Читать книгу "Тень каравеллы (сборник)"

4. Выстрелы на экране и в жизни

В тот раз шли «Королевские пираты».

Ух и картина!.. Ух и герой!..

Он был, конечно, пират, но не совсем… Во-первых, он получил на свои разбойничьи действия специальное разрешение королевы (хотя она потом и пыталась отпереться). Во-вторых, он грабил исключительно испанцев, которые везли в свою Испанию золото, отобранное у индейцев. То есть он, этот пиратский капитан, был за справедливость! Не совсем ясно, правда, почему он отнятое у испанских грабителей золото не возвращал индейцам. Но, поразмыслив после фильма, мы решили, что возвращать было некому: испанцы, видимо, перебили несчастных поголовно…

Черно-белые, с дождем царапин на истертой пленке корабельные битвы, штормы и дуэли шумно разворачивались на светящемся полотне. Чижик, Форик и я по очереди, без труда для себя, читали вполголоса титры. А иногда, увлекшись, переходили на полную громкость.

«Грот-брамсель и все марсели долой! Право руля! Крючья – к абордажу!»

«Увы, такова изменчивость судьбы, капитан! Мы поменялись ролями. Потрудитесь отдать вашу шпагу!»

«Сударыня! Хотя меня и называют пиратом, вам нечего бояться на этом корабле».

Но у всякого счастья есть конец. Храбрый капитан получил от королевы (после многих приключений и поединка с коварным лордом-изменником) адмиральское звание, а перед нами во всей своей безысходности встала унылость школьных будней.

Мало того! Чтобы не опоздать на эти будни, надо было двигаться рысью. До звонка двадцать минут, а школа-то от кино знаете на каком расстоянии!

Но на этот раз нам очень повезло. Едва мы дошагали до улицы Челюскинцев, как подъехал к остановке автобус – желто-красный, тупоносый, похожий на московские троллейбусы, которые мы не раз видели в кино. Несколько таких машин лишь недавно появились в нашем городе как вестники прогресса и близкого светлого будущего.

Мы прыгнули в заднюю дверь, которая с шипением открывалась (вот чудо техники!) сама собой.

Естественно, тут же надвинулась на нас автобусная «тетя Тася» с большущей сумкой и рулонами билетиков на груди. Мы безропотно отдали ей по шестьдесят копеек, чтобы доехать до остановки «Аккумуляторный завод». Кочан сказал, что у него нету, и занял у Чижика (и конечно, не отдал).

И автобус повез нас по булыжной мостовой – мимо желтого четырехэтажного горсовета, мимо Сада пионеров, мимо старинного здания сельхозтехникума, в подвале которого во время войны был спрятан привезенный из Москвы саркофаг с телом Ленина (это была великая тайна, которую в сороковых годах знали все тюменские мальчишки). А дальше – мимо старинного почтамта, мимо краеведческого музея с черными остановившимися часами и пожарной вышкой на крыше. И по крутому берегу Туры, по мосту через Тюменку…

Но это я сейчас мысленно вижу знакомый путь. А тогда мы не смотрели в окна. Фильм еще бурлил в нас, и мы обсуждали его, скучковавшись вчетвером на двухместном упругом сиденье.

– А он пригнулся и ка-ак даст тому рукояткой пистолета по кумполу!..

– А этот на него прыг! А потом за канат схватился – и на палубу!..

Я вставил свое слово:

– Если бы у испанского капитана не случилось осечки, тогда нашим, наверно, капец…

– Тогда бы и кино такого не было, – философски заметил Форик.

А Кочан радостно напомнил:

– Осечка! Как у тебя, Чиж! Что ты, как при дурок, на Копченого со своим нагашком попер! Думаешь, он сдрейфил бы? Ха!..

Чижик только вздохнул.

– Покажи нагашек-то, – миролюбиво сказал Кочан. – Да не бойсь: не возьму…

Чижик нехотя вытащил пугач из вельветого кармашка. Кочан взял на ладонь, качнул.

– Сам, что ли, склепал?

– Сам…

– А свинец залил в него?

– Не…

– Ну ты, в натуре, без мозгов!.. Потому и осечка!.. Давай меняться, я его доведу до ума. А тебе дам вот это! – И Кочан, повозившись, вытащил из-за пазухи небольшое, со старинный пятак, увеличительное стекло.

– Не… Зачем оно мне?

– Зачем! Кадрики можно разглядывать. Или выжигать что-нибудь!

Чижик глянул на меня и на Форика. Нагашек было жаль, а спорить с Кочаном боязно.

Форик вдруг сказал:

– Да меняйся… Стеклышко отдай мне, а я тебе завтра новый нагашек сделаю. Со свинцом.

– Ладно, – прошептал Чижик. Без всякой уверенности, что его не надули.

На мосту полуторка зацепила телегу с возом сена, случился затор. И к звонку мы успели еле-еле. Стало уже не до разговора о парусах и палубных схватках.

На перемене я вышел во двор. Было сухо и солнечно. Народ играл в «ляпки» и гонял по вытоптанной траве консервные жестянки. Я пошел к дальнему забору, чтобы посидеть там на поленнице. Это было место для тех, кому не хотелось окунаться в шумную беготню. А мне как раз не хотелось. Я вспоминал пиратское кино и думал, что обязательно пойду на него снова.

На поленнице я увидел Форика. Он устроился на дровах и разворачивал промасленную газету. Окликнул меня, будто ждал:

– Садись рядом! Скорее…

Я забрался к Форику. Он отбросил мятый газетный лист, разломил пополам кусок пирога.

– С картошкой. Тетя Катя пекла. Это моя тетка…

– Спасибо. Вон еще Чижик там… – не мог не сказать я.

Потому что Чижик пасся неподалеку. Он вроде бы разглядывал облака. И я, зная Чижика, тут же ощутил, с какой жалобной ревностью он следит за мной и за Фориком. За тем, как завязывается между нами приятельский узелок.

– Ну так пусть идет к нам, – рассудил Форик.

Я крикнул:

– Чижик, иди!

И он взлетел на поленницу, словно и правда был чижиком.

Форик отломил ему порцию от своего куска. Я тоже. У всех стало примерно поровну. И Чижик тихо сиял. Ведь если с человеком делятся последним куском, значит, человек этот – свой…

Да, он сиял, но кушал аккуратно, подбирая с вельветовых брючек картофельные крошки. Потом заговорил, чтобы беседой закрепить свое равенство:

– Форик, а зачем тебе увеличительное стекло?

– Одну вещь делаю…

– Какую? Телескоп?

– Не телескоп. Когда закончу, могу показать. А раньше времени чего хвалиться…

Чижик покивал: понимаю, мол, и не обижаюсь…

– Ты, может, думаешь, что я забуду нагашек сделать? Сделаю, не бойся.

– Я и не боюсь, – сказал Чижик. Хотя, наверно, боялся.

Форик сдержал обещание: на следующий день принес Чижику нагашек. Новенький, золотистый, с тугой красной резинкой.

– Держи. Все как надо, со свинцом…

Чижик благодарно засветился.

Дело было в классе перед уроком.

– Только осторожнее, а то… – продолжил Форик, но на пороге возникла Зинаида Прохоровна.

– Почему в классе базар? Для кого звонок? Все по местам!

Затем велела достать тетради.

– Положите их на край парты, я проверю домашнее задание. – И пошла по рядам.

Я был спокоен. Задачку и примеры я сдул у Чижика, потому что, по словам Зинаиды Прохоровны, был «полный тупица в арифметике».

Чижик продолжал радоваться подарку. Пока Зинаида была далеко, он вертел нагашек под партой и по-прежнему светился от счастья. Как я теперь понимаю, главное счастье было не в самом нагашке, а в том, что отважный Форик Усольцев проявил к нему, Вадику Чижикову, внимание и уважение.

Потом Чижик оттянул гвоздь-боёк и нажал резинку.

Ка-ак ахнуло!

Синий дым пошел из-под парты. Меня смело со скамейки. Чижик окаменел с открытым ртом.

Класс на миг обмер, потом возвеселился. Хотя кое-кто был перепуган.

Только не Зинаида Прохоровна!

Ее нервная система была закалена долгой школьной жизнью крепче булата.

Завуч шагами пушкинского Каменного гостя приблизилась, откинула крышку парты и взяла из онемевших пальцев Чижика нагашек. Затем уцепила преступника за воротник и воздвигла беднягу на ноги – легко, будто пустотелую куклу.

В Чижике что-то булькало. Он двигал губами.

– Я… б… Я б-бо… – Видимо, он силился поклясться, что больше не будет.

На класс опять навалилась тишина.

Я с пола торопливо перебрался на скамью.

Зинаида выговорила со сдержанной скорбью:

– Я привыкла ко всему. Но представить такое!.. Представить, что Чижиков – Вадик Чижиков! – явится в класс с огнестрельным оружием, в голову мне прийти не могло. Ни-ко-гда…

Чижик икнул на весь класс.

Я вскочил.

Вовсе не хотелось мне быть героем! И никогда не стремился я к самопожертвованию! Но что делать-то? Нельзя смотреть фильм про отважного капитана, а на другой день бросать в беде человека! Жутко представить, какой скандал разразится в филармоническом семействе, когда мама и папа Чижика узнают такое. Мало того что у ненаглядного Вадика не оказалось музыкального слуха и он разбил мечты родителей о своем лауреатском будущем! Еще и хулиганство! Превращение интеллигентного ребенка в стреляющего бандита!

– Зинаида Порох… Прохоровна! Это же не его нагашек! Это мой! Я дал ему посмотреть!.. Я его нашел перед школой, в траве! Хотел сразу выбросить на помойку, да тут звонок!.. Балда ты, Чижик, ведь говорил же я: не нажимай – вдруг заряжен!

Зинаида Прохоровна прожгла меня взглядом от стриженой макушки до ботинок и… поверила. То есть поверила, что нагашек дал Чижику я. Но не тому, конечно, что я собирался выбросить его на помойку. Хотя я и тупица в арифметике, но не полный же идиот.

– Чижиков, сядь… – В голосе завуча было пренебрежение и облегчение. – И больше не смей баловаться на уроке посторонними пред метами… А ты стой до конца урока! (Это я то есть.)

Чижик, как вельветовый мешок с опилками, упал на сиденье. И бросил на меня мучительный взгляд. В нем были страдания совести и благодарность. И робкий вопрос: «Может, мне признаться?»

«Помалкивай», – ответил я тоже взглядом. Суровым.

Зинаида Прохоровна пошла к двери. Нагашек она несла двумя пальцами – так держат за хвост дохлую мышь. В приоткрытую дверь завуч возгласила:

– Дина Львовна! Ди-на Львов-на-а! Зайдите в пятый «Б»!

И сразу каблучки – стук-стук-стук! В классе возникла юная Дина Львовна, которую между собой мы звали Диночкой. Она работала первый год, была учительницей третьеклассников и заодно – пионервожатой. Помимо этих должностей Зинаида явно навязывала Диночке роль своей адъютантши.

– Я здесь, Зинаида Прохоровна!

– Дина Львовна, возьмите эту гадость и выбросите в уборную!

– Хорошо, Зинаида Прохоровна. – Диночка тоже двумя пальцами взяла «гадость». – Можно идти?

– Постойте…

– Хорошо, Зинаида Прохоровна.

– Вот его… – отточенный ноготь завуча устремился в меня, – вы внесете в список тех, кого должны посетить дома в первую очередь. И пусть его родители узнают, что их сын приносит на уроки.

– Хорошо, Зинаида Прохоровна…

Диночка украдкой бросила на меня сочувствующий взгляд. Кое-кто из одноклассников – тоже. Мы знали, что по поручению педсовета Диночка ходит по семьям наиболее трудных учеников и дает указания, как воспитывать. Потому что она – наш красногалстучный командир.

Диночка удалилась, держа нагашек на отлете, как что-то дурно пахнущее.

А Форик вдруг поднял руку.

– Можно выйти?

– Что случилось?

– Тошнит почему-то… – Форик сидел впереди, лица его я не видел, но голос был страдательный.

– Еще не легче, – поморщилась Зинаида Прохоровна. – Ступай…

И Форик выскочил, грохоча сапогами.

Вернулся он с невозмутимым лицом. Видимо, хворь прошла.

А я, как и было предписано, до конца урока стоял столбом. И слышал тихие, виноватые вздохи Чижика.

После уроков Чижик сразу покаянно запричитал:

– Я не знал, что он заряженный… Теперь тебе дома попадет, да?

– Сиди не хныкай! Нисколько мне не попадет.

– Но Дина Львовна же расскажет…

– Ну и что? А я маме расскажу все, как было, она только посмеется. За такие дела меня никогда не ругают – это же не двойки…

– Тем более что нагашек по правде и не твой… – опять вздохнул Чижик.

– Да если бы и мой! Подумаешь! Мама в детстве сама стреляла из поджигов! Их делал ее брат, мой дядя Боря…

Чижик округлил рот. Мама, стреляющая из поджига, – это было для него за пределами всякой реальности.

Форик, стуча сапогами, подошел и слушал наш разговор. Потом сказал:

– Я же предупреждал: осторожнее.

– А я не понял… Я, наверно, безнадежно неразвитый, – опять покаялся бесхитростный Чижик.

– Просто ты растяпа, – утешил я.

– А тебе правда ничего дома не будет? – опять застрадал он.

– Ничего… Нагашек только жалко. Форик зря трудился.

– Не зря, – сказал Форик. – Вот… Только поаккуратнее в другой раз. – И вынул из кармана тесной своей курточки нагашек. Тот самый, с красной резинкой!

Чижик замигал. А я обалдело спросил:

– Откуда?

– Диночка отдала. Я ее догнал и все объяснил. Мы с ней друзья…

У Чижика опять округлился рот. Учительница в друзьях у пятиклассника (пусть даже такая юная, как Диночка!) – это для Чижика было непостижимо, так же как мама с пугачом. Я тоже глянул на Форика недоверчиво.

Форик деловито разъяснил:

– Она меня ценит.

– За что?

– За многое. Ну, во-первых, я спас ее из «кинобудки»…

5. Драмы вокруг «кинобудки»

Говорили, что в двухэтажном здании нашей семилетки раньше помещалось начальное городское училище. Таким образом, все здесь издавна было приспособлено для учебной жизни. Кроме одного: не было в доме туалетов. То есть в давние, царские, времена они, наверно, были, но потом начальство решило, что это буржуазная роскошь. Закаленным пролетарским детям ничего не стоит, если захотелось, пробежаться через двор. (Их наставникам – тоже.) А теплые туалеты вполне сгодятся для кладовок, в которых удобно хранить швабры и транспаранты для октябрьских и первомайских демонстраций.

Бегали мы к дальнему забору, где стояло сколоченное из горбыля сооружение под односкатной крышей. На пять «посадочных мест».

Дверей у заведения не было, вход прикрывался изогнутым, как буква «Г», заборчиком.

Занозистые стены внутри были, как водится, исписаны по-всякому мелом и карандашами. Светились щели.

В эти щели всегда дуло. Дуло также через вход и снизу, в круглые отверстия. Зимой тут не засидишься.

И все же сюда стремились в любую погоду. Не только по главной причине, но и просто чтобы пообщаться вдали от педагогов. А то и покурить, если нет поблизости бдительного дяди Хвости или других мужиков.

Учителя этим заведением не пользовались. Во-первых, почти все они были «женского рода». А директор, физкультурник и дядя Хвостя порой наносили сюда инспекторские визиты, но рядом с нами не присаживались – это было бы подрывом их авторитета.

Для учителей на другом краю двора стоял крошечный дощатый домик с квадратным окошечком в двери. Отсюда и название – «кинобудка». Это строение было похоже на будки для показа фильмов на летних открытых площадках. Я уже писал, как много в нашей жизни было связано с кино…

В прошлом году «кинобудка» обветшала, и летом дядя Хвостя сколотил новую – аккуратную, из гладких досок. Он гордился этим сооружением и любил его. Перед учебным годом он покрасил будку в милый своему сердцу военно-полевой цвет – как танк или артиллерийский тягач.

Каждый вечер в семь тридцать ровно дядя Хвостя шел в это заведение, чтобы посидеть вдали от суеты, выкурить самокрутку и отдохнуть после хлопотливого школьного дня. Учителя же ходили туда по мере надобности, без расписания.

Чтобы нахальный ученический народ не совался в это уютное учреждение, на дверь с окошечком дядя Хвостя повесил замок. Ключ от замка висел на гвоздике в учительской. Тот, кому было надо, снимал ключ, шел к будке, отпирал замок и вместе с ключом брал его с собой, внутрь. Отсутствие замка на двери издалека говорило, что там занято.

Для пущей красоты, а также для подтверждения прав педагогического коллектива дядя Хвостя на двери под окошечком вывел белилами аккуратную букву «У». То есть «для учителей».

Мы все были воспитаны в краснознаменное время, на лозунгах социального равенства и борьбы за справедливость. Поэтому столь явное подчеркивание учительских привилегий вызвало в ученической массе глухое недовольство. Кончилось тем, что по сторонам от белого «У» кто-то вывел мелом еще две буквы.

Трехбуквенное слово на зеленой двери первой увидела шумная географичка Эмма Андреевна. И закатила в учительской истерику. Даже в коридоре были слышны ее вопли.

Эмму успокоили и начали следствие. Оно было кратким. Изначально ни у кого не вызывало сомнения, что автором безобразия был второгодник, двоечник и хулиган Кочнев.

И меньше всех сомневался в этом помначхоз дядя Хвостя.

– Он, паразит, попомнит у меня это слово! Я эти буквы его рожей с двери соскребу! И отвечать не буду: я инвалид!

Дядя Хвостя изловил Кочана в школьном коридоре.

– За хвост – и на помойку! – И поволок сперва по лестнице, потом через двор. Но не на помойку, а к «кинобудке».

Дядю Хвостю и Кочана сопровождала толпа.

Кочан извивался и верещал:

– Пусти, псих! Это не я! Чо всегда я да я? Докажи сперва! Куда тащишь? Не имеешь права!

У дяди Хвости, однако, о правах школьников были свои понятия. Упрощенные.

На полпути к «кинобудке» дядя Хвостя запыхался, остановился, удерживая верткого вопящего второгодника и хулигана. В этот миг Кочан ухитрился крепко вделать ему каблуком под колено.

– Ах ты гнида, в вошебойке не дожаренная! – Дядя Хвостя выкрутил Кочану руку, на гнул его и начищенным старшинским сапогом дал ему пинка. – Сейчас я тебе выпишу по всей ведомости. И отвечать не буду…

Одутловатая щека дяди Хвости сделалась лиловой, а все лицо его излучало сладость долгожданной и справедливой мести. Он медленно отвел ногу для второго пинка.

И в этот миг на помначхоза налетело что-то разноцветное, золотоволосое и растрепанное.

– Как вы смеете! Прекратите! Это советская школа, а не бурса!

Так мы впервые увидели Диночку. Юное существо с разлетевшейся прической, в цветастом, словно клумба, платьице. Лицо существа пылало, лаковая туфелька слетела и застряла в мокрой жесткой траве пастушья сумка.

Незнакомка вцепилась в рукав гимнастерки.

– Не смейте! Это ребенок!

Дядя Хвостя от неожиданности ослабил хватку. «Ребенок» вырвался и умчался к поленнице. Там он яростно завопил.

Дяди Хвостя зашелся новой злостью:

– А ты кто такая?! Фифа напомаженная! Да я тебе… – И даже вскинул руку.

– Не сметь!.. Я учительница!.. Я…

Дядю Хвостю уже тянула назад тетя Тома. «Фифу» загородила от него и успокаивала Зинаида Прохоровна. Кочана держал мускулистый учитель физкультуры, бывший разведчик, Иван Матвеевич, потому что Кочан подобрал кусок кирпича и хотел пустить им в помначхоза (и при этом мог попасть в кого угодно). Кочан изворачивался и орал, что все равно изничтожит этого недобитого власовца, тыловую крысу и ворюгу. Грозил прокурором, который хорошо знаком с его отцом, фотомастером Кочневым, и который дядю Хвостю обязательно посадит. Грозил Гриней, который дядю Хвостю зарежет…

Но ни Кочана, ни осипшего дядю Хвостю мы уже не слушали. Главный наш интерес был теперь к незнакомке. Неужели правда учительница?

Семиклассник Ружецкий, по прозвищу Дыртаньян, подал ей слетевшую туфлю.

– Возьмите, пожалуйста.

– Спасибо, мальчик…

Так появилась в нашей школе Диночка. Почему-то не первого сентября, а на неделю позже (наверное, из-за каких-то неувязок с гороно).

Третьеклассники сразу сделались от нее в восторге. Не всегда слушались, но ходили за ней толпой. Пионерский актив – тоже. Учительницей Диночка работала в первую смену, а вожатой – во вторую.

Основное школьное население относилось к Диночке с усмешкой, но беззлобно.

Была Диночка добра, простодушна и порой неумеренно восторженна. Однажды мы в коридоре слышали, как Зинаида спросила ее:

– Ну, Дина Львовна, как ваши третьеклассники?

– Ох, все замечательно, Зинаида Прохоровна! Жаль только, что нет девочек, они всегда такие милашки!..

Вовчик Лагутин из пятого «А», имевший склонность к ехидному стихотворчеству, тут же пустил в массы частушку:

 
Мальчики-детки,
Кушайте конфетки!
Девочки-милашки,
Кушайте какашки!
 

За это он был подвергнут приводу в учительскую и воспитательной беседе. Но в отсутствие Диночки. Завуч не хотела травмировать юную наставницу и вожатую цитированием безнравственного текста. А та на частушку просто не обратила внимания, хотя на переменах ее часто исполняли вслух.

Диночка всем улыбалась, и ей все улыбались. Только дядя Хвостя при виде «фифы» мрачнел и обходил ее стороной.

Нехорошее слово на «кинобудке» он густо закрасил все тем же военно-полевым цветом, а букву «У» заново рисовать не стал. Чтобы никого больше не вводить в искушение…

Всё это мы знали. Непонятно было другое: как Форик спас Диночку из «кинобудки»?

Оказалось, что история такова.

Диночка, при всем ее изяществе и легкости, все же не была феей, и у нее, как и у других педагогов, иногда возникала нужда посетить будочку. Но правил Диночка еще не знала. И однажды не взяла замок внутрь, оставила вместе с торчащим ключиком на кольце откинутой щеколды.

В это время проходил мимо дядя Хвостя – шел проверить поленницу у забора (недалек был отопительный сезон). И увидел замок. Странное дело: висит, но не заперт.

– Эй, есть там кто-нибудь?

Диночка стыдливо притихла.

Дядя Хвостя, ворча, захлопнул щеколду, щелкнул замком, а ключ положил в карман. Решил, что это рассеянная Анна Семеновна забыла замок на двери (такое случалось раньше и вызывало у помначхоза справедливое неудовольствие).

Едва стихли мерные хозяйственные шаги, Диночка осознала драматизм положения. Ждать, когда кто-нибудь придет? А если это будет мужчина! Какой скандал!.. Голосить на весь двор? Тоже скандал…

Дина Львовна прильнула к окошечку.

Тут, на счастье, топал мимо будки скромный и серьезный на вид пятиклассник. Форик, разумеется. Отпросившись с урока, он выбрал на поленнице кусок сосновой коры для кораблика и, «довольный», возвращался в класс.

Диночка решилась.

– Мальчик!.. Эй, мальчик!.. Понимаешь, меня нечаянно заперли. Ты не мог бы взять в учительской ключик и принести сюда?

Форик сказал, что мог бы. Была уважительная причина прогулять еще несколько минут, не сидеть на занудной ботанике.

– Мальчик, но только ты никому… про это. Ладно?

Форик резонно возразил, что «никому» не получится. Спросят ведь, зачем ему ключ.

– Ох, что же делать?..

Форик снисходительно шевельнул плечом. Поднял из травы ржавый изогнутый гвоздик. Колупнул в замке – тот открылся.

– И все дела…

– Ох, мальчик… Ты ведь не станешь рассказывать про это? Мои третьеклассники не должны знать о своей учительнице смешное…

– Но вы-то не третьеклассники, – заметил Форик, поведав нам эту историю. – Вам можно. Только помалкивайте, а то Диночка решит, что я трепло… А сейчас она меня во как уважает! Не только из-за того случая, еще и за Контуженого Сёму.

– За кого?! – снова округлил рот Чижик.