Читать книгу "Тень каравеллы (сборник)"

Однако Гонка Кочнев, по прозвищу Кочан, все же хохотнул:

– И правда формат: двадцать четыре на тридцать, как фотоящик!

Отец и брат Кочана работали в фотомастерской на городском рынке, снимали там своих заказчиков на фоне всяких декораций большущей деревянной камерой. С этим аппаратом Кочан и сравнил новичка.

Форик никак не отреагировал. Класс поэтому отозвался на хохмочку вяло.

Утомленная жизнью Анна Семеновна произнесла:

– Садись вон туда, на третью парту, Усольцев. А рядом с Кочневым не садись: он тебя испортит окончательно.

– Ага! «Фор» оторву, «мат» оставлю, – согласился Кочан.

Анна Семеновна печально сказала в пространство:

– Когда же наконец педсовет исключит тебя? Хотя бы на время.

– Жди да радуйся, – отозвался Кочан. Правда, уже вполголоса.

Гонка Кочнев, по прозвищу Кочан, был второгодником, двоечником и хулиганом.

В каждом классе, где мне в разные годы приходилось учиться, обязательно имелся такой обалдуй – страх учеников и горе педагогов. Но обычно страх был невелик, а горе – привычное, потому что чаще всего парни эти особой злостью не отличались, одноклассников задевали редко, с учителями ругались лениво. Они просто играли давно определенную им роль двоечников-придурков и нарушителей школьной благополучности.

Кочан же был явная шпана. Злой авторитет не только классного, но и школьного масштаба. Все знали, что у него есть дружки в компании некоего Грини, чей брат сидит за квартирную кражу. С Кочаном не связывались даже самые старшие в нашей школе – семиклассники. Дрался Кочан жестоко. Вернее, не дрался, а просто бил: сопротивляться ему не смели. Блатные ухваточки его действовали на нас неотразимо. Кочан умел улыбаться криво и зловеще, бойко говорил на «шицной фене», а когда его очередной раз выгоняли из класса, шел к дверям вразвалочку и напевал под нос:

 
Сквозь рыданья ей снился все ночи
Парень в кепке и зуб золотой…
 

Форик Усольцев выслушал «Аннушку» и Кочана невозмутимо. Устроился на третьей парте рядом с Борькой Кислицыным, который был неразговорчив, потому что заикался. Выложил на парту учебник ботаники, тетрадку и ручку, поставил рядом с Борькиной свою чернильницу-непроливашку и стал смотреть в окно с запотевшими стеклами.

В следующие дни он жил в нашем классе сам по себе. Пробовали дразнить – не откликался. Приставать посильнее не решались – в независимости Форика ощущалась уверенность: такой терпит-терпит, а потом и врезать может. В приятели к нему не набивались – больно он нужен со своей квадратной башкой! Сам он тоже ни к кому в друзья не лез. Впрочем, с Борькой Кислицыным охотно поделился перышками для ручки и ничего не попросил взамен. И тому же Борьке подсказывал на диктанте, когда тот ляпал ошибку за ошибкой… И с учителями не спорил! Непонятно, за что его выгнали из пятого «А».

А сейчас вот Форик Усольцев пришел нам на выручку!

2. «Приклюшиние-чец…»

Лишь бы хватило билетов… Форик от окошечка был уже совсем недалеко, человек за пять.

– А если не хватит денег? – вдруг шепотом встревожился Чижик. – Если по три рубля уже нет и остались только дорогие?

– Ты спятил? На детские сеансы дороже трех не бывают!

– Это когда старое кино, не бывают, – рассудительно напомнил Чижик. – А когда новое, все сеансы считаются взрослые.

А ведь в самом деле! Есть такое вредное для ребят правило в нашем главном кинотеатре…

– Ну тогда… он нам крикнет от кассы.

– Все равно у меня только семьдесят копеек в кармане…

– У меня есть. На самый крайний случай. Энзэ…

Я вытащил из кармана новенькую десятку. Мама давала мне такую сумму раз в месяц, когда отец из своей далекой Белоруссии присылал перевод – для моего «прокормления».

Десятку я хотел сберечь, чтобы подкопить к ней еще и купить за пятнадцать рублей в магазине «Электротовары» карманный фонарик. Темным осенним вечером, когда идешь по грязи домой после шестого урока, с фонариком так уютно…

Однако если не хватит на билеты, то какой уж там фонарик…

Чижик с удовольствием поразглядывал хрустящую десятку. Чуть ли не обнюхал своим клювиком с редкими конопушками. И на какое-то время мы потеряли бдительность. А зря…

В другом углу кассового зала кучковалась шпана со своим щуплым и словно прокопченным предводителем. Он и был известен под кличкой Копченый.

Компания Копченого постоянно отиралась в кино. Обычно эти личности были заняты своими делами и к другим ребятам приставали нечасто. Конечно, угроза в них была постоянная, но куда денешься. Приходилось существовать с ними на одном пространстве. Так африканские травоядные щиплют траву вблизи дремлющих львов: если хищники сыты и спокойны, можно пастись без особой боязни. Главное – не прозевать, когда возникает опасность.

Но мы прозевали. Я понял это, когда оказавшийся рядом Копченый дыхнул мне в лицо запахом табака и пережаренных семечек подсолнуха.

– Во какая деньга! Слышь, кореш, сыграем в номерки!

Я перепуганно скомкал «деньгу» в кулаке. Чижик тихо пискнул. Спасения не было.

Рядом с Копченым стоял шкет – ростом с меня, но явно приблатненный. В приплюснутом кемеле с маленьким козырьком. С ленивыми безжалостными глазками.

Копченый в улыбке показал гнилые зубы.

– Ну, шига-фиц ли сшифил-дрейц? Играем! Ший-чец шимер-ноц шильше-боц, тоши-гоц и шиньги-дец…

«Ну, фига ли сдрейфил? – мысленно перевел я «шицную феню». – Чей номер больше, того и деньги».

Речь шла о номерах на банковских билетах. Не было сомнения, что Копченый не станет даже сравнивать цифры, а просто объявит о своей победе – и прощай моя десятка.

Чижик обморочно притих у меня под боком. Я метнул глазами. Дружки Копченого куда-то пропали, но маленький в кемеле был рядом. Да будь Копченый и совсем один, разве мыслимо сопротивляться этому зловещему представителю блатного мира?

Может, громко зареветь в надежде на помощь взрослых? Стыдно. Да и страшно: потом Копченый все равно подкараулит, будет еще хуже…

– Ну чо-о… – заныл я безнадежно. – Это не моя – это мама дала для магазина…

Копченый опять дыхнул табаком и семечками, протянул руку… В этот миг его отшатнуло. Вправо. А его дружка в кемеле – влево. А между ними шагнул Форик. Прижался рядом со мной к стене. Стремительно согнулся, сдернул свои большие сапоги. Один сапог сунул в руки мне, другой сам ухватил за голенище. Сказал быстро, но деловито:

– Бей вот этого. А я – того… – И замахнулся на Копченого. – Если не отвалят… – Последние слова намекали Копченому, что есть возможность мирного отступления.

Копченый и его дружок одинаково замигали. Судя по всему, такой отпор они встретили впервые. Впрочем, испуг их был секундным. Копченый скривил улыбку.

– Т-ты, киндер-фраер с Бабарынки! Щас я твой кирзач тебе зашину-суц в шипу-жоц.

– А по ширде-моц не шичешь-хоц? – умело отозвался Форик Усольцев на языке противника. И сделал кирзачом круговое движение.

До сих пор с удовольствием помню, что, несмотря на звеневший в ушах страх, я тоже сделал что-то подобное. И носком сапога зацепил на противнике кемель. Копченый и его корешок резко подались назад.

И в этот миг ринулся в бой Чижик.

То ли с великого перепуга, то ли в порыве гневного вдохновения он выхватил из кармана вельветовых брючек нагашек (уменьшительное название слова «наган»). Это был маленький пугач из согнутой трубки с гвоздем и резинкой. Заряжался он серой от спичек.

Жестом дуэлянта Чижик вытянул к Копченому руку и отчаянно-тонким голосом сообщил:

– Пошли вон! Буду стрелять! – и нажал резинку.

Поступок был безумно храбрый и безумно глупый. Могла ли устрашить Копченого эта хлопушка? Тем более что носил ее Чижик лишь для самоутверждения, а стрелять боялся и заряжал трубку только одной или, в крайнем случае, двумя спичечными головками. От этого получался легкий хлопок или просто пшик.

Но сейчас и пшика не было: нагашек дал осечку.

– Гы-ы! – от души возвеселился Копченый. – А ну дай сюда пукалку! – И опять по тянул лапу.

Форик взметнул сапог, чтобы бесстрашно врезать по этой лапе. Я тоже замахнулся, хотя понимал, что мы обречены. Все равно враг был сильнее – и морально, и в смысле боевого опыта. К тому же вот-вот появится у Копченого и шкета подкрепление…

– Шихо-тиц, ширни-пац! Шина-хрец ты, Копченый, скёшь не на тех!

Это было спасение! Чудесное, как в кино, когда в отчаянный момент на помощь нашим прилетают стремительные конники с шашками наголо.

В данном случае роль конника сыграл хулиган и второгодник Кочнев, по прозвищу Кочан. Пускай шпана и двоечник, но все же из нашего класса! Видимо, чувство здорового коллективизма не было чуждо Кочану.

– Ты чо, Копченый, это наши парни, с той же школы, где я! Мои кореша! Раший-зуц гля шилки-дец!

Судя по всему, Кочан был авторитет не только в районе нашей школы. Потому что Копченый нарываться не стал и лишь пробурчал, что на наших рожах не написано, чьи мы там кореша.

– Особо вон на этой маминой птичке с нагашком… Спрячь, пока не потерял.

Чижик без спора спрятал нагашек. Форик между тем деловито натянул сапоги. Копченый с дружком как-то незаметно исчезли. Я и раньше замечал за шпаной такое умение: были – и нет их…

Кочан дружелюбно сказал:

– Я гляжу, вы с Копченым махаться начали. Ума, что ли, мало? Он бы вас со своими парнями размазал по афишам, как клейстер…

– Сам полез, – коротко разъяснил Форик.

– Вообще-то он такой, – согласился Кочан. – При-широк-дуц, ну его… Ваша очередь где?

Краткий боевой эпизод с Копченым не был очень шумным и не привлек внимания тех, кто стоял за билетами. Очередь Форика между тем подошла к окошечку вплотную, и он заспешил.

– Постой! Купи мне тоже… – Кочан протянул деньги.

Форик не спорил. Сейчас мы любили Кочана всей душой. А он не упустил случая – извлек из этой любви еще одну выгоду:

– Я между вами сяду, будете мне подписи читать. Вы люди грамотные…

Дело в том, что фильм был заграничный, без дубляжа, с титрами внизу кадра. Для многих это составляло немалую трудность: не успевали читать и следить за действием. Но мы с Чижиком и правда были «грамотные», книгочеи. Надписи на экране схватывали вмиг. Оказалось, что и Форик – тоже.

3. Предисловие к счастью

Нынешние дети не знают великого счастья, которое называется «кино».

Да, в кинотеатрах идут широкоэкранные цветные боевики. Да, почти в каждом доме есть ящик с экраном. А у многих есть компьютеры или приставки, с их помощью можно оживить на экране «мультяшных» героев в разных играх. Герои эти от нажатия клавиш бегают, прыгают, лупят друг друга дубинками, рубят мечами и лихо изничтожают врагов с помощью автоматов и бластеров.

Но чрезмерное обладание – враг радости. Счастье не может быть настоящим, если вы способны вызвать его нажатием кнопки. Оно скоро становится бытом. Истинный праздник души – тот, что связан с преодолением трудностей и томительным ожиданием.

Таким праздником и было кино для тех, чье школьное время пришлось на сороковые годы.

«Праздник», пожалуй, не то слово. Слишком узкое. Выражаясь по-современному, кино было для нас четвертым измерением. Оно до беспредельности распахивало наш тесный трехмерный мир с его жидкими фиолетовыми чернилами в непроливашках, с красными двойками на страницах в косую линейку, с заросшими чертополохом окрестными кварталами, с очередями за мукой и керосином и с вечным жужжанием примусов в тесных коммунальных кухнях.

Наш привычный, дремлющий на высоком берегу Туры город делался далеким, забывался, когда на экране юный Роберт Грант взбегал по вантам «Дункана» и звонко бросал в пространство Атлантики:

 
А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!
 

Или когда «парень из нашего города» мчался в своем танке в лихую атаку на фашистов!

Или когда крылатый корабль из Советской страны опускался на нищий итальянский городок, чтобы забрать в счастливую жизнь героев «Золотого ключика»…

Говорят, в ту пору снималось не очень-то много советских кинокартин. Но нам хватало. Часто шли в кинотеатрах довоенные фильмы, которые в свое время мы не смогли посмотреть по малолетству. То и дело повторялись ленты недавнего фронтового времени. Ну и новенькое все же появлялось. Причем каждый раз это было событие. Взять, скажем, «Подвиг разведчика», «Первую перчатку» или «Весну» с Любовью Орловой.

К тому же многие фильмы смотреть можно было по десять раз – не надоест. Например, «Веселых ребят», «Остров сокровищ» с Черкасовым – Билли Бонсом, «Котовского» и «Золушку»…

Отпечаток кино лежал на всей нашей жизни.

Песни были – из кино.

Крылатые фразы – из кино. Помните: «Муля, не нервируй меня!», «Лично я ничего смешного на горизонте не наблюдаю…», «Коротка кольчужка…», «Я не волшебник – я только учусь»?..

Последнюю фразу до сих пор любят обкатывать в речах и статьях педагоги и журналисты.

А прозвища! Сколько пацанов прожили свои юные годы под именами Мустафа, Саша с Уралмаша, Чапай или Муля – кто что заслужил.

Сколько клочкастых беспородных Джульбарсов появилось на улицах после фильма с таким названием!

Имела хождение в школьных кругах даже своя киновалюта. Называлась она «кадрики». Это были обрезки кинолент с одним или несколькими кадрами из фильмов. Чем известнее фильм и занятнее картинка, тем выше ценность.

Одним ребятам кадрики служили для игры и обмена – вроде фантиков и стальных перышек. Другие их собирали из любви к киноискусству – «копили», как принято было говорить. Кое у кого были настоящие коллекции.

У меня было кадриков десять. Помню три из них. На одном (цветном и потому в ту пору очень редком) – улица в пожаре, девушка, сидящая на узлах, а рядом всадник с перевязанной головой, гусар. Это из комедии «Старинный водевиль». А еще – парусник «Пилигрим» из «Пятнадцатилетнего капитана» и крупное, во весь кадр, лицо Тимура из фильма про его команду.

Откуда они брались, эти кадрики? Видимо, обрывки пленки оставались после ремонта и склейки потрепанных лент, а потом от знакомых киномехаников попадали к ребятам. Ходили слухи, что где-то за речкой Бабарынкой есть свалка, куда отвозят целые рулоны износившихся фильмов. Конечно, их полагалось не бросать просто так, а сжигать (потому что пленка тогда была ужасно огнеопасная), но, видимо, сгорало не все.

Однако никто из нас толком не знал, где это заветное место…

Самыми ценными считались кадрики из трофейных фильмов.

Об этих фильмах особая речь.

Да будет известно нынешним знатокам цветных многосерийных историй о Зорро, Железной Маске, капитане Бладе и Робин Гуде, что мы в юные годы тоже знали этих героев. Правда, тогда фильмы про них были односерийными и чаще всего черно-белыми, но разве наша радость от этого была меньше?!

С чем сравнить жутковатый восторг, с которым уносились мы в мир бесстрашных, иронических и непобедимых мушкетеров, капитанов и рыцарей! В мир пробитых ядрами флибустьерских парусов и звонких, зеркально сверкающих шпаг! В мир джунглей и пустынь, сумрачных замков и подземелий с сокровищами…

Каждую такую кинокартину предваряла дрожащая и щекочущая нервы надпись – белые буквы на темном экране: «Этот фильм был взят в качестве трофея после разгрома немецко-фашистских захватчиков в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Трофеи были почему-то чаще всего американскими, а не германскими. Видимо, коварные и жадные фашисты в свое время украли у наших союзников эти кинокартины.

Непонятно только, зачем такие фильмы нужны были немцам? Ведь ясно же, что и Зорро, и д’Артаньян, и Робин Гуд, и бесстрашные корсарские капитаны были не «за них», а «за нас». Они воевали с богачами, защищали угнетенный народ, освобождали рабов – то есть делали совершенно обратное тому, что старался делать Гитлер и все, кто был за него.

Ну да ладно! Теперь-то фильмы у нас, и справедливость восстановлена. Мы – победившая страна, мы имеем право на счастье. И оно вот-вот начнется. Уже протарахтел второй звонок…

…Недавно по одному из телевизионных каналов показали вдруг старую «Железную Маску», где добро торжествует и королем Франции вместо коварного Людовика становится его брат-близнец Филипп, воспитанник мушкетеров. Увидев сообщение в телепрограмме, я приготовился погрузиться в прошлое. Чтобы испытать знакомое по детству замирание души.

Замирания не получилось. Нет, дело не в том, что фильм показался наивным, – он вовсе даже не плох. И не в том причина, что стал я стар и умудрен. Просто не оказалось того, что в детстве было вокруг фильма.

Ведь раньше-то киносчастье начиналось задолго до сеанса.

Примерно за неделю до показа появлялась большущая, маслом написанная афиша – на углу Первомайской и Ленина. Там, у решетки городского сада, поставлен был специальный щит. Этакое произведение рекламной архитектуры из досок и фанеры – с фундаментом, похожим на прилавок в магазине, с пустотелыми колоннами по бокам и выпуклыми буквами наверху «Скоро на экранах».

В раму этого сооружения вставлялся большущий прямоугольник афиши. На ней, как правило, изображена была метровая голова главного героя – в шляпе с перьями, в парике, в старинном шлеме или в пиратской косынке. А за ней, на дальнем плане, – соответственно содержанию: горящие корабли, остробашенные крепости, джунгли или укрытая сумрачной ночью готическая улица. А бывали и мчащиеся всадники, и дерущиеся на шпагах фигуры (неизвестно пока, кто за кого).

С этого момента все дни окрашивались особым ожиданием. В нем смешивались радость и тревога. Радость – понятно отчего. Тревога же – потому, что путь до нумерованного места в кинозале был тернист.

Надо было выпросить у мамы трешку (не всегда ведь в кармане есть спасительная десятка). А лишних трешек в доме не водилось: мама не работала, сидела дома с моим маленьким братишкой, зарплата отчима была отнюдь не директорская. Отцовские переводы служили, конечно, подспорьем, но жиденьким. И убедить маму, что кино важнее, чем лишняя бутылка молока, удавалось с трудом.

Но в конце концов удавалось!

Для этого, правда, приходилось поклясться (очередной раз!), что двойка по арифметике была абсолютно случайна и совершенно последняя и что отныне в тетрадках и в дневнике не будет не только двоек, но и троек. И что на рынок за картошкой и в керосиновую лавку я буду ходить регулярно и как на праздник, а не «как ленивая корова при виде палки». И что… Ну, в общем, ясно. Главное, что деньги на билет – вот они.

Но ведь и купить-то билет, как вы убедились, было не просто…

Но вот в руках вожделенная полоска шершавой синей бумаги с размашисто начерченными числами: ряд, место. Теперь тревоги меньше, радости больше.

Суровая контролерша тетя Тася придирчиво смотрит: не сует ли ей зловредный пацан (знаем мы вас!) недействительный билет… Пронесло! Ты в преддверии рая. В широком вестибюле с шахматным полом из черно-желтых клеток.

В конце вестибюля – маленькая эстрада. Случается, что там играет баянист, а то и небольшой оркестр. Или исполняет песни из фильмов худая певица с подведенными глазами и в блестящем, как чешуя, платье. Впрочем, перед дневными сеансами это бывает нечасто. Наверно, считается, что нет смысла развлекать гвалтливую ребятню.

Ну что же, можно до звонка поразвлекать себя и без музыки. Например, поразглядывать книги на лотке, за которым торчит тетенька, похожая на билетершу тетю Тасю. Или, запрокинув голову, полюбоваться гербами «республик свободных», из которых, как известно, состоит наш нерушимый Советский Союз. Гербы нарисованы на круглых фанеринах и украшают антресоли, с которых вход на балкон. Правда, гербы эти полиняли, поскольку висят еще с довоенных времен. Я их помню с самого юного, «додетсадовского» возраста, когда меня приносили в кино на руках. Мама рассказывала, что я называл тогда эти разноцветные штуки словом «бельгии».

С чьих-то разговоров зацепилось в моем «ясельном» сознании, что Бельгия – это страна и что круглые цветные штуки в кино тоже означают страны. И вот путаница двух слов да еще детское косноязычие превратили «герб» в «бельгий»…

А если не хочется предаваться воспоминаниям давнего детства, можно заглянуть в туалет. В этом есть некоторый оттенок приключения. Туалет в подвале, но вход туда почему-то со второго этажа – вниз по узкой кирпичной шахте ведет скрипучая лестница. Надо быть осторожным. Во-первых, нельзя касаться ладонями перил. Говорят, хулиганы вроде Копченого вставляют в щели рассохшегося дерева осколки бритвенных лезвий. Во-вторых, сами эти личности дымят бычками под лестницей и могут прискрестись на предмет очистки карманов или ради развлечения.

Но риск придает путешествию вниз дополнительную романтику. Низкий подвал с фанерными ширмочками, надписями на стенах и светом заплеванной лампочки обретает колорит загадочного подземелья. Он – тоже часть нашего тревожно-радостного ожидания киносеанса. И даже туалетный запах, в котором едко преобладает хлорка, – запах этого ожидания…

Но вот наконец звонок! Вот твой ряд и твое место с повизгивающими шарнирами откидного сиденья. Стихающий гул, желтый полусвет кинозала. Многообещающе белеет громадный прямоугольник экрана (тогда на нем еще не было занавеса). Экран – в широкой раме из реек и с фанерным серпом-молотом наверху.

А по сторонам от рамы – красные узкие транспаранты с меловыми буквами. Слева, конечно, ленинское утверждение, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино» (и в данный момент мы всей душой согласны с Владимиром Ильичем!). Справа цитата на ту же тему, только более обширная. Разумеется, сталинская…

С детской поры я заметил, что Иосиф Виссарионович любил растолковывать краткие высказывания своего «друга и учителя». Например, ленинский призыв к школьникам состоял всего из трех слов: «Учиться, учиться и учиться…» А Сталин считал своим долгом разъяснить: «Чтобы строить, надо знать, надо овладеть наукой. А чтобы знать, надо учиться, учиться упорно, терпеливо».

Эти две цитаты великих вождей украшали деревянный щит, на котором вывешивалась школьная стенгазета (естественно, с названием «За учебу!»).

Размышляя над сталинской фразой, я находил ее малость корявой: почему во втором предложении написано «а чтобы знать» вместо «а чтобы овладеть наукой»? По причине грузинского происхождения Иосиф Виссарионович мог не разбираться в тонкостях русской стилистики – это вполне простительно. Но неужели не нашлось человека, который поправил бы его? Или никто не решился? Наверно, каждый боялся, что за такое нахальство его могут отправить туда.

Взрослые никогда не говорили: «вызовут в НКВД» или «заберут в МГБ» (в разные годы это учреждение называлось по-разному). Обычно вместо грозного названия произносили полушепотом и с оглядкой: туда.

Однажды, будучи первоклассником, я спросил дома, что означает это выражение. Отчим был в тот момент в подпитии и с ядовитым хмыканьем разъяснил, что это «Тюменское управление по делам антисоветчиков». Он с такими управлениями был хорошо знаком.

Мама замахала на отчима руками, а с меня взяла самое честное слово, что я никогда в жизни ни с кем не поделюсь такой расшифровкой безобидного коротенького слова…

Я и не делился. Охранительный страх сидел во мне долгие годы. Признаться, и сейчас еще сидит. Боюсь: а вдруг память подвела и я неточно процитировал товарища Сталина. Правда, нынче такие неточности уже не грозят большой бедой. А вот раньше…

Помню, как в университетской курсовой работе я пропустил запятую в цитате Фридриха Энгельса. Мало того что пропустил, но еще и в ответ на замечание несгибаемой преподавательницы «Истории КПСС» простодушно откликнулся: «Ну, это же пустяк, сейчас исправлю…» О-о-о, что было! Лишь стремительное и смиренное раскаяние спасло меня от «неуда» и пересдачи. Я получил «уд» с большой натяжкой и длинными назиданиями, что в работах классиков марксизма-ленинизма нет пустяков и каждая запятая есть скрижаль нашего нерушимого революционного учения…

Извините, опять отвлекся.

Вот буквы на транспарантах исчезают. Все исчезает (свет выключался тогда не постепенно, как нынче, а моментально). И тут же – долгожданная надпись на экране: «Этот фильм был взят в качестве трофея…» Иностранные фильмы были длиннее наших, и днем их обычно «казали» без журнала.