Читать книгу "Северная сага. Медвежья доля"

– Я ухожу на север с дружиной, в Альвхейм. Вернусь ли к зиме – неведомо, но хотелось бы, – Ратибор помолчал немного и продолжил. – А ты идешь на Витьбу и строишь город.

Чеслав втянул воздух. Такого он, конечно, не ожидал. Думал, поручат сопровождение обоза или закупку зерна, а тут – стройка, да какая.

– Один? – спросил он и сам удивился тому, как спокойно вышло.

– Не один. Серебра я тебе даю столько, что хватит на три крепости, – Ратибор подошел к дальней стене, отодвинул деревянную панель, за которой открывался потайной ларь, врезанный в сруб. Ларь был обит железом, и на нем висел амбарный замок размером с кулак. – Ключи останутся у жены моей, Айникки. Она все знает и при надобности выделит тебе еще серебра, сколько понадобится. А теперь смотри.

Воевода открыл ларь. В полумраке гридницы тускло блеснуло серебро. Там лежали и рубленые гривны, и арабские дирхемы, и франкские денарии, и скеаты англов, и витые слитки в виде колец и браслетов. Ратибор начал выгребать пригоршню за пригоршней, высыпая серебро на стол.

– Это только начало. Здесь около сорока гривен, – он почесал скулу, прикидывая, считая. – Наймешь артели лесорубов, плотников, землекопов, печников со всех окрестных земель – любых, кто умеет рубить, копать, строить и ставить тын. Плати не за день, а за готовую работу – за стену, за башню, за угол. Так и выполнят быстрее, и воровства меньше будет.

Чеслав взял одну монету, потер пальцем – серебро было хорошее, чистое, с красивыми закорючками арабской вязи.

– А если не хватит? – спросил он, поднимая глаза.

Ратибор усмехнулся.

– Тогда ты идешь обратно в Полоцк, подходишь к Айникки, и она выдает недостающее. Если не хватит и этого, то идешь к князю Олегу – он поможет.

Чеслав судорожно сглотнул. Еще бы! Столько серебра! Это была, считай, казна малого княжества. Доверие Ратибора к нему оказалось не просто великим – оглушительным. Но обращаться к князю парню не хотелось категорически, слишком боязно.

– Дядя Стоян мог бы помочь... – начал он.

– Дядя твой знает ровно столько, сколько ему надо знать: что ты идешь с моим поручением. И все. А сколько серебра с тобой будет – того не ведает. Не со зла, а для его же безопасности. Пойми, Чеслав, на Витьбе будут и свои, и чужие. Увидит лихой человек мешок с серебром – отрежет голову, не моргнув. Потому охрану я тебе дам такую, что не всякий князь имеет. Идем!

Ратибор вышел на крыльцо, свистнул особым, двойным свистом – высоким, на две ноты. Со двора, из разных углов, начали стекаться люди. Чеслав, выглянув из-за плеча воеводы, увидел три небольших группы, ничуть не похожих друг на друга. Он, конечно, знал их всех – из дружины Ратибора воины.

Первыми подошли печенеги. Пятеро, в высоких войлочных шапках, подбитых мехом, с чуть раскосыми удалыми глазами. Впереди – Талмат, смуглый брюнет с седыми прядями в бороде, невысокого роста, но с фигурой атлета, одетый в богато расшитый тегиляй. На широком поясе, густо украшенном серебром, две изогнутые сабли в потертых ножнах. Талмат верно служил Ратибору третий год, хоть раньше и командовал тысячами всадников, пока не потерял все из-за интриг каких-то далеких восточных правителей. Ему и его печенегам не было равных в разведке и засадах, а также стрельбе из лука.

– Это – твои глаза и уши на подходах к Витьбе, – сказал Ратибор Чеславу, кивая на печенегов. – Они даже когда спят в седле, видят след на прошлогодней листве и слышат скрип телеги на полпоприща66
  Поприще, по мнению В. Даля, приравнивалось к 20 верстам (примерно 21 км), в других источниках так говорится о дневном конном переходе.


[Закрыть]. Поставь их в дозоры – пускай объезжают окрестности, а в случае опасности дадут тебе знать.

Талмат глянул на Чеслава, хмыкнул по-своему, но руку на саблю не положил – добрый знак. Раз Ратибор сказал, значит так и надо.

Вторыми подошли варяги. Их было ровно десять. Десяток, подобранный Ратибором из тех, кто пришел к нему, когда Драгомир разогнал варягов из дружины. В кольчугах, в шлемах с полумасками, с длинными секирами на плечах и мечами на поясе. Старшим над ними был Турбрид – огромный, грозный лицом и молчаливый до жути. Он говорил только тогда, когда слово могло заменить удар. Остальное время молчал и улыбался краешком губ.

– Этим гридням я доверял свою спину в сечах, – сказал Ратибор уже тише, чтобы слышал только Чеслав. – Они не пьют до дела, не грабят без приказа и не бросают своих. Но им нужен твердый голос. Если заколеблешься – сожрут, а если встанешь прямо – умрут за тебя. Они на месте тебя и смердов охранять будут.

И наконец третьи. Те, кого Чеслав видел реже всего. Земгалы. Их было пятеро – все из отряда Дзидры. Невысокие, жилистые, с татуированными руками и своим непонятным языком, но понимающие и говорящие на славянском наречии. На поясах – длинные ножи, за спинами охотничьи луки и легкие сулицы. Одеты все в темное, почти сливаясь с сумерками. Их называли лесовиками. И они действительно жили в лесу, когда разбойничали на Двине. Ратибор взял их в плен, а потом принял в дружину. Их вожак Дзидра уйдет с Ратибором, поэтому тех, кто отправится с Чеславом, возглавит Гундарс – сухой, как коряга, с глазами светло-голубыми, почти белыми, никогда не улыбающийся.

– Гундарс возьмет своих пятерых и будет в лесах вокруг приглядывать. Это у них лучше всего получается, – продолжил Ратибор. – Всего выходит пятеро печенегов, десять варягов и шесть земгалов. Дам тебе еще шестерых хузар во главе с Езекией бар Кофином. Они в отъезде сейчас, к отправлению как раз вернутся. Двадцать семь воинов. И плюс ты сам – двадцать восьмой. Меч держать ты умеешь. Этого хватит, чтобы отогнать любую ватагу, но мало, чтобы воевать. Твоя война – топор и заступ, а они – твои глаза и ограда. Строительные артели тоже вооружи хотя бы топорами, да копьями. В случае чего, сразу шли гонца в Полоцк – князь поможет. Понял?

Чеслав переводил взгляд с печенега на варяга, с варяга на земгала. Голова шла кругом, но в груди загоралось то самое, знакомое еще по первому бою, чувство страха и восторга одновременно.

– Понял, воевода.

– Тогда идем обратно, будешь слушать дальше, с чего начать следует.

Воевода отпустил воинов, и они с Чеславом вернулись в горницу.

Там Ратибор развернул берестяную карту, нарисованную так аккуратно, что Чеслав ахнул. На ней были указаны и речные глубины, и направление течения, и отметки лесных массивов, и даже господствующие ветры – вещь, о которой редко думали строители, но которую сам Ратибор считал важной.

– Первое, – начал воевода, тыкая пальцем в точку слияния Двины и Витьбы. – Крепость. Ставь не на самом берегу, иначе водой размоет, а на высоком месте, локтях в пятидесяти от воды. С юга и запада там овраги, как я помню, так их углубить надо и превратить во рвы. С севера и востока – ров копать самим. Ширина – десять локтей, глубина – шесть. Дно забивай заостренными кольями.

Чеслав запоминал и делал себе пометки, поглядывая на бересту, где Ратибор рисовал поверх карты схему крепости.

– По краю рва – вал из земли и глины. Вал не просто сыпать, а слоями, с проливкой, чтобы не оседал. На валу – тын из бревен в два ряда, с засыпкой щебнем и песком. Такую стену не проломить тараном, не поджечь сходу. В тыне – бойницы через каждые пять локтей. На углах – башни на десять локтей высотой, с навесным боем. Ворот двое сделать, на разные стороны, а над воротами – мост подъемный, на прочных канатах.

Он рисовал на бересте острым стилом, и Чеслав ловил каждое движение. Ратибор не просто перечислял – он видел эту крепость уже стоящей, потому что начал обдумывать проект еще задолго до этого.

– Во дворе детинца – длинные дома, клети для запасов, колодцы не меньше двадцати локтей, терем для князя, гридница для дружины и дом княжьего посадника. И обязательно – сенник для сушки зерна и рыбы. Без сенника все запасы сгниют к весне.

– На все это сколько ж леса надо? – спросил Чеслав, прикидывая в уме.

– Сосны и дуба не жалеть. Я тебе дал серебра – наймешь артелей сколько нужно. Работают пусть сменами, чтобы строительство не останавливалось ни днем, ни ночью. К зиме крепость должна стоять. Это не блажь – это приказ князя.

Воевода перевел дух.

– Второе. Жилая и торговая часть. За стенами детинца, понятное дело, но под его защитой. Жилые срубы купцам и ремесленникам – с выходами на улицы, с печами, с сараями. Дворы – мощеные плахами, чтобы грязь не месить. Отдельно – гостиный двор для приезжих купцов: два-три длинных дома, баня, кабак с кухней.

Ратибор вопросительно посмотрел на Чеслава – понял ли тот идею. Парень кивнул.

– Третье – причалы, – Ратибор отчертил на бересте место ниже слияния рек. – Ставим восемь пирсов из лиственницы – один княжеский, два моих, пять – гостям. Лиственница в воде не гниет. Пирсы на сваях, с настилом в полбревна, чтобы телегу груженую выдержали, и между пирсами – съезд к воде для погрузки бочек.

Чеслав покивал снова.

– Четвертое и главное. Склады, – Ратибор сжал кулак. – Для начала два десятка бревенчатых клетей, сухих, с двойными стенами и засыпкой мятой глиной. В каждой клети – подтоварные решетки, чтобы воздух снизу ходил. И печи-каменки на дальней стене – чтобы купцы сушили промокший товар. Если я вернусь из Альвхейма и узнаю, что меха или шкуры гниют от сырости – я тебя найду даже в Ирии.

Чеслав хмыкнул – шутка, но не очень смешная.

– И пятое, последнее. Сараи для зимнего хранения кораблей, – Ратибор сделал паузу. – Это важно. На берегу, выше уровня ледохода, ставишь большие сараи. Ширина – чтобы корабль с веслами зашел, длина – для драккара на шестнадцать румов. Ворота с двух сторон, на запад и на восток. Крыша – двускатная, тесом крытая, чтобы снег соскальзывал. Внутри – ко́злы для килей и канаты для тяги, чтобы весной корабли заранее смолить и конопатить начинали, не дожидаясь, пока лед сойдет, а потом сразу на воду, не теряя времени.

– А если половодье? – спросил Чеслав. – Сараи смоет.

– Потому ты и поставишь их выше защитного вала. Со стороны реки – берег укрепишь бревнами и камнями. Не жалей на это сил – укрепление спасет и причалы, и сараи. Я тебе денег дал – потрать их на хороших плотников, а не на первых попавшихся.

Воевода отошел от карты, взял кубок с медовухой, сделал глоток и поставил обратно недопитым.

– Все, что я назвал, соблюдать в твердом порядке. Не вздумай ставить сперва торговые ряды, а крепость потом. Крепость в первый черед! Без стены вырежут и тебя, и купцов, и плотницкие артели. Запомни: стена – это мать города, все остальное – дети.

Ратибор помолчал немного, раздумывая, о чем наказать дальше.

– Теперь о самом важном человеке на Витьбе – Ждане, – сказал Ратибор, и голос его потеплел при имени седого деревенского старосты. Ждан был из тех редких людей, чья честность не продается за серебряный денарий и не ржавеет от дождей. Старик уже не раз выручал его в прошлые годы. Авторитет Ждана в тех лесах был больше, чем у любого волхва.

Воевода подошел вплотную к Чеславу.

– Когда придешь на Витьбу, найди его в деревне и поклонись в пояс. Скажи: «Ратибор Белый Кречет велел тебе кланяться и просить помощи ставить город на этой земле». Потом передай ему вот это, – Ратибор вынул из-за пазухи кожаный кошель. – Там три гривны серебра и золотой византийский солид – не плата, а дар Ждану, от меня лично. Он поймет.

Чеслав принял кошель, спрятал за пазуху.

– Ждан уже помогал мне не раз. Он даст тебе людишек из местных, укажет, где лес валить, найдет тебе кузнецов, плотников и бондарей. Без Ждана не надейся на удачу, но с ним вместе горы свернете.

– А если он откажется? – спросил Чеслав, хотя сам не верил в такой поворот.

– Не откажется, я знаю Ждана. Мы с ним договаривались, – Ратибор усмехнулся. – Но на всякий случай напомни ему, что посадником в городе будет он.

Оба помолчали. В гриднице было слышно, как на дворе звякают железом – воины снимали кольчуги и готовились к вечерней трапезе.

– Ты спросишь, почему именно ты, – вдруг сказал Ратибор, глядя не на Чеслава, а в окно, где над Полоцком заходило солнце. – Потому что я видел, как ты справился с управлением усадьбой. Не каждый такое вытянет. И потому что ты не боишься думать. Мне нужен на Витьбе не просто меч, а голова. Твоя голова.

Чеслав встал, положил левую руку на грудь.

– Клянусь Перуном и Велесом, воевода Ратибор, построить город. Стену поставить, причалы срубить, сараи оборудовать. А коли не сделаю – сам лягу в первый ров, вместо бревна.

– Верю, – коротко ответил воевода. – Теперь иди. Готовься. Через два дня выступаешь на Витьбу. Печенеги с хузарами пойдут передовым отрядом, за ними ты с варягами и обозом серебра. Земгалов Дзидры распредели по краям обоза и позади – они лучше всех видят засады.

Он протянул руку, и Чеслав сжал ее в крепком, до хруста, пожатии.

– Выстрой град так, чтобы через двести лет правнуки хвалились: «Это поставили Чеслав и Ратибор». Понял?

– Понял, воевода.

– Иди. И скажи воинам, чтобы готовились выступать. Вы пойдете на юг, я – на север. А встретимся ближе к зиме в Витебске, у новых стен.

Чеслав поклонился, снова прижав ладонь к груди, и вышел, слегка пошатываясь – от тяжести доверия, от мешка с серебром в руках, от внезапно навалившейся ответственности.

Ратибор остался один. Он подошел к ларю, проверил замок, а потом выглянул в окошко и увидел, как Чеслав пересекает двор, вышагивая твердой походкой хозяина, наделенного властью. Ратибор усмехнулся про себя: «Возмужал парень. А ведь это я поучаствовал в его становлении, могу гордиться. Витебск будет стоять, этот точно справится».

***

Через два дня, когда над Полоцком взошло яркое весеннее солнце, Ратибор с друзьями и дружинами уже грузился на корабли. У дальнего причала, прикрытые кожаными пологами, стояли две дюжины подвод с добром Чеслава и тех, кто с ним отправлялся – оружием, личными вещами, кухонной утварью, инструментом, скобяными изделиями, пенькой, смолой, походной кузней и, конечно, тем самым ларем с серебром, который воевода выдал приказчику.

Чеслав, одетый по-походному в стеганый поддоспешник, а поверх – в хорошую кольчугу, подарок Ратибора, с мечом на левом боку и топором на правом, подошел прощаться.

– Ни пуха, воевода. Удачи тебе на Севере.

– Ни пуха, Чеслав, – Ратибор, уже стоя на корме своего драккара, наклонился через борт. – А Ждану мой привет особый. Скажи: к зиме буду, с победой и с пивом, а с него – медовуха.

Корабли один за другим отчалили. Гребцы налегли на весла, и строй растянулся по Двине серебристой чешуей.

Князь Олег в окружении своих ярлов и домочадцев, махал им рукой вслед.

– Боги с вами! – крикнул он, когда последний корабль, нагруженный припасами и людьми, отошел от причала. – Возвращайтесь с победой!

– Вернемся! – донеслось с воды.

Корабли двинулись вниз по Двине, держась середины реки, где течение было сильнее. Весла взлетали и опускались в такт, паруса, еще не расправленные, лежали на реях. Впереди был долгий путь по реке, через море, мимо островов и скал, мимо чужих берегов и незнакомых людей. Впереди было много земель и людей на этих землях, что предстоит повстречать. Впереди был Альвхейм – дальний север Норвежской земли, куда не всякий отваживался сунуться.

Но сейчас, в этот первый час пути, все были полны сил и надежд. В трюмах лежали припасы, на поясах висели мечи и скрамасаксы, в руках были весла, а впереди – ветер и вода. И это было главное.

Чеслав стоял на пристани, пока последний драккар не скрылся за поворотом, а потом зычным голосом, которого сам от себя не ожидал, крикнул:

– Поднимай обоз! Талмат с Езекией – вперед, варяги – со мной, земгалы – по бокам и замыкающими. Идем на Витьбу строить город.

Длинный обоз тронулся. Впереди, на степных конях, качались в седлах воины славного Талмата и не менее славного Езекии. В самом сердце обоза, мерно и тяжело, как ход времени, шагали десять варягов, которых возглавлял Турбрид. В середине скрипели телеги с добром, а по лесам, невидимые глазу, скользили тени земгалов.

С таким обозом дорога до устья Витьбы обещала быть долгой, но Чеслав знал: там, у слияния рек, стоит изба старого Ждана, у крыльца висит медвежий череп, а в подполе – тот самый бочонок меда, который ждет Ратибора. И к тому времени, когда воевода вернется из Альвхейма, на берегу уже будет стоять крепость. Крепость по всем правилам, крепкая и своя. И называться она будет Витебском.

***

На следующий день после отбытия Ратибора и Сергея с товарищами, князь Олег созвал совет.

Он сидел на дубовом престоле, обтянутом медвежьими шкурами, и задумчиво водил пальцем по серебряной насечке рукояти франкского меча с клеймом +VLFBERHT+ на клинке. В гриднице было сумрачно; лишь редкие лучи зимнего солнца пробивались сквозь узкие оконца, прорезанные в толстых стенах терема. Пахло пирогами, свежим деревом и воском, которым натирали пол. В центре зала мерно гудел огонь в большом очаге, отбрасывая пляшущие тени на лица ярлов, хевдингов, воевод, сотников и бояр, что теснились вдоль лавок.

– Подойди, воевода Варяжко, – молвил князь, и голос его прозвучал громко, чуть ли не на весь зал. – Ближе стань.

Воевода, молодой муж с симпатичным лицом, обрамленным светлой, кудрявой бородкой, сделал шаг вперед и уважительно склонил голову в ожидании. Князь поднялся, и сразу стало тесно в зале: широкие плечи Олега, облаченные в багряный корзно, казалось, заполнили собой все пространство. Он протянул воеводе мешок, глухо звякнувший металлом.

– Вот тебе серебро, и слушай меня внимательно, Варяжко, для чего оно. На западных рубежах наших, где Западная Двина, словно копье, пронзает земли кривичей, встревает в нее река Дисна. Там, на слиянии, лежит остров. Место то – кость в горле у всякого, кто захочет подступиться к Полоцку с запада. Слушай мой приказ – поставишь там гард, для этого серебро тебе и даю. И не простой посад, а крепкий городок, с валом, высоким частоколом и башнями, чтобы стал он стражем, крепостью на пути из варяг в греки и щитом земли нашей.

Князь шагнул к резному столу, где на бересте была начертана схема речных излучин, острова и будущей крепости. Дружинники и бояре зашевелились, подались вперед, чтобы не пропустить ни слова.

– Слушай зодчих, что дам тебе в помощь. Велю им возвести укрепления по науке ромейской. Перво-наперво – ров и вал. Ров копайте глубиною в два копья, чтобы конному не перескочить, а пешему не выбраться. Из земли, что вынете, насыпьте вал. Но не просто землю ворохом кидайте, а поставить внутри городни – срубы из крепкого дуба, каждый в десять венцов, один к другому. Те срубы землей засыпать и утрамбовать, чтобы стал вал как каменный. На верху же вала – стену рубленую, с частыми бойницами, да на углах башни воздвигнуть. В башнях лучников посадить, чтобы стрелой доставали всякого, кто с воды сунется. А у самого берега – частокол из дубовых кольев, заостренных кверху, чтобы суда вражеские не могли причалить без боя.

Князь Олег перевел дух, обвел взглядом притихших бояр и продолжил, и голос его стал жестче:

– Внутри ограды поставить клети для житниц, чтобы хлеб и солонина в осадное время не переводились. Колодцы вырыть до самой жилы подземной – в осаде без воды гибель горше, чем от меча. И терем малый для воеводы, и длинные дома для хирдманов, чтобы зимой не мерзли, да кузницу походную – чинить кольчуги со шлемами и ковать наконечники стрел и копий.

Князь взял со стола бересту, подал ее воеводе.

– А ныне о гарнизоне. Даю тебе два десятка гридней из моей дружины, тех, кто опыта битв большого хоть и не имеет, но обучен толково. Каждый из них – волк, а не человек. Добавлю три десятка воев-копейщиков из ополчения, кто грамотен в строю, и пять десятков лучников из весян, чтобы в любой час день и ночь дозор на башнях держали. Лучникам наказ особый – стрелы бронебойные иметь, против доспехов, а также всех других стрел – большой запас, а к ним – смолу и паклю, чтобы жгли корабли чужие, ежели враг подойдет. Да приставлю к тебе десятка три ладейщиков – тех, кто на малых ладьях ходить быстро умеет. Пусть сторожевые лодки держат на воде, дабы ни один соглядатай или враг не прошел по Двине незамеченным и без досмотра не проскочил.

Воевода Варяжко принял бересту, поклонился.

– А кормить и поить дружинников чем повелишь, княже?

– На первое время возьмешь из моих житниц сколько нужно ржи, овса, да солонины в бочках, да меда. А летом пусть рыбачат, зверя бьют в окрестных лесах. С торга, что вниз по Двине пойдет, десятина мне, а на прокорм гарнизону – такая же доля. Передай всем, что торг пусть будет честный, купцов не обижать, но смотреть, чтобы товар воинский – железо, воск, оружие – без моего слова мимо не пропускали.

Князь помолчал, затем положил тяжелую руку на плечо воеводе.

– Помни, Варяжко, что тот остров ныне – важный край земли нашей, оборона от лехитов и другой нечисти. Но не будет там беды, коли ты поставишь крепость, которая простоит и сто, и двести лет, чтобы отныне всякий враг, идущий на Полоцк, сперва разбил себе зубы о стены городка. Исполнишь – награжу землями и серебром. А если спустя рукава дело поведешь – сам понимаешь. Но я в тебя верю. Иди.

Молодой воевода еще раз уважительно поклонился и вышел из гридницы исполнять приказ князя и старшего родича. Хирдманы с боярами зашумели, зашептались, но князь уже не глядел на них – его взор ушел через оконце поверх крыш полоцких, к закату, в ту сторону, где дальше по Двине, на слиянии с Дисной, стоял посреди реки невидимый пока остров. Там, среди ольхи и корявых сосен, вскоре должны были подняться стены, которым на века предстояло стать западным стражем всей Полоцкой земли.

Глава 6.

День уже клонился к вечеру, и Западная Двина, широкая и величавая, горела огнем. Весеннее солнце, похожее на раскаленный щит, опускалось за черную стену соснового бора, и его косые лучи дробились на мелкой ряби, превращая реку в расплавленное золото. Воздух наполнился теми особенными запахами летнего вечера, которые так остро чувствуют люди, долго пробывшие на воде: сырой песок, нагретая хвоя, далекий дымок – то ли от костра рыбака, то ли от лесной заимки одинокого охотника где-то в лесу.

Шесть драккаров шли один за другим хищным змеем, растянувшимся на полсотни локтей друг от друга. Корабли, хоть и разные по размеру, но такие похожие, как братья-близнецы, вмещающие по три десятка гребцов каждый, а то и больше. Головы драконов на носах были вырезаны с тем свирепым мастерством, какое отличает истинных северных корабелов. У одного дракона пасть была раскрыта в вечном крике, у другого – застыла в хищной усмешке, третий имел на морде следы от ударов копий – память о недавнем сражении у стен Полоцка. Четвертый, пятый, шестой... У каждого дракона в глазницах хищно пылали самоцветами янтарные глаза, наполняя их разными оттенками – от золотисто-медового до насыщенного коньячного и кроваво-красного.

На головном драккаре, который звался «Белый Кречет», у кормы стоял воевода Ратибор. Он был высок и широк в плечах так, что кожаная рубаха трещала на нем при каждом движении. Длинные русые волосы были стянуты кожаным ремешком. Глаза у Ратибора были странные: серые, пронзительные, и в них всегда светилась та спокойная, холодная жесткость, которая заставляла умолкать самых буйных собеседников.

– Ярл, – окликнул его кормчий, дядька Торир, старый дан, чья мудрость ценилась в дружине воеводы дороже золота. – Слева отмель, я чую ее по течению. Правее заберу, к самому лесу.

Сказал он это не для того, чтобы получить разрешение на маневр, а с намеком, что пора искать место для ночлега.

– Правее, – сообразив, о чем речь, кивнул Ратибор. – Ищи пологий берег. Становиться будем на ночь. Пора отдохнуть и перекусить. Завтра к полудню доберемся до гарда конунга Бернта.

– В прошлый раз мы там хорошо отдохнули, – усмехнулся Торир, обнажив крупные зубы. – Некоторые до сих пор ребра свои ощупывают время от времени!

Он посмотрел на мирно сопящего у мачты берсерка Болли Костолома. Тот, оказывается, вовсе и не спал, и при словах Торира встрепенулся.

– Мои ребра в порядке! – буркнул поначалу он, но потом расплылся в улыбке. – Но знатно тогда меня Ратибор приложил, это да!

Все трое расхохотались.

– Ладно, рули к берегу, Торир! – отсмеявшись, распорядился воевода и отошел к носу, встал рядом с резной головой дракона, и долго смотрел на берег, который медленно приближался.

Шутки шутками, но в голове его текла неторопливая, тяжелая дума. Этот участок пути не предвещал ничего опасного, потому как вряд ли здесь найдется хоть какая-то сила, которая решится напасть на отряд из шести драккаров. Но Ратибор знал: граница Полоцкого княжества неспокойна. С запада постоянно лезли лехиты – воины князя Лешко, который никак не мог унять свою жадность. Кроме того, по Двине шастали разбойники из местных земгалов, селонов, латгалов, которых поймать совсем не просто – сегодня пограбили и в лес ушли, или протоку какую, а завтра – они уже мирные купцы или охотники.

«Ничего, – подумал Ратибор, поглаживая рукоять меча, висевшего на поясе. – Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. С нами полтораста копий. Этого хватит, чтобы отбиться от любой швали. Но поберечься и быть начеку все же стоит».

Но где-то глубоко, в самой глубине души, шевельнулось смутное беспокойство. Он посмотрел на палубу, где на нескольких румах и среди тюков с товаром сидели земгалы, лесовики как раз из таких разбойников, когда-то захваченных его хирдом в плен неподалеку от этих мест, а потом присоединившихся к дружине. И еще селоны, которых Ратибор схватил в гарде Бернта во время грабежа. Они были раньше такими же татями. Все это случилось год назад, когда Ратибор ходил в вик к поморянам.

Воевода посмотрел на старшего селонов, Рюкиса, который был не просто охотником, а был тем, кто умел читать лес, как тот же Торир читал море. И сейчас лицо Рюкиса было напряженным, будто он прислушивался к чему-то, чего другие не слышали. Это Ратибору не понравилось.

«Он тоже что-то чует, как и я. Ладно, скажет, если что, – решил воевода. – Рюкис надежный, я ему верю».

Берег, который выбрал Торир, оказался на редкость удобным: пологий песчаный склон, поросший редкой осокой, плавно поднимался к лесу. Справа и слева от стоянки в Двину впадали два маленьких ручья – чистая вода, что для ночлега важно. Лес отступал от воды шагов на пятьдесят, а то и больше, оставляя поляну, поросшую мелкой травой и диким клевером.

– Хорошее место, – сказал Торир, когда «Белый Кречет» с хрустом воткнулся килем в песок. – И пить есть, и дрова рядом, и сзади не подойдут незаметно – поляна широкая.

– Нигде не подойдут незаметно, – буркнул Ратибор. – У нас уши есть.

Он первым спрыгнул на берег, и его мягкие сапоги утонули в мокром песке по щиколотку. За ним, не дожидаясь команды, начали прыгать остальные. Варяги и викинги, хотя разница между ними была невелика, ведь все они были в одном хирде, старались говорить на одном языке и молиться одним богам, пили из одного рога, выгружались на берег с той деловитой суетой, которая отличает воинов, привыкших каждую ночь проводить на чужой земле.

Первыми на берег полетело оружие – связки копий и сулиц. Их составляли в пирамиды, чтобы в случае тревоги каждый мог схватить свои. Рядом складывали луки с пучками стрел и щиты. Хирдманы всегда знали, что и где брать, случись нападение. Затем спустили провизию для ужина – мешки с хлебами, копченым мясом, пшеном, сушеными грибами и ягодами. Затем – бочонки с водой и медом, с соленой рыбой, с квашеной капустой. Все это складывалось в определенном порядке, который строго соблюдался.

Угр Йонаш из Ботшинкая, крепкий парень с ухоженной темной бородкой, среднего роста, широкоплечий, с длинными мощными руками, едва выпрыгнув на берег, тут же упал на колени и поцеловал песок, а потом достал из-за пазухи большой золотой крест на толстой цепи из того же металла и облобызал еще и его. Йонаш был христианином, как и отрядный лекарь, ромей Герасим, но никого это не смущало – Ратибор ввел в дружине свободу вероисповедания сразу, как начал собирать свой отряд.

– Земля! – заорал Йонаш. – Твердая земля! А я уж думал, что у меня ноги навсегда к палубе прирастут!

По неизвестной причине Йонаша начало сильно укачивать на воде.

– Заткнись, Йонаш, – лениво бросил Аудульф. – Не позорься, мы всего два дня по реке идем. Еще не хватало, чтобы местные лесовики увидели, как ты землю целуешь. Они решат, что мы бабы, придут и перережут нас во сне.

– А пусть приходят, – огрызнулся Йонаш, вставая и отряхивая колени. – Я им покажу, где раки зимуют.

– Где раки зимуют, знаю только я, – сказал подошедший Ратибор, и все засмеялись, потому что воевода славился своей любовью к речным ракам, которых любил поедать в вареном виде с укропом и солеными сухариками, запивая пивом.

Смех этот был громкий, раскатистый, беззаботный. В нем слышалась уверенность людей, которые не раз смотрели смерти в глаза и всегда оказывались сильнее. Они не боялись этого леса, этой чужой земли, этих неведомых врагов. Они были варягами и викингами, а этих воинов боятся даже тролли.

Только Рюкис не смеялся. Он смотрел на лес, и его узкие, вечно прищуренные глаза шарили по опушке, выхватывая каждую деталь: наклон веток, примятую траву, темные пятна под кустами. Он знал этот лес – не конкретно этот, а такой, каким он бывает на закате, когда звери и люди готовятся к ночи. Что-то было не так. Птицы молчали. Обычно в это время на опушке начинается пересвист дроздов и щебет зябликов. Сейчас стояла тишина. Только комары звенели, да где-то далеко стучал дятел.

– Что, Рюкис, чуешь беду? – спросил его один из селонов, молодой парень по имени Вецин, с длинными, до плеч, волосами, перехваченными плетеным кожаным шнурком.

– Чую, что что-то не так, – ответил Рюкис тихо. – Только не знаю – что.

Он спрыгнул с кормы, прошел по колено в воде до берега и, не отряхиваясь, направился к тому месту, где Ратибор раздавал указания.

Хирдманы поставили лагерь с той быстротой, которая достигается только постоянной практикой и тренировками. Место выставили в форме подковы, раскрытой к реке – чтобы с трех сторон защищаться со стороны леса, а с четвертой иметь путь к отступлению на корабли. В центре лагеря расчистили площадку – вырвали кусты, сгребли прошлогодние листья, выровняли песок. По краям, на расстоянии полета стрелы, выставили дозорных – всего троих, но самых зорких и выносливых.

– Слушайте приказ, – сказал Ратибор, когда все собрались вокруг. – Шатров не ставим. Ночь уже теплая, ночуем у костров. Спать в доспехах, оружие держать под рукой. Костры разложить так, чтобы свет шел от лагеря к лесу. Врагам не нужно видеть, сколько нас и где мы сидим.

– А если нападут? – спросил кто-то из молодых.

– Если нападут, ты, парень, сделаешь так: сначала вытрешь штаны, потом возьмешь меч, потом начнешь рубить, – усмехнулся Аудульф и щелкнул любопытного дренга по макушке. – Еще вопросы имеются?