мной будет.

И вот они идут. Володя сказал, что хочет обжечь в костре тросточку. Вчера вечером он вырезал на её коре шахматные кубики, полоски, треугольнички, кольца. На огне вся тросточка потемнеет, а потом Володя снимет кору, и на обуглившемся дереве останутся белые узоры…

День был прохладный. Солнце лишь изредка проглядывало в разрывы облаков. Кашка отправился в путь в одной рубашонке и поёживался. Но он был рад: когда холодно, ещё приятнее сидеть у костра.

В лесу ветер стал слабее, и, когда пришли к поляне, Кашка почти согрелся.

Набрали сухих веток и сложили у камня.

– Кашка, ты про костёр помалкивай, а то будет нам нахлобучка, – предупредил Володя.

– Я помалк… помолк… буду помалкивать. А у тебя есть спички?

– У меня стекло есть. От бинокля. Надо только солнца дождаться. Вот смотри.

В Кашкину ладонь круглой льдинкой скользнуло выпуклое стёклышко. Кашка бережно взял его за края и навёл себе на локоть, чтобы в увеличенном виде рассмотреть царапину. Солнце выпрыгнуло из-за облака и кольнуло кожу огненной точкой. Кашка ойкнул, уронил линзу и засмеялся.

– Ага! – сказал Володя. – Ты не шути. Это солнечная энергия.

– И костёр загорится?

– Как миленький. Сбегай к соснам, принеси сухих иголок. Они как порох.

Кашка, подпрыгивая, бросился за растопкой. Он бежал, а в голове плясали прискакавшие откуда-то коротенькие строчки:

 
Я веток найду,
Я костёр разведу!
Я иголок найду,
Я костёр разведу!
 

«Костёр как живой…» – вспомнил он и вдруг понял, что все эти строчки соединяются в стихи!

Кашка пошёл не спеша. С самого начала повторил всё, что сочинилось. Получилось здорово, только нужно было придумать немножко не так. Вот как надо:

 
Я веток найду, я иголок найду,
На нашей поляне костёр разведу.
Костёр как живой.
Нет, ещё немножко не так.
 

«Я веток сухих и иголок найду…» Потому что для костров нужны только сухие ветки.

Но тут Кашке стало жаль стёклышка, для которого не осталось места в стихах. Он попробовал вставить его вместо «поляны». Сначала слова не хотели укладываться в строчку, а потом вдруг легли, и Кашка даже подскочил от радости.

 
Я веток сухих и иголок найду,
Стеклом от бинокля огонь разведу.
Костёр как живой.
 

Когда Кашка с пригоршней сухой сосновой хвои примчался к Володе, рядом с ним он увидел Райку.

Райка и Володя беседовали. Кашке это не понравилось.

Хотел он быть вдвоём с Володей. Только с ним, чтобы никто-никто не мешал. И зачем Райка сюда притащилась? Да и разговор был какой-то пустой.

– Такой холод сегодня, – говорила Райка. – Просто дрожь берёт.

– Угу, – откликнулся Володя.

– Ты наших девчонок не видел?

– Нет, не встречал, – сказал Володя, склоняясь над сучьями для костра.

– Хотела в волейбол поразмяться, а на площадке нет никого.

– Бродят где-нибудь, – заметил Володя и переломил о колено толстую ветку. – А, Кашка! Давай сюда, сыпь. Как раз солнце.

– Здравствуй, Кашка! – почему-то обрадовалась Райка.

– Здравствуй, – сумрачно сказал он и занялся костром.

– Просто удивительно, как он вырос, твой оруженосец, – обратилась Райка к Володе. – Когда в лагерь приехали, он гораздо меньше был. А сейчас какой-то вытянутый стал. Или мне кажется.

– Кажется, – сказал Володя. – За две недели нельзя заметно вырасти.

«Правильно», – подумал Кашка.

Райка ещё постояла рядом, потом нерешительно проговорила:

– Пойду поищу наших.

– Только про костёр не рассказывай, – предупредил Володя.

Райка ушла.

– Она хотела, чтобы мы позвали её с нами сидеть, – сказал Кашка и нахмурился.

– Да брось ты, – возразил Володя. – Очень ей надо с нами сидеть. Она девчонок ищет.

Он взял стекло и послал на иголки солнечный колючий лучик. От яркой точки вырос и разбежался жёлтый огонёк. Лизнул ветки.

Через минуту, когда костёр уже победно стрелял искрами и кружил пламя, Кашка спросил:

– Это ведь не в последний раз, да? Мы потом ведь ещё можем разжечь?

– Хоть каждый день… Ты, Кашка, садись. Садись рядом.

И Кашка сел. Он сел так, что плечом чувствовал Володин локоть.

– Я стихи придумал, – вдруг сказал Кашка. – Про костёр.

Он смотрел в неяркое дневное пламя и напряжённо ждал, что скажет Володя. Волны тёплого воздуха перекатывались через ноги, а спине было холодно. Поэтому Кашка немного вздрагивал.

– Стихи? – переспросил Володя. – Сам придумал?

– Ага…

– Надо же… Я один раз пробовал стихи сочинять… Для одной девчонки. Ну, ничего не получилось. А у тебя получилось?

– Ага, – снова сказал Кашка.

– Почитай, а?

Нет, Кашка не мог так сразу. Неловко было и страшно.

– Я не умею. Я лучше напишу и отдам. Тебе… Ладно?

– Ну ладно. Только не забудь…

…«Только не забудь», – сказал Володя и вдруг понял, что ему в самом деле интересно, какие стихи получились у Кашки.

И приятно, что Кашка сказал ему об этих стихах. И ещё он с удивлением почувствовал, что плевать ему на любые насмешки насчёт нянек и всякой ерунды. То есть не совсем плевать. Кто будет дразниться, тот получит. Но Кашку от себя Володя не станет прогонять и бегать от него не будет.

И вот ещё что странно: никогда никому Володя не рассказывал, что однажды пытался сочинить стихи для Надежды, а Кашке сказал об этом сразу, спокойно и доверчиво.

– Ты не забудь написать, – повторил он. – Я твои стихи домой увезу. На память…

«Домой увезу», – сказал он, и Кашку вдруг кольнуло предчувствие близкой беды. Именно беды.

Ведь совсем скоро придёт день, когда Володя уедет в город. А Кашка – в Камшал. В разные стороны.

В разные стороны.

Он до сих пор не думал об этом. Но сейчас начал думать и понял, что уже никак не прогнать это ожидание близкого отъезда. Никак. Потому что всё равно придёт этот день. Дни идут быстро.

– Во-лодя… – встревоженно начал Кашка. – Знаешь что, Володя? Я придумал. Поедем к нам в гости. Когда лагерь кончится.

Он только сейчас это придумал. Сию минуту. Но это был выход. Если Володя поедет, ему, может быть, понравится в Камшале. И тогда, может быть, он захочет приехать ещё раз. И ещё. А ему понравится! Там они каждый день будут жечь большие костры.

Володя вынул из огня обожжённую тросточку. Она дымилась, и по обугленной коре бегали искры.

– Ну, Кашка… – неуверенно сказал Володя. – Ты и придумал… Тебе, наверно, дома влетит. Скажут: кого это ты притащил?..

– Не! Не скажут!

– И мне влетит. Все домой приедут, а меня нет. Знаешь, какой переполох будет!

– А ты письмо напиши. Если напишешь, тоже влетит? – упавшим голосом спросил Кашка.

– Если напишу? Нет, тогда не влетит… Ну, я не знаю. Там видно будет, ладно, Кашка?

– Ладно… А что видно?

– Мало ли что. До конца смены ещё вон сколько дней. Вдруг что-нибудь случится! Или ты раздумаешь. Или ещё что-нибудь.

– Не раздумаю, – с отчаянной твёрдостью сказал Кашка. – Во-лодя, а если не случится? И если ни что– нибудь? Тогда поедешь?

– Ну, посмотрим… Камшал отсюда сколько километров? Сорок? Сорок – это недалеко, ладно… Ты садись как следует. Возьми куртку, а то у тебя зубы стучат.

– Тепло, – сказал Кашка, чувствуя громадное облегчение и усталость от прошедшей тревоги.

– Ногам тепло, а спине холодно. Дай накрою…

Куртка пахла смолой и берёзовым дымом.

Володя ножиком снимал с палки остатки коры. Чёрные кубики и треугольники сыпались Кашке на колени. Свежая белизна узора ярко выделялась на дереве, потемневшем от огня.

Глава девятая

Ночью Кашка писал письмо. Попросил у Вальки, Обезьяньего Царя, фонарик, укрылся с головой и выводил в тетрадке крупные буквы:

Здраствуй мама. Я жыву здесь хорошо. Мама у меня есть друк. Его зовут Валодя. Мама можно Валодя приедет вгости мы будем вместе гулять и за ягодами. Мама я жыву хорошо патамушто Валодя. Я сочинил стихи…

После стихов писать было нечего. Кашка с облегчением вздохнул и поставил такую точку, что проколол бумагу.

Но тут он вспомнил, что обещал подарить стихи Володе. Что же, писать ещё раз? Столько слов! Таких длинных! Сочинить всё это было, пожалуй, легче, чем написать.

Кашка подумал и аккуратно оторвал половинку письма со стихами. Маме он их и так расскажет, когда приедет. А это – Володе…

А утром, когда позавтракали, Кашка исчез.

Серафима ходила по лагерю и тихо рычала от злости. Больше всего она не любила, когда кто-нибудь из малышей пропадал из виду.

– Пусть уж лучше на головах пляшут, только чтобы у меня на глазах, – часто повторяла она.

Кашка никогда не дрался и на голове не плясал. Это было просто чудесно. Правда, в последнее время начал он где-то пропадать, но потом выяснилось, что он уходит с Володей, и Серафима успокоилась.

Однако сегодня он исчез один. Володю Серафима увидела на веранде первой дачи, а Кашки там не было.

– Слушай, где твой оруженосец? – раздражённо заговорила Серафима. – Целый час бегаю по лагерю высунув язык. Не могу найти ни его, ни тебя. У меня по плану разучивание песни, а твой Голубев…

– Не говори так много слов, – сквозь зубы отозвался Володя.

Он сидел на перилах веранды и зашивал покрышку волейбольного мяча. Иголка не хотела втыкаться в толстый панцирь и втыкалась в пальцы.

– Где Кашка? – повторила Серафима.

– Что я, на цепи его держу? У-ых!.. Ф-ф-ф!.. – Он сунул в рот палец и с ненавистью уставился на иголку. Нитка выскочила из ушка. – Дьявол тебя проглоти! – в сердцах сказал Володя.

– Меня?! – возмутилась Серафима.

«Тебя – само собой», – подумал Володя, но вслух попросил:

– Вдёрни мне нитку… пожалуйста.

– Ну тебя с ниткой!

Она пустилась дальше на поиски.

Конечно, Серафима не догадывалась, что и Володю встревожило исчезновение Кашки. Он проводил вожатую глазами и прыгнул в траву, проклиная бестолкового оруженосца, Серафиму, мячи, нитки, иголки и белый свет. Исколотый палец болел зверски. Покрышку Володя забросил в угол, а иголку забыл на перилах. (Потом на неё сядет Генка Молоканов, но это не входит в наш рассказ.)

Кашку Серафима увидела неожиданно. Его и Мишку Зыкова вела навстречу Тося Крючкова. Она двигалась с суровым видом и держала мальчишек за воротники.

Кашка шёл покорно, только сопел, а Зыков лягал Тосю босыми пятками, возмущённо вскрикивал и хотел вырваться. Старался он зря: Тося была самой большой девчонкой в лагере. Посильнее многих мальчишек из первого отряда. Ростом с Серафиму.

– Получай, Сима, своих гавриков, – хриплым басом сказала Тося. – Дрались, понимаешь, в кустах, аж сучья трещали! Еле расцепила. Особенно вот этот. – Она тряхнула Кашку.

Голова у Кашки мотнулась.

– Спасибо… – вздохнула Серафима. – Ты их, Тося, пусти. Не сбегут сейчас… Ну, что скажете?

Кашка ничего говорить не собирался. Зато у Мишки слова рванулись, как барабанная дробь. Частые, горячие, убедительные.

– Серафима Павловна! Он как бешеный! Мы сидим, а он – раз! Мы сидим с Валькой, разговариваем, а он – трах! На меня! Как сумасшедший! Ни за что! Мы про него даже не говорили. Сидим с Валькой на полянке у кустика, а он как выскочит! Трах по спине! Я думал, он играет, он опять – раз! Изо всей силы, только мимо…

Столпившиеся вокруг свидетели подтвердили, что так и было. Кашка будто зверь набросился на невиноватого Зыкова.

– Я его отпихну, а он опять лезет. Я ему раз – приём! А он опять лезет! Он же драться не умеет, а сам лезет! – Честные Мишкины глаза смотрели без обиды и злости, было в них только удивление и жажда справедливости.

– Ладно, идите все, не мешайте, – решила Серафима. – Мы тут с ним разберёмся. Идите, идите…

Зрители и свидетели нехотя разбрелись. Мишка отошёл на три шага и нерешительно затоптался. Не знал, относятся ли слова Серафимы к нему.

Серафима приступила к допросу:

– В чём дело, Голубев?

Кашка повертел головой так, будто лёгонький воротник рубашки натирал ему шею. И промолчал, конечно.

– Ну?

Кашка проглотил слюну и стал разглядывать землю.

– Будешь ты говорить, в конце концов? – сдерживаясь, спросила Серафима. – Что у вас случилось? Ты первый начал драку? Сам?

– Сам, – тихонько сказал Кашка.

Ну и ну! И это тихий, послушный Кашка Голубев, с которым не было ни забот, ни беспокойства!

– В чём же дело? – почти жалобно проговорила Серафима. – Была какая-нибудь причина?

Кашка подумал и нерешительно ответил:

– Была…

– Какая?

Кашка прочно смотрел в землю.

– Может, он заболевший? – участливо спросил Мишка. Он был вполне доволен честными Кашкиными ответами и теперь уже сочувствовал ему.

Но Кашка не оценил такого благородства. Мрачно покосился на Зыкова:

– Ты сам заболевший…

Вот так и стояли они на широкой аллее, на самом солнцепёке, и вели бесполезный разговор. И это наконец совсем разозлило Серафиму. Она опять взялась за Кашку:

– Клещами я из тебя слова тянуть буду? Или говори сейчас же, или… – Что «или», она ещё не придумала и сбилась. – Или… Встань, пожалуйста, как следует, когда с тобой говорят! Разболтались совсем. Что ты за живот держишься? Стукнул он тебя, что ли, по животу?

– Не стукал я! – возмущённо откликнулся Мишка.

– Не, не стукнул, – подтвердил Кашка.

Серафима редко брала своих малышей «в обработку», но сейчас решила не отступать.

– Опусти руки и подними голову, – деревянным голосом сказала она.

Кашка шевельнул руками, но совсем их не опустил и продолжал прижимать к животу локоть. Серафима сжала губы, решительно взяла Кашку за ладони и вытянула его руки по швам. Тогда раздался тихий шелест, и из коротеньких Кашкиных штанин посыпались мятые конверты. Кашка подпрыгнул и уставился на них с таким испугом, словно это было что-то кусачее и ядовитое.

– Так… – тихо сказала Серафима. – А это что такое?

Но Кашка снова молчал, и опять вмешался его противник:

– Письма. Он на почту, наверно, бегал. Да, Кашка?

– Да? – сурово спросила Серафима.

– Ага… – выдохнул Кашка.

– А кто тебе разрешил?

Никто ему не разрешал, зачем зря спрашивать. Просто не терпелось Кашке отправить свое письмо. Ведь до конца смены не так уж много дней осталось, а Кашке надо было дождаться из дома ответа. Ну просто обязательно надо! А вдруг не успеет ответ? Эта мысль грызла Кашку с вечера, а утром беспокойство сделалось сильнее всяких страхов. Он скользнул из столовой и пустился в путь.

До деревни, где почта, всего-то два километра. И дорога прямая, не заблудишься. Кашка то шагом, то вприпрыжку двигался через лес. В одной руке письмо, в другой – берёзовая ветка и четыре копейки. И никого он не встретил на пути. Только на краю деревни хотели атаковать Кашку жирные нахальные гуси. Они выстроились поперёк дороги шеренгой и выжидательно поглядывали на голые Кашкины ноги.

Гуси, они и есть гуси. Дурни… Кашка не спеша подошёл поближе, рванулся вперёд и на всём скаку врезался в белогусиный строй. Ветка будто сабля!

Он уже подлетал к почте, а сзади, вдалеке, всё не смолкало бестолковое гусиное гоготание.

На почте, в тесовой комнатёнке, скучала за окошечком девушка, немного похожая на Серафиму. Тоже веснушчатая и светлобровая. Увидела Кашку и оживилась:

– Тебе что нужно, молодой человек?

«Молодой человек» протянул копейки:

– Конверт…

Девушка взяла деньги.

– Ага. А знаешь, ничего не выйдет. Денег-то мало. Это одна марка четыре копейки стоит, а конверт с маркой – пять.

Вот этого Кашка никак не ожидал!

И такое, наверно, несчастное сделалось у него лицо, что девушка засмеялась и сказала:

– Ладно. Хочешь заработать конверт? На, получай. А за это отнесёшь в лагерь письма. Тут восемь штук… Ты ведь из лагеря?

Кашка осторожно признался, что да, из лагеря. Он минут пять ещё трудился над адресом, потом отдал девушке конверт, получил письма и выпрыгнул на крыльцо.

– Не потеряй! – услышал он вслед.

– Не!

Он не потеряет! Всё будет хорошо! Отлично всё получилось! И лишь недалеко от лагеря с размаху остановила его тревожная мысль: а как же он отдаст письма? Ведь тогда узна́ют, что он бегал без спросу на почту.

Кашка растерянно затоптался в травянистой колее. Просто хоть обратно неси эти письма. Но ведь не понесёшь же, в самом деле. И тут пришло счастливое решение: «Отдам Володе. Он что-нибудь придумает».

Кашка спрятал конверты под рубашку.

Он был уже у отрядной дачи, и ему наперебой говорили, что Серафима ходит злая и разыскивает его. И он уже успел испугаться и расстроиться, потому что Серафимы боялся, а Володю не нашёл. И вдруг в одну секунду позабылись испуг и тревога. Кашка услышал Мишкины слова. Мишка сидел среди кустиков и беседовал с Обезьяньим Царём. И они говорили такое!.. В общем, Кашка замер сперва, а потом в нём что-то сорвалось.

И он ринулся в битву так же стремительно и без оглядки, как недавно врубался в гусиные ряды…

– Кто тебе разрешил? – повторила Серафима. – Кто позволил без спроса уходить из лагеря? Знаешь, что за это бывает?

Кашка точно не знал. Наверно, что-то жуткое. Неужели исключат? А вдруг правда отправят сейчас домой? И не поедет к нему Володя…

Беда нависла над Кашкой. И казалось, не было спасения.

Но оно было. Оно пришло. Появился Володя.

Он тоже смотрел на Кашку не очень-то ласково. Но смотрел внимательнее и увидел то, что Серафима не заметила сгоряча.

– Подожди, – хмуро одёрнул он Серафиму. – Не видишь, он весь в крови…

Конечно, Кашка не весь был в крови. Просто рука у него оказалась расцарапанной выше локтя. Кровь ползла медленными струйками.

– Покажи, – велел Володя. – Дрался, что ли?

– Это он сам о ветки расцарапался, честное октябрёнское, – жалобно заговорил Мишка Зыков. – Я его даже не стукнул ни разику.

Серафима поморщилась:

– Ещё не легче! Теперь в медпункт его тащить. Бинты, йод, писк…

– Какой там писк, – сказал Володя. – Кашка, иди к Райке. У девчонок есть бинт. Да скажи, чтоб промыли. Ну, бегом, чего стоишь!

Кашка моргнул, приоткрыл рот, словно спросить хотел что-то. И сорвался с места.

Серафима растерянно посмотрела вслед. Потом запоздало возмутилась:

– Ты, Новосёлов, собственно говоря, что распоряжаешься?

– Тебя пожалел! – усмехнулся Володя. – Сама же говоришь, что боишься писка.

– Не лагерь, а орда, – заметила Серафима. – Ну ладно. Я с вами ещё разберусь.

– Разбирайся со мной, – серьёзно попросил Володя, – а с Кашкой я разберусь сам.

– Великолепно! – Серафима подбоченилась и наклонила набок голову. – Может быть, теперь ты вожатый, а не я? Может быть, ты за мой отряд отвечаешь? Или я всё-таки?

– Ну ты… – мрачно согласился Володя. – А если ты… Если ты отвечаешь, то отвечай как надо, а не хватай сразу человека за шиворот! Ты знаешь, зачем он бегал на почту? Ничего не знаешь. А сразу ругаешься! А может быть, он какое-то важное письмо ждёт! – Володя почувствовал, что нашёл слова, с которыми трудно спорить. И продолжал почти весело: – Может быть, у него дома что-нибудь случилось, может, он по ночам не спит. Ты его про это спросила?

– Не спит он, как же… – неуверенно проворчала Серафима. – Другой бы на его месте взял бы тогда и объяснил всё. А он стоит и молчит.

– Другой на его месте, – ядовито сказал Володя, – взял бы да сунул все эти письма под пень в лесу или в яму какую-нибудь. И концы в воду. Никто бы и не узнал, что он на почту бегал. А он принёс.

Может быть, Серафиме нечего было возразить. А может быть, она взглянула на рассыпанные по песку письма и увидела среди них то, которое очень ждала. В общем, она торопливо наклонилась, собрала конверты, проворчала, что всё равно это дело Кашке, а заодно и Зыкову так не пройдёт, и ушла.

Володя весело засвистел. Победа была за ним. Он уже хотел покинуть «поле битвы», но заметил у края аллеи, в траве, свёрнутый листик бумаги. Записка, что ли, какая-то?

Она шевелилась под ветром, словно хотела выбраться из стебельков и листьев.

Володя развернул бумажку и увидел:

 
Стихи для Володи
Я веток сухих и иголок найду
Стиклом от бинокля огонь
разведу кастер как жывой
он похож на жар птицу
Она мне севодне наверно
присница.
 

Володя аккуратно, уголок к уголку, свернул листик и спрятал в карман. Улыбнулся и пошёл туда, где перевязывали раненого оруженосца.

Но Кашка уже сам летел навстречу. Распущенный бинт реял за ним, как вымпел. Сзади с возмущёнными криками бежала Райка, а за ней ещё три девчонки.

– Во-лодя… – Кашка остановился и никак не мог отдышаться. – Тут бумажка… с письмами была… Я потерял.

Володя вынул стихи.

– Эта?

Кашка начал улыбаться. Улыбка была смущённая и вопросительная.

– Я прочитал, – негромко сказал Володя. – Хорошие стихи. Правда, Кашка, хорошие. Честное слово… Ну, давай я завяжу руку.

– Вот придумал! – вмешалась Райка. – Нужен стерильный бинт. Смотри, он этот в песке извозил. Сорвался как сумасшедший. Девочки, дайте йод.

Она развернула новый моток бинта. Кашка послушно подставил локоть. Смотрел он не на Райку, а на Володю. Равнодушный к боли и совсем счастливый.

– Кашка, а зачем тебя на почту понесло? – поинтересовался Володя.

– Чтоб скорей письмо отправить. Чтобы мама скорей ответ написала… – Кашка замялся. Неудобно было объяснять Володе, что без маминого разрешения он побаивался везти к себе гостя.

– А дрался зачем?

Кашка насупился. Покосился на Райку.

– Я потом… скажу.

Райка завязала тесёмки бинта.

– Пойдёмте, девочки, пусть они секретничают.

Девчонки с независимым видом удалились. Даже их спины говорили: «Больно нужны нам ваши тайны!»

– Ну? – сказал Володя.

– Мишка Зыков говорил, будто она нарочно мимо стреляла… – Кашка сердито кивнул вслед Райке. – Нарочно, чтобы тебе первое место досталось. Потому что… Мишка – он дурак. Говорит: потому что она в тебя влюбилась.

– Тьфу ты. – Володя сказал это беззаботно, а у самого тут же заныло, заскребло на душе. Беспокойство – как злая мышь.

Он всегда не любил непонятные разговоры и загадки, полунамёки и хитрые взгляды. Это его злило. А здесь. Здесь было ещё хуже. Он не понимал, что и почему хуже, только почувствовал: чтобы не стало совсем плохо, надо решить всё мгновенно:

– Райка, стой!

Девчонки остановились, удивлённо оглядываясь. Володя подошёл почти вплотную.

– Слушай, – отчётливо сказал он. – Ребята говорят, что ты нарочно мазала по мишеням. Для меня. Да?

Девчонки приоткрыли рты. Райка сделала круглые глаза.

– Если да, скажи сразу, без дураков, – потребовал Володя.

Он смутно чувствовал, как рвутся между ними ниточки-паутинки. Ниточки, о которых он раньше не догадывался. Но рядом стоял весь натянувшийся, напряжённо ждущий ответа Кашка, соучастник его победы, верный и доверчивый оруженосец. И это было главнее.

– Скажи, – твёрдо повторил Володя.

Райка отступила к берёзе, запрокинула голову и принялась хохотать. Хохотала она старательно и громко.

«Аут», – мысленно произнёс Володя. Он по-прежнему чувствовал досаду, но беспокойство исчезло.

– Пойдём, Кашка. Разве их поймёшь, девчонок… Пошли. Ты мне поможешь просунуть нитку в иголку.

Дни убегали. Чем ближе к концу, тем скорей. А письмо для Кашки не приходило.

Дежурные отправлялись на почту после обеда, в тихий час, который тянулся не один, а два часа. И это время было для Кашки не сон, а мучение. По нескольку раз он срывался с кровати и выскакивал из палаты, будто бы по неотложному делу. И смотрел, не возвращаются ли дежурные. Иногда Кашке удавалось встретить их. Но такие встречи приносили одно расстройство: письма не было.

До прощального костра осталось четыре дня. Вернее, три с половиной.

Кашка лежал и смотрел на потолок. По деревянной балке ходила блестящая зелёная муха. Кашка загадал: если муха перейдёт через длинную трещину, письмо сегодня будет обязательно. Муха через трещину не шла. Кашка то уговаривал, то ругал её шёпотом, но без всякой пользы. Муха погуляла вдоль балки и остановилась у круглого сучка. Неожиданно она стала толстеть, расти и превратилась в смешного челотяпика с усами и шпагой. Кашка не удивился такому делу, только не понял: как он там держится вниз головой. И ещё оказалось, что сучок – это не сучок, а деревянная пробка. Челотяпик обхватил её, начал раскачивать и наконец выдернул из гнезда. Пробка полетела вниз и хлопнула Кашку по лбу. Он моргнул и увидел, что ни пробки, ни челотяпика нет, а есть Алёша Малютов, который приготовился второй раз щёлкнуть Кашку в лоб.

– Ждал письмо? На, – прошептал Алёшка. – И вот ещё, отдай своему Володьке…

Хороший человек Алёшка! Просто чудо, какой хороший!

Кашка перевернулся на живот, рванул конверт. Скорей! Ой, длинное какое! «Здравствуй, милый сынок.» Так, это как всегда, это хорошо. «Папа здоров.» – это замечательно. «Бабушка пишет.» Не важно, что она пишет! Где же главное? Ой, вот! «Конечно, пусть приезжает, мы будем очень.»

Ура! Кашка тихой молнией скользнул в коридор, а оттуда в соседнюю палату.

Большие мальчишки, конечно, не спали. Двое играли в шахматы, один жевал печенье, Юрка Земцов целился в кого-то мыльницей, ещё двое накачивали велосипедным насосом заштопанный волейбольный мяч. Мяч не накачивался и шипел. Мальчишки тоже шипели и ругались.

Володя лежал на животе и читал книжку.

– Во-олодя! – ликующе зашептал Кашка. – Смотри, мама пишет: «Пусть приезжает». Поедем, да?

Володя не сразу понял. Потом отбросил книгу. Ох, чёрт! Видно, Кашка всерьёз вбил себе это в голову…

– Видишь, мама пишет: «Будем очень рады…»

Вот не было печали!

Но ведь он в самом деле тогда пообещал. Как же теперь выкрутиться?

А впрочем… Надо ли выкручиваться? Если уж обещал… Домой, конечно, уже хочется здо́рово. Но ведь Кашка тоже.

Володя сел в кровати. Эх ты, Кашка. Вот он стоит перед ним, тонконогий малыш-оруженосец. Смотрит радостными серыми глазами. Поверил уже.

А может, правда съездить? На пару дней. Дома, конечно, будет нахлобучка, но… наверно, не очень сильная. Райка отвезёт записку. Папа поймёт. Мама? Пошумит и тоже успокоится. В Белый Ключ ведь он тоже один ездил, а был на год младше.

Может, в самом деле съездить? А то разъедутся они с Кашкой в разные стороны и, кто знает, увидятся ли когда– нибудь ещё?

– Ладно, Кашка. У нас ведь ещё четыре дня. Договоримся.

– Три, – насторожённо сказал Кашка. – А разве мы ещё не договорились?

– Ну… Эх, пусть. Договорились. Если всё будет в порядке, то договорились… А что это за письмо ещё?

– Ой, оно тебе. Я забыл даже…

От кого бы это? Надо же, от Надежды! Интересно. Но он прочитает, когда никто не будет мешать. Так лучше.

– Ну, Кашка, иди досыпай. А то нам Серафима даст жизни.

– Даст! – радостно согласился Кашка.

Он исчез, а Володя распечатал письмо.

Вова, здравствуй!

У меня радость. Папка наш едет в командировку в Ленинград и меня берёт с собой. А по дороге мы к вам заедем на три дня. Ты мне весь город покажешь. Помнишь, ты обещал? И театр, и скелет мамонта в музее, и пристань, и летний трамплин. Я знаю, ты 23-го из лагеря приедешь. Мы к вам тоже двадцать третьего приедем. А к нам в Ключ ты собираешься? Встретимся – договоримся. Ура!

Юркина мыльница свистнула над Володиной головой, ударилась о стену и развалилась на половинки. Володя не шевельнулся. Он смотрел в письмо, будто хотел прочитать, какой же придумать выход. Но не было выхода. Тут или – или… Но никакого «или» быть не может. Потому что Надежда – это Белый Ключ, это озёра с тёмной водой и чешуйками месяца, и звёзды в разрыве листвы, и солнечные заросшие улицы, и веселье, и ночные костры…