Читать книгу "Тень каравеллы (сборник)"

А потом приткнешься у незнакомого палисадника или в заросшей лопухами канаве и с тревожным замиранием ждешь. Стараешься не шелохнуть звонким плащом. Ленты отзываются на каждое движение: могут выдать. А без них играть не разрешается. Как заметишь в сумерках притаившегося беглеца, если он без плаща?

И вот сидишь. Иногда рядом, у самой щеки, тихо дышит товарищ. Но даже шепотом нельзя вымолвить словечко. Всюду тишина…

И вдруг снова смех, крики, стремительный бег, а позади затихающий топот обманутой погон и…

Один раз, когда у меня было колечко, мы с Майкой, спасаясь от «сыщиков», с разгона выскочили к логу.

В логу, в глубине, лежали белесые пласты тумана. Склоны были в сумерках.

Пахло болотом, и тянула снизу влажная прохлада. А на том берегу врезались в розовато-желтый закат высокие и острые, как пики, ели. Они поднимались над низкими крышами кварталов, которые назывались Большое Городище. Это было как рисунок для сказки.

Мы притихли. Спускаться в лог сейчас было страшновато, да и ни к чему: погоня заглохла.

– Давай постоим, – шепотом сказала Майка.

– Давай, – согласился я. – На всякий случай. А то еще попадемся…

Над Городищем дрожала, как ртутная капля, одинокая звезда. Где-то далеко патефон играл песню «Вечер на рейде».

– Слушай, – сказала Майка.

– Я слушаю. Я эту песню знаю.

– Ты меня слушай, – серьезно сказала она. – У тебя когда день рождения?

– А зачем?

– Ну так. Надо. Когда?

Я сказал.

Майка вздохнула и призналась:

– Я хочу поздравить тебя.

– Но ведь он не сегодня. Он же давно был.

– Ну все равно, – с легким нажимом сказала Майка. – Ведь тогда я тебя не знала. А сейчас знаю. Пусть это будет за тогда.

– Хорошо… Спасибо, Майка, – сказал я.

– Подожди, – строго остановила она. – Я ведь еще не поздравила. – Она встала передо мной и в сухие горячие ладошки взяла мою руку. – Владик, я тебя поздравляю с днем рождения. И желаю тебе хорошего счастья.

Я подумал, что счастье всегда хорошее, плохого счастья не бывает, и стало немножко смешно. Но я ничего не сказал, потому что сделалось не только смешно, а еще и чуть-чуть грустно. И хорошо.

Надо было сказать Майке, что я тоже поздравляю ее с днем рождения. Но я почему-то постеснялся. И Майка молчала.

Так мы еще постояли друг перед другом, и я наконец сказал:

– Побежали.

Она кивнула. И мы побежали в глубь наших переулков, где светились теплые окна и нагретый за день воздух мягкими пластами лежал над пыльными дорогами и тротуарами.

Бери моих лошадей…

В этих стремительных солнечных днях, в этих вечерах с большой луной и приключениями все было хорошо. Все, кроме одного: я разлюбил Майку.

Я и сам не заметил, как это случилось. А когда понял, начал мучиться. Но что я мог сделать? Майка стала совсем не такая. Она всегда и везде была с нами и сделалась как мальчишка. Даже научилась плавать вразмашку и свистеть. Волосы, чтобы не мешали, она заплетала в две тощие косы. Бегала в старых мальчишечьих ботинках, чтобы удобнее было гонять футбольный мяч: она любила играть в полузащите.

И вообще была она теперь длинная, худая, исцарапанная.

И я наконец спохватился. Что же это, в самом деле? Не могу же я быть влюбленным в левого полузащитника!

Я стал грустить. О той Майке, которую увидел впервые сквозь дыру в заборе. О прекрасной незнакомке с золотой паутиной волос. О Майке, которая мне сказала, смущаясь: «А хочешь, покажу, как открывается калитка?» Теперь-то для меня секрета не было: я знал, как дергать за шнурок, мог прибегать к Майке хоть сто раз в день. А еще проще было влезть на забор и три раза свистнуть: Майка выбегала сама.

Все было хорошо. А любовь кончилась.

Чтобы погрустить без помех, я убегал от ребят и бродил в одиночестве по логу. Там неподвижно стоял пропитанный солнцем и полынью воздух. Звенели кузнечики. А может быть, звенела тишина. По сухим тропинкам ходили жуки-пожарники. Красные с черными узорами на спине. Тропинки вились по дну лога у самых откосов. На откосах среди зарослей желтели проплешины. Оттуда временами скользили на тропинки ручейки пересохших глиняных крошек. Крошки попадали в ботинки и мешали спокойному грустному настроению. А босиком ходить было нельзя: из домишек, прилепившихся к обрывам, сбрасывали вниз битую посуду и стекла.

Да и не только стекла были опасны. Однажды я чуть не распорол ногу о полоску оцинкованной жести. Но я не огорчился: полоска мне понравилась. Красивая, блестящая, как серебро. Пригодится! Потом я нашел еще несколько. И наконец наткнулся на целую россыпь замечательных обрезков.

Видно, артель жестянщиков устроила здесь свалку.

Для кого свалка, а для кого клад!

Я набрал этого добра, сколько мог унести. А дома взялся за работу. Скобками из алюминиевой проволоки начал склепывать рыцарские доспехи. Из тонких полос я сделал набедренники и широкий пояс, из треугольных обрезков – налокотники, наколенники и наплечники. Из бракованного ведерного донышка получился сверкающий нагрудник. И еще я смастерил много всяких деталей, про которые не знал, как они называются, а только видел на картинках в книге «Дон Кихот».

Больше всего я провозился со шлемом. Получилось что-то среднее между королевской короной и волчьим капканом. Но забрало опускалось и поднималось, как настоящее.

Я облачился в железный костюм и, погромыхивая, подошел к зеркалу. Здорово! Жаль, что мама на работе. Она часто говорила, что я не довожу до конца ни одно дело. А вот пожалуйста, начал – и довел. Хоть сейчас в бой!

Но выйти во двор, покрасоваться перед ребятами я не решился. Знаем мы такое дело! У меня есть доспехи, а у них нет. Сразу начнут зубоскалить от зависти. А может быть, начнут испытывать на прочность. Если человек идет просто так, никто не будет стукать его палкой по голове, а если он в железном шлеме, разве удержишься… А шлем все-таки не такой уж крепкий.

Я сложил рыцарские латы в большой ободранный портфель (мы в нем зимой носили картошку с базара), сунул за ремень деревянный свой меч и опять отправился в лог. Там было одно местечко – заросшая коноплей и бурьяном выемка в отлогом берегу. В этих зарослях я и облачился в доспехи.

Я думал все время про Майку.

Наверно, ее заколдовал злой волшебник. И мне придется вступить с ним в бой, как Дон Кихоту. Только Дон Кихот дрался с ненастоящими волшебниками, а у меня будет такой, что страшнее не придумаешь.

Я уже знал, как он выглядит. У него похожее на толстое бревно туловище, все в чешуйках и грязной шерсти, косматая лопоухая голова, желтые глаза и клыки длиной в мизинец. У него шесть обезьяньих лап; он, как великанский паук, шевелится в глубине пещеры, поджидая добычу.

Где эта пещера, я тоже знал. Неподалеку, на крутом откосе, чернела в зарослях глубокая дыра. Жители окрестных кварталов раньше добывали там песок, а потом весенние ручьи подмыли громадный пласт глины, и он съехал, разрушив тропинку.

В неприступном черном логове жил теперь колдун по имени Черибузо.

Стараясь не звякнуть, я стал подбираться к вражьей берлоге. Было солнечно и пусто, в огромном логу звенел знойный воздух. Мне стало жутковато. Вдруг придуманный Черибузо и в самом деле сейчас выползет на свет!..

Но он, конечно, не выползал. Он выслал вперед злых солдат. Шеренги чертополоха, бурьяна и репейника крепко защищали своего хозяина-колдуна.

Ах так? Я плавно вытянул из-за пояса меч. Ш-шэх! – свистнуло лезвие, и куст бурьяна, постояв секунду, мягко лег мне под ноги.

Р-раз, р-раз! Я старался рубить отточенным кончиком клинка. Срезанные под корень враги валились без шума и треска.

Но вдруг – трах! – меч упруго подскочил и чуть не вырвался из ладони. Это жилистый и твердый стебель репейника оказался клинку не по зубам.

Ну держись! Я серединой меча несколько раз ударил вражеского генерала. Он стоял. Я разозлился. Тут уж не до страхов, не до колдуна. Я обрушил на противника такие удары, что он рухнул наконец с шумом, похожим на вздох.

Я откинул забрало и вытер мокрое лицо. Было жарко, солнце успело нагреть мои доспехи. Черибузо не подавал признаков жизни. И по-прежнему тонко пела в ушах тишина. Но вот в это пение проник другой звук. Он был негромкий и басовитый. Он был грозный. У меня в один миг натянулись все жилки.

Я научился уже многого не бояться. Мог ночью забраться на чердак, прыгнуть в крапиву, отлупить Тольку, читать повесть Гоголя «Вий» при коптилке и сказать здоровенному Петьке Брындину, по прозвищу Зер-Гут, что он драная сколопендра. Но мохнатых шмелей и злых кусачих ос я боялся пуще огня.

Гудение нарастало. Я завертел головой. Громадный, чуть ли не с грецкий орех, шмель совершал вокруг меня неторопливый облет. Тут же я представил, как он заберется мне под латы и будет жужжать и биться там…

Черибузо, наверно, с ехидной улыбкой наблюдал из пещеры, как рыцарь в сверкающих доспехах, звеня и погромыхивая, летит вниз, не разбирая дороги.

Я отдышался у ручья на лужайке, окруженной мелким ольховником.

– У, ж-животное… – сказал я в адрес шмеля, чтобы не было так стыдно за свое отступление.

– Чиво говоришь?

Я даже подскочил.

За кустом, у самого ручья, пятками в воде сидела Манярка.

– Чиво говоришь? – повторила она, и на лице у нее проступило сильнейшее любопытство. Узнала.

– Ничего, – буркнул я. – Ты что здесь делаешь? Вот Славка узнает, где ты болтаешься, он тебе задаст.

– Не, – рассеянно откликнулась она. – Не задаст. Он меня не лупит.

– Зря, – сурово сказал я.

Больше всего я боялся, что Манярка догадается о моем позорном бегстве. Но как она могла догадаться?

Я с ожесточением начал дергать тесемки и срывать крючки доспехов. Если человек струсил, он всегда потом злится. Манярка следила за мной не двигаясь.

Было в ней что-то птичье. Глаза – как черные пуговицы, шея тонкая, будто у птенца. И даже острые лопатки под платьем были похожи на неотросшие крылышки.

Не нравилось мне, как она сидит и смотрит: разболтает теперь всем про мое снаряжение. А тут еще крючок наплечника намертво вцепился в рубашку. Я дергал, дергал…

– Давай отцеплю, – сказала Манярка.

Но не двинулась, пока я не ответил:

– Ну отцепи… Чего сидишь?

Она встала, подошла сзади и деловито задышала мне в шею. Отцепила. Потом села на корточки над моим снаряжением.

– Это раньше солдаты носили такие железины… Ты сам делал?

– А кто? Пушкин, что ли?

– Я знаю, – сказала она. – Пушкин – это писатель. Он кино про царя Салтана сочинил.

Был такой фильм. Не цветной, не широкоэкранный, но все равно хороший.

– Ну-ка, помоги! – велел я.

Она послушно уложила мне в портфель доспехи.

– Пойдем, – сказал я. – Нечего тебе здесь одной делать. Славка, наверно, по всем улицам ищет.

Я знал, как Дыркнаб нервничал, если Манярка исчезала.

– Не пойду, – нахмурилась она. – Я с ним поругалась.

– Ну подумаешь – поругалась. А сейчас помиришься.

– Пускай он первый мирится.

– А как же он будет мириться, если тебя нет?! Пошли!

– Не пойду.

– Ну что ты будешь здесь делать, а?

– Я рыбу ловлю.

И тут я увидел на берегу здоровенную палку с привязанной ниткой. На конце нитки была расстегнутая безопасная булавка, а на острие булавки сидела дохлая зеленая муха.

Вот потеха!

– Этой удочкой ловишь?

– Ага.

– Ничего ты ею не поймаешь. Да тут и рыбы нет.

– Южка говорил, что есть маленькая.

– Ничего здесь нет. Айда!

Она повернулась спиной. Вот вредная! Пришлось пойти на хитрость:

– Если пойдешь, я тебе настоящую удочку сделаю.

Она обернулась.

– А ты не врешь?

– Маняра! – сурово сказал я.

Она подумала. Потом глаза ее остановились на моей пряжке.

– А дашь ремень поносить?

– Ты же не мальчик!

– А девочки тоже бывают моряки.

Что с ней делать?

– Только не зажиль, отдай потом.

Она быстро затолкала платье в трусики и подпоясалась. Но ремень сваливался. Пришлось мне передвигать пряжку.

Нацепив ремень, Манярка полюбовалась пряжкой, закинула на плечо свою удочку (не снимая мухи с булавки) и зашагала впереди меня.

Во дворе я сдал ее Дыркнабу, который и вправду уже беспокоился.

– Выдеру, – жалобно сказал он. – А ну, дай сюда ремень!

Но Манярка ускакала как коза.

Под вечер Дыркнаб вызвал меня на крыльцо. Манярка была с ним рядом.

– Ты ей обещал удочку сделать?

– Ну и что? – сказал я. – Она никак домой не шла.

– Вот, видали! – в сердцах сказал Дыркнаб. – А теперь она от меня не отлипает: почему ты удочку не делаешь?

– Она чья сестра? – взъелся я. – Моя? Она твоя сестра! Ты и делай!

Дыркнаб тоже разозлился:

– А она не хочет! Понятно? Хочет, чтобы ты!

Видали фокусы?

– Ты ее спроси, не хочет ли она по шее.

Манярка молча смотрела на меня и слушала.

Серьезная такая. Когда я сказал про шею, она повернулась и зашагала прочь. Потом остановилась. Вернулась, не глядя на меня. Сняла мой ремень, положила на крыльцо и снова пошла от нас.

Что тут будешь делать? Нельзя же, чтобы человек вот так уходил.

– Постой, ты, – сказал я.

Пришлось искать подходящий прут для удилища. Нашел. Но нужную нитку отыскать не смог и сделал леску из шпагата.

– Зачем такая толстая? – недовольно спросила Манярка.

– А если большая щука попадется?

– Тогда крючок тоже большой надо.

– Крючок – завтра. Проволоку найду и сделаю.

– Ладно, – снисходительно сказала она и убежала, оглядываясь.

Поздно вечером, когда я, набегавшись, уже собирался спать, мама сообщила:

– Там тебя барышня спрашивает.

– Кто? Майка, что ли?

– Не Майка. Маня.

– Маня?.. Ах, Манярка! Ну что ей опять надо?

Она стояла у крыльца с моей «удочкой».

– Маняра! Ты чего не спишь? Ну, Славка намылит тебе шею!

– Не намылит, – отмахнулась она. И, встав на цыпочки, зашептала мне в ухо: – Владька, а можно, чтобы это была не удочка, а кнут? Все равно ведь крючка нету, а только палка с веревкой. Можно?

Ну смех, да и только! Шепчет, будто какая-то тайна у нее.

– Зачем тебе кнут? – спросил я громко.

Она смутилась.

– Играть… Как будто в цирке. С лошадями. Учить их прыгать.

Понятно. Она видела цирковую афишу. В открытие цирка уже никто не верил, но афиши время от времени появлялись, и на одной из них был нарисован худой дрессировщик во фраке, цилиндре и с длинным кнутом. У этого кнута было какое-то трудное название. Мама говорила, да я забыл. По сторонам от дрессировщика стояли, вздыбившись, красивые лошади с перьями на головах.

Мне эта афиша не нравилась. Я не любил, когда мучили животных, а этот дядька в цилиндре был определенно мучителем: вон какой хлыст!

– Во-первых, – строго сказал я, – надо говорить не «лошадями», а «лошадьми». А во-вторых, бить лошадей кнутом – это свинство. Дай ка я тебе врежу! Понравится тебе?

Манярка насупилась:

– А чего… А как их тогда учить?

– По-хорошему, вот как.

Ей, наверно, стало неловко, и она сказала обидчиво:

– Будто ты лучше всех знаешь!.. У тебя, что ли, есть лошадь?

И я неожиданно ответил:

– Три.

Это получилось так просто и уверенно, что Манярка приоткрыла рот и лишь через минуту сказала:

– Врешь…

– Три, – спокойно повторил я. – Только они не здесь. – И почувствовал, как холодок прошел по спине.

Над заборами, над старинной башней библиотеки, задернувшись наполовину дымчатым облаком, висела большая луна. Непонятно лопотал листьями тополь, хотя воздух казался неподвижным. Было самое время для сказок и тайн.

– Ты не веришь, – сказал я. – Ну и не надо. А у меня есть три лошади. Они живут в дальнем лунном поле. Там серебряные облака. А когда все спят, они приходят ко мне…

Манярка вцепилась в мой локоть, и я почувствовал, как в ее ладошке бьется маленькая жилка. Я думал, что она испугалась. Но нет.

– Пойдем, – прошептала она.

– Куда?

– Ну, туда, на корягу. Здесь не надо рассказывать. Там лучше.

Она повела меня в дальний угол двора, где лежал обрубок толстенного бревна. Он был такой необъятный и такой сучковато-жилистый, что даже в самые жестокие военные зимы его не смогли ни украсть, ни разрубить на месте. Кроме того, все забыли, кто его хозяин. Этот обрубок лежал здесь с незапамятных времен. Он давно лишился коры и был отполирован штанами еще «довоенных» мальчишек, друзей старшего Славкиного брата.

Мы звали это удивительное бревно корягой и собирались иногда здесь поболтать.

Это было подходящее место для вечерней сказки. Кругом стояли высокие темные травы, нависала над забором густая рябина, а прямо над головой было ясное небо с растворенным лунным светом и редкими большими звездами.

Мы сели.

– Рассказывай, – шепотом попросила Манярка.

И я стал рассказывать. О том, как приходили ко мне Черные Лошади, о наших дальних дорогах и приключениях, о сказках, в которые они заносили меня…

Манярка тепло дышала мне в плечо и молчала. И немножко вздрагивала иногда.

– Холодно? – спросил я.

– Не… А они еще придут?

– Может быть…

– А сейчас? Придут?

– Сейчас?.. Нет, Манярка. Они чаще всего приходят зимой.

– А если мы позовем?

– А их не зовут. Их просто надо ждать. Они сами знают, когда их ждут.

– А сейчас?

– Что – сейчас?

– Знают?

– А кто их сейчас ждет?

– Я жду, – твердо сказала Манярка и подтянула коленки к подбородку. Всем своим видом она показывала, что будет ждать хоть до утра.

Я забормотал, что в общем-то сейчас не время, что лошади могут оказаться на каникулах, что вообще-то они приходят не так уж часто. Вовсе они не обязаны приходить каждый вечер…

– Ну давай подождем немножко…

Пришлось согласиться. Мы подождали немножко. Потом еще. Затем еще чуть-чуть.

Потом на крыльце появилась мама и стала звать меня.

– Не пришли, – сказал я. И, чтобы успокоить Манярку, добавил: – Может быть, завтра…

На следующий вечер, в это же время, пришел сердитый Дыркнаб:

– Иди разбирайся там с ней.

– С кем?

– «С кем, с кем»! С Маняркой! Сидит на коряге и уходить не хочет. Спать пора, а она не идет. Я говорю: «Чего сидишь?» – а она говорит: «Уходи, не скажу тебе, а Владьке скажу».

– А тебе жалко? Посидит и придет.

– А если куда-нибудь опять сбежит? Ищи потом…

– Не сбежит. Ты иди. Я с ней поговорю.

Манярка сидела так же, как вчера. Молчаливая, маленькая.

– Слушай, – нерешительно сказал я, – понимаешь… Ну, я вчера маленько прихвастнул. Они редко приходят.

– Ну и что? Все равно интересно. А вдруг сегодня…

Я ее понимал. Ведь ожидание сказки – это почти как сама сказка.

– Манярка… Ну, ведь их можно ждать дома, когда уже спать ляжешь.

– Не… Там Славка услыхает и отберет.

– Не «услыхает», а «услышит». Не услышит ничего твой Славка… И они его не послушаются. Они слушаются только того, кто… Ну ладно. Вот! – Я решился. Вынул из кармана крошечную подкову, которую весной подарил мне всадник. – Вот, Манярка. Это такая тайная вещь. У кого она есть, того они и слушаются. И к тому приходят… Бери.

– Насовсем?! – прошептала она.

– Насовсем.

Даже в сумерках было видно, какая она стала счастливая. Ни одного кармашка у нее не было, и подковку она надела на руку, повыше локтя. Как браслет.

Пошевелила рукой, посмотрела на меня и снова спросила:

– Насовсем?

– Насовсем, – сказал я. – Бери моих лошадей.

Я не жалел. Ничего, что лошади ушли. Пусть Манярка радуется. А у меня есть Каравелла. И будет всегда.

Гладиаторы

Когда-то в нашем дворе был хлебный магазинчик, и знакомая продавщица Катя всем соседям оставляла их пайки, чтобы зря не стояли в очереди. Но такая хорошая жизнь давно кончилась. Теперь за хлебом приходилось бегать в большой магазин № 7 на Первомайской улице.

Иногда придешь – и ни одного человека, а хлебом все полки загружены, а иногда – страшно вспомнить! – очередь на улице до самого угла.

Особенно длинные очереди были в начале августа. Приходилось вставать пораньше, бежать на Первомайскую и ждать: когда откроют магазин, когда приедет повозка с хлебом, когда начнут продавать (или, как говорили, «отпускать»).

«Отпускали» медленно. Сначала очередь шла вдоль магазина по тротуару, потом втягивалась внутрь. На улице было еще не так скучно: можно пробежаться, поиграть с ребятами. А в магазине начиналось мучение. Ровно гудела очередь. Надоедливо звякали ножницы, вырезая хлебные талоны. Сонно жужжали мухи. От хлебного запаха прорезывался едкий, как боль, голод и начинала кружиться голова.

От дверей до прилавка очередь двигалась около часа. Скамеек в магазине не было. Те, кто успевал, устраивались на широких подоконниках и ждали, когда подойдет очередь.

Однажды я увидел на подоконнике Быпу. На коленях Быпа держал растрепанную книжку, но не читал, а лениво смотрел поверх голов.

– Быпа, здорово!

Он обрадовался. Я даже не думал, что он так обрадуется.

– Айда ко мне!

Локтями Быпа пораздвинул соседей и сказал тетке, которая рядом с собой на подоконник поставила корзину:

– Убери-ка багаж, тетенька. Тут не камера хранения, людям сидеть негде.

Тетка завела скучный разговор о хулиганах, которые не уважают старших, но корзину поставила на пол.

Я сел рядом с Быпой.

– Давно я тебя не видал, – сказал Быпа.

Вот чудной! А где ему меня увидать? Бывал он в нашем дворе совсем редко, купаться с нами не ходил. У них там, на Вокзальной, была своя компания. Но я из вежливости ответил:

– Я тебя тоже.

Мы поговорили о том, что через три недели в школу, а еще совсем неохота и что скоро, говорят, отменят хлебные карточки, и тогда уж не будет очередей, а хлеба сколько хочешь…

Потом я спросил:

– Что за книжка?

– «Спартак». Здорово интересная, да я уже всю прочитал.

– Про футболистов?

Быпа вытаращил глаза.

Надо сказать, что во многих вопросах я был страшный невежда, хотя разбирался в парусах, в географии, в устройстве Вселенной. Насчет «Спартака» я был уверен, что это всего-навсего футбольная команда. Мало того! Я считал, что название происходит от слова «спорт» и пишется «Спортак».

Оправившись от изумления, Быпа тут же, на подоконнике, коротко поведал мне о восстании гладиаторов. И, когда он кончил, я, конечно, сказал:

– Дай почитать!

«Не даст», – подумал я. И в самом деле, зачем он будет давать? Может, что-нибудь в обмен попросит? Но у меня ничего же нет.

Быпа подумал, вздохнул. И разрешил:

– Ну бери… Только смотри: она вон какая растрепанная.

Я кивал, ошалев от радости. Такая толстая, такая интересная!

А Быпа так раздобрился, что поставил меня в свою очередь, которая была гораздо ближе моей. Женщины зашумели, но он решительно и деловито доказал, что мы занимали вместе.

Потом мы шагали по звенящей от зноя улице и грызли хлебные маленькие кусочки – привески.

– Слушай… – нерешительно сказал Быпа. – Ты вот что… Знаешь, дай мне твой ремень поносить, а?

Я даже шаги замедлил. Мой морской ремень?! А если Быпа зажилит? Это ведь не Манярка.

– Да не бойся: я не насовсем прошу, – объяснил Быпа. – Маленько поношу и отдам. Ну, пока ты книжку читаешь? Ладно?

Может, он нарочно книжку подсунул и в очередь меня поставил, чтобы ремень выманить? Но ведь он мог бы его просто отобрать. Вон какой он здоровый! Я бы и не пикнул.

– Ты не думай, что я за книжку прошу, – сказал Быпа. – Мне надо Хрыщу одно дело доказать. Знаешь Хрыща? Он в нашем доме живет.

– Что доказать-то? – спросил я, чтобы оттянуть время.

– А он не верит, что у меня отец был моряк. Я ему ремень покажу и скажу, что отец оставил, когда в сорок третьем году в отпуск приезжал.

– А на самом деле он ничего не оставил?

Быпа помотал головой.

– Он был подводник… Их не нашли. А в отпуск он и не приезжал, только собирался.

– Бери, – сказал я. – Только не потеряй.

…Два дня без передыху я читал «Спартака». Даже купаться не бегал. Вечером второго дня ко мне постучался Южка и вызвал во двор.

– Почему не выходишь? Не отпускают?

– Читаю… – вздохнул я.

– Целый день читать заставляют?! – изумился он.

– Никто не заставляет! Сам! Знаешь какая книжка!

И тут же, на крыльце, я начал рассказывать Южке о суровых бойцах-гладиаторах, которых в Древнем Риме богачи заставляли драться друг с другом, а сами смотрели как цирк или кино.

Подошли и другие ребята. Никто, кроме Марика и Дыркнаба, раньше не слыхал про Спартака – вождя гладиаторов.

– Брехня это все, – обидчиво сказал Петька Лапин. – Писатели насочиняют, а вы верите.

– Ничего подобного, – вступился Марик. – Это исторический факт.

– Про Спартака и в учебнике написано, – поддержал Дыркнаб. – Ты, Лапа, зря не ругайся на писателей.

– А чего они такие балбесы, ваши гладиаторы?! – возмущенно заявил Петька. – Друг друга убивали! Лучше бы революцию устроили! Они же все с мечами! Как бы начали рубить этих самых… каких…

– А они и так начали! Не дослушал, а кричишь!

Книжку у меня растащили по частям. Читали, обмениваясь тонкими пачками листов. Собрал я всего «Спартака» лишь через неделю.

Во дворе начались гладиаторские бои. Стучали деревянные мечи, гремели крышки от больших кастрюль, ставшие щитами. Мощные наступательные крики потрясали квартал. Таисия Тимофеевна получила новый повод, чтобы обвинить нас в невоспитанности.

Мы рубились и спорили. Сколько раз надо задеть противника мечом, чтобы он считался убитым? Чья очередь быть легионерами?

Никто, конечно, не хотел идти в легионеры. Ведь это были все равно что фашисты, только старинные. Приходилось по десять раз делиться, считаться, тянуть жребий. Но несмотря на это, в самый решительный момент римские легионеры нарушали все правила и бессовестно орали:

– Ура! За свободу! Бей фрицев!

Мы все переругались и устали от таких споров. И собрали наконец военный совет. На совете решили: во время игр не орать и не бросаться друг на друга как сумасшедшие, а все делать по плану.

Игра должна состоять из двух частей. Сначала гладиаторское представление: бой между двумя группами. Чья группа победит, та и будет спартаковцами. А во второй части – восстание и битвы с легионерами. И чтобы все по правилам!

Такая игра требовала подготовки, и мы объявили двухдневный перерыв.

На следующий день, в субботу, все клепали себе доспехи, вырезали новые мечи, рисовали мелом на щитах львов и носорогов.

А я бездельничал. Боевые латы у меня были еще раньше. Щит и меч не требовали ремонта.

От нечего делать я решил пробежаться с гонялкой. Вышел на улицу и увидел Быпу.

Он брел навстречу, и на животе у него сияла пряжка моего ремня.

– Эй, Быпа!

– А, Владик!

Он сразу оживился, как увидел меня. И даже не по фамилии назвал, а по имени. У нас в классе все друг друга по фамилиям называли. Или по прозвищам. А он сказал «Владик».

– Ты куда? – спросил я.

– В кинушку ходил. Билетов нету.

– Жарища, – сказал я. – Делать ничего не хочется.

– Ага, – охотно сказал он.

Я снова поглядел на пряжку.

– Слушай, Быпа, я «Спартака» уже прочитал. Все ребята прочитали. Пойдем ко мне, заберешь.

– Айда.

Мы пошли, и он все поглядывал на меня весело и смущенно. Такой большой, лохматый, толстогубый.

– Ты что, Быпа, все меня разглядываешь?

– Так просто… Все ребята куда-то подевались, скучно одному. А тут ты встретился.

– А Валерка Хрыщиков? Он же рядом с тобой живет.

– Да что он, этот Хрыщ…

Дома я отдал Быпе книжку. Он ее подержал перед собой, шмыгнул носом и хрипловато сказал:

– Да ладно… Ты ее бери, если тебе ее надо. Если нравится.

Я озадаченно поморгал.

– Как – бери?

– Ну та к… На память.

– Разве уезжаешь куда-нибудь?

– Да нет. Просто так. Раз тебе ее надо…

Мне ее не так уж было надо сейчас. Я ее запомнил от корки до корки. Но я это не стал говорить.

Быпа… Как он сказал: «На память»… А тогда вот взял и поставил в магазине в свою очередь. А еще раньше ни с того ни с сего заступился за меня перед Вовкой Вершининым…

Я взял книжку:

– Спасибо, Быпа. Я ей новые корочки сделаю.

– Если хочешь, я тебе еще толстую книгу притащу. Под названием «Собор Парижской Богоматери». Только я еще ее не читал. Прочитаю и принесу.

И почему я раньше думал, что Быпа некрасивый? У него были такие хорошие коричневые глаза. Как у доброй лошади. Вы не смейтесь! У лошадей очень ласковые и красивые глаза.

И вообще лицо у Быпы было доброе. Почему кто-то придумал, что он хулиган?

Он снял ремень, обмотал вокруг пряжки.

– На. Поносил я… Хороший ремешочек. Хрыщ все подговаривал поменяться на ножик. Ну, я говорю: «Катись ты, чего пристал!..» Что я, стукнутый, что ли, меняться, если не мой ремень…

Не умели мы говорить друг другу хорошие слова. А так захотелось мне сказать Быпе что-то хорошее. И я сказал:

– Ну, ты тогда… носи уж его еще. Насовсем. У меня и так штаны не свалятся. Да ты не думай, что это я из-за книжки. Это я просто так…

И такую свою драгоценность я отдал сейчас легко и радостно, потому что Быпа мне нравился. Я только сказал еще:

– Ты смотри не меняйся с Хрыщом на ножик.

И Быпа опять сказал:

– Что я, стукнутый?

И мы вышли из дома и зашагали по горячей от солнца улице.

– Ты приходи завтра, – сказал я. – Знаешь какой бой будет! Как в книжке. Будто всё по правде. Придешь?

– Ага, – сказал он.

Он пришел, когда мы готовили к бою арену: обкладывали кирпичными обломками круг на земле и посыпали землю опилками. Опилки Манярка украдкой выгребала из шаткой завалинки нашего флигеля и приносила в подоле.

Петька Лапин выравнивал кирпичный круг. Он кончил работу, распрямился и головой зацепил Манярку: она проходила мимо. Опилки взметнулись желтым облаком и с ног до головы обсыпали Петьку.

Петька яростно взвыл, затряс головой и хотел треснуть Манярку.

– Ты! – сказал я. – Не трогай!

– Чего «ты»?! Чего «не трогай»? – закричал Петька. – А чего она опилками обсыпает! Обсыпать можно, а трогать нельзя, да? Заступаешься за невесту!

– Ты дурак, – сказал я. – Как разозлишься, так сразу всякую чепуху орешь. В тот раз мы с Майкой, когда играли, тебя на лестнице в плен взяли, и ты сразу закричал, что Майка – моя невеста. А сейчас – Манярка. Я же не турецкий султан, чтобы столько невест было.

– Не султан ты, а девичий пастух, – заявил Петька.

Я сказал, что он клизма и голова у него редькой вверх.

Петька перестал вытряхивать из-за ворота опилки и сообщил, что сейчас покажет мне «редьку».

– Покажи лучше мне, – вмешался Быпа и неторопливо расправил плечи. – А то Владька маленький, а ты вон какая оглобля.

– Ничего, Быпа. Я с ним сам, – сказал я.

Дыркнаб велел нам кончать перепалку и спросил, будем мы, в конце концов, играть или нет. Мы сказали, что будем.

Только Быпа отказался:

– У меня меча нет и щита. Я пока зрителем буду.

Майка и Манярка тоже были зрителями. Манярка – по молодости лет, а Майка сама так захотела. Последние дни она опять стала появляться в пестром нарядном платье, похожем на парашют, аккуратно причесанная и даже иногда с бантом. Я уже подумывал, не влюбиться ли снова.

– Я буду Валерия Мессала, – сказала Майка. – Буду сидеть и болеть за Спартака.

– Ух и достанется тебе, когда будет восстание! – злорадно сказал Петька.

– За что? – возмутился Марик. – Она же возлюбленная Спартака!

– Ну и что? Будем мы, что ли, разбираться? Как бросимся! Она ведь все равно рабовладелиха!

– Не «рабовладелиха», а «рабовладыня», – сказал Дыркнаб. – Я вот тебе брошусь!

Он отказался быть Спартаком, хотя мы его заранее выбрали.

– Кто смелее всех будет драться, тот и Спартак. Ясно?