Читать книгу "«Корабль дураков», или Беседы с корифеями философии"

Беседа третья[7]7
  Текст был впервые опубликован в философско-культурологическом альманахе «Парадигма». Санкт-Петербург. Вып. 23. 2016.


[Закрыть]. Третье знакомство с корифеями

Поколение, которому теперь 15 лет… через 10–20 лет будет жить в коммунистическом обществе… (Гром аплодисментов.) …то поколение, которому сейчас 15 лет, оно и увидит коммунистическое общество, и само будет строить это общество.

В. И. Ленин «Задачи союзов молодёжи». Речь на III Всероссийском съезде Российского Коммунистического Союза Молодёжи 2 октября 1920 года. ПСС. Том 41. Стр. 317. М. 1963.

Уже не помню, в каком году это было. Спросите Т. И. Ойзермана, он знает. Ему тогда на вид было лет шестьдесят. В Бонн он прибыл для прочтения доклада и дружеского академического общения. Я радовался: увижу живого корифея, а может быть, и пообщаемся. Дружеское общение с Теодором Ильичом в мои намерения не входило. Ойзерман был мне известен как воинствующий марксист и ретроград. Он был «выездной», чем и пользовался в полной мере. Одно дело – поносить с трибун и кафедр капитализм и превозносить Маркса и марксизм, и другое – иметь возможность бывать в сказочном, по тогдашним представлениям российских граждан, мире реального капитализма. Всем выездным корифеям удавалось совмещать то и другое, не испытывая душевного дискомфорта.

Ойзерман был мне известен, кроме того, как кантовед. Его предисловие к шеститомнику Канта издания 1966 года написано просто и живо. Видно было, что Теодор Ильич почти понимает Канта. Это почти – увы! – по моим наблюдениям, применимо ко всем кантоведам. Нет такого, который бы понимал Канта не почти. В их числе был и мой немецкий преподаватель философии проф. Ганс Вагнер, кантовед, замечательный человек, о котором при случае обязательно расскажу.

Я гадал: чем-то порадует Теодор Ильич немецкую публику? Собрались люди солидные, студентов почти не было. Рядом с солидными людьми уселись мы – журналист из «Посева» Ю. Чикарлеев и я. Было интересно послушать, что воинствующий марксист из СССР скажет о Канте. Скажет ли обязательное, что Кант, хотя и был гениален, «не всё понимал» в законах общественного развития, а Маркс, Энгельс и Ленин и сами понимали «всё», и другим разъяснили? Теодор Ильич очень бы меня удивил, если бы не сказал этого.

И Теодор Ильич меня удивил – он вообще ни слова не сказал о Канте! Весь доклад состоял из фраз о торжестве идей марксизма-ленинизма и их победоносном шествии по планете. Солидные люди сидели растерянные, потели и думали, что так и должно быть. Рядом с Теодором Ильичом расположился богатырского телосложения работник посольства, явно не философ, и одобрительно кивал, когда Теодор Ильич (он делал доклад на немецком) произносил имена Маркса, Энгельса и Ленина. Немецким богатырь, по-моему, не владел. Закончился доклад аплодисментами из вежливости и приглашением побывать на следующий вечер в гостях у студентов философского факультета. Мы решили, что и мы пойдём.

А теперь несколько слов о том, чем жила тогда Германия, разрезанная надвое по живому телу. Граница между обеими частями охранялась, как никакая другая в мире. Охранялась только с восточной стороны. Мины, колючая проволока с электрическим током и прочие атрибуты концлагеря – всего этого было вдоволь по всему протяжению границы с восточной стороны. На ограждениях из колючей проволоки были установлены самострелы одинаковой конструкции с теми, которые устанавливались гитлеровцами на ограждениях их концлагерей: задел беглец сигнализацию – и шрапнель превращала его в решето. А не задеть сигнализацию было практически невозможно. И весь этот набор замечательных технических устройств служил одной цели: предотвращению побегов восточных немцев в Западную Германию. Едва ли не каждодневно сообщения о трагедиях: женщина с двумя детьми рискнула пересечь минное поле. Детям удалось, а она выползла на западную территорию без обеих ног. Немец из Западной Германии проделал для своего друга из Восточной Германии в колючей проволоке лаз с западной стороны. Вместо ожидаемого друга к лазу с восточной стороны явились автоматчики. Убитому не было и тридцати. Один восточный немец забрался с помощью товарища, работавшего в порту, в контейнер и благополучно пересёк границу. Товарищ должен был позвонить в Западную Германию и сообщить о живом грузе. И товарищ позвонил бы, если бы… внезапно не умер. Тот контейнер открыли только спустя два месяца. И трупы, трупы, трупы неудачливых беглецов, прибитые морем к побережью. На столько-то удачных побегов – столько-то неудачных.

Политических заключённых Западная Германия выкупала. Страна победившего социализма ничто так не ценила, как валюту страны, в которой социализм ещё не победил. Деньги на бочку – и забирайте его. Деньги на бочку выкладывались немалые – несколько десятков тысяч марок за человека. Едва ли не у каждой второй семьи были родственники в восточной части страны. Западные немцы могли к ним ездить свободно. С пустыми руками, разумеется, не ехали. Непрерывным потоком с запада на восток шли посылки. Впрочем, не всем восточным немцам заказана была дорога на Запад: по достижении пенсионного возраста шлагбаум поднимался. И многие ехали доживать в западную часть Германии, обременяя бюджет ФРГ. Зато для бюджета ГДР выталкивание пенсионеров на Запад было очень прибыльной статьёй дохода. Западные немцы, конечно, были прекрасно осведомлены о положении своих восточных собратьев. И тут приехал Теодор Ильич Ойзерман, чтобы рассказать им о том, как прекрасны марксизм и социализм.

На другой день состоялась встреча с местными студентами, на которой присутствовали и автор этих строк с товарищем. Накануне вечером мы долго придумывали вопрос для Теодора Ильича, на который бы он не смог ответить ни «да», ни «нет». Порылись в собрании сочинений В. И. Ленина – и нас осенило. Немецкие студенты держались скромно. Вопросы задавали безобидные и деликатные. И всё бы так же скучно продолжалось и закончилось, если бы мы не задали свой вопрос. Задал его я.

– Господин Ойзерман! Ленин, выступая в 1920 году на III Всероссийском съезде Союза Молодёжи, сказал: «Быстро коммунизм мы не построим. На это уйдёт лет десять, а может быть, и двадцать». С тех пор прошло почти шестьдесят лет. Как Вы считаете, коммунизм в Советском Союзе построен или Ленин ошибся?

Надо было видеть, как изменился в лице Теодор Ильич! Лицо его покраснело и, вообще-то овальное, раздулось и сделалось круглым. Воцарилось молчание. Все переглядывались. Было ясно: случилось что-то непоправимое – гость из СССР поставлен в неловкое положение! Таковы были тогда немецкие нравы: политкорректность – превыше всего. Положение спас сам Теодор Ильич. Он быстро овладел собой и даже перешёл в наступление. Ещё раз рассказав немецким студентам о том, как гениален Ильич, он закончил так: «А у гениальных людей всё гениально – даже их ошибки!» Мы уже не стали просить Ойзермана разъяснить, в чём же состояла гениальность ошибки Ленина, навравшего молодёжи про коммунизм.

В годы перестройки Т. И. Ойзерман поменял своё передовое мировоззрение на противоположное и стал повсюду доказывать, что Ленин был невежда в философии, а Маркс и Энгельс никогда не читали Канта. Неужто это правда? Теодор Ильич доказывал это убедительно. Сегодня бы он прочитал для немецких студентов, наверное, совсем другой доклад о Канте. Это диалектика: всё переходит в свою противоположность – и Теодор Ильич тоже.

Беседа четвёртая. Четвёртое знакомство с корифеями

Философские конгрессы похожи один на другой как две капли воды, но этот был не похож на все. 1978 год. Дюссельдорф. На конгрессе – группа молодых людей из Франкфурта от издательства «Посев». И – только что лишённый гражданства советский философ А. Зиновьев. Лишить гражданства его успели, а вычеркнуть из официального списка участников нет. Понятно, что он был в центре всеобщего внимания. Мы же старались к себе внимания не привлекать, потому что не были официально приглашены. Впрочем, всё обошлось, если не считать стычки с одним мужиковатого вида корифеем. Он выделялся своим ужасным акцентом, когда пытался говорить по-английски, и манерой ходить как-то по-медвежьи, вперевалку, так что его всегда было видно уже издалека. Это был «сам Фролов»[8]8
  Иван Тимофеевич Фролов. Перечень званий, титулов и занимаемых И. Т. Фроловым в разное время должностей не может быть приведён здесь по причине недостатка места. Отсылаем читателя к источникам в Интернете.


[Закрыть]. Я узнал его позже по фотографии в газете. Тогда же о том, что это «сам Фролов», я не знал. Да и сегодня, зная это, не считаю значимым событием в своей жизни то, что видел «самого Фролова». Вёл себя «сам Фролов» хамовато. Не иначе потому, что осознавал, что он «сам Фролов».

– Иди отсюда!

– Иди сам!

– Я видел, как ты к чеху приставал, книжку ему навязывал.

– Это я его попросил книгу, которая была выложена не для него, обратно положить.

Вот этим диалогом мне и запомнился «сам Фролов». И ещё одним эпизодом, но об этом ниже. Заниматься раздачей литературы нам не было разрешено устроителями конгресса. Но мы и не собирались пользоваться методом «из рук в руки». Выбрали другой способ: выкладывали на столы с каталогами, проходя вдоль них, привезённые книги из сумок. Конечно, нам хотелось бы завалить столы всеми теми названиями, которые в СССР были под запретом. Но где было взять такое количество книг? Книг по философии у нас почти не было. Бердяев, Франк, Ильин. Обязательный Вышеславцев с его «Философской нищетой марксизма». Книг на русском с обстоятельной критикой марксизма не было, и некому было их писать. Всё, что мы могли положить на столы и что было актуально, были «Зияющие высоты» и «Светлое будущее» А. Зиновьева.

По поведению членов советской делегации мы поняли: наша тактика принята. Но был в этой тактике один изъян: часть книг попадала не в те руки, поскольку на конгрессе были делегаты и из других соцстран, владевшие русским. Позже мне сказали, что в таких случаях книга всё же доходит до нужного читателя, хотя и сложными путями. Ну а тогда мы ревниво следили за тем, чтобы ни одна наша книга не попала не в те руки. Одного чеха пришлось попросить положить взятую книгу обратно. Свидетелем этой сцены и стал «сам Фролов». Название книги было «Светлое будущее». Интерес к ней был велик. Книга являлась правдивым документом, хотя автором был советский философ! В ней, к слову сказать, был представлен в карикатурном виде академик Константинов, который тоже находился среди делегатов. Митин, самая одиозная фигура из отечественных «корифеев», был тоже. Я прочитал книгу Зиновьева заранее. Изображение академика Константинова показалось мне чересчур карикатурным.

Митин не ходил один. К нему был приставлен работник посольства, очень интеллигентного вида, так что со стороны можно было подумать, что гебист – Митин, а тот – философ. Выгодно своим внешним видом отличался от Митина, Фролова и их окружения элегантный Нарский. В «Посеве» в своё время было опубликовано письмо Нарского, адресованное в какую-то высокую инстанцию в СССР. В письме он клятвенно заверял, что он не еврей, и прилагал свою подробную родословную. Какой-то его недоброжелатель переслал письмо в «Посев», что для нас было знаком: нас читают.

С «адъютантом» Митина случился небольшой конфуз: наша группа столкнулись с ним в дверях: у него в руках была коробка, и у нас по коробке. Его коробка предназначалась для пополнения столов с каталогами и книгами, и наши тоже. Содержимое его коробки: Маркс, Энгельс, Ленин и брошюры и книги соответствующего содержания. Содержимое наших коробок: Бердяев, Вышеславцев, Питирим Сорокин, Зиновьев и подобные им авторы. Осознав комизм ситуации, мы расхохотались. Он тоже осознал комизм ситуации, покраснел и… пропустил нас вперёд. Мы усмотрели в этом молчаливое признание с его стороны, кто – и содержимое чьих коробок – на этой конференции важнее.

Я испытывал странное чувство от нахождения рядом с теми, от рекомендаций которых зависело так много! Не физики, не математики, не инженеры, но поэты и философы определяли тогда в СССР, что истинно и что ложно, что хорошо и что плохо. И если поэт и философ были не умны… От физиков же и математиков мало что зависело. Вспомнился Платон с его государством, управляемым философами. Передо мной было свидетельство того, что утопия Платона воплощена в жизнь. Прямо передо мной прохаживались философы из его «Государства». По крайней мере у части из них была реальная власть. Ни в одной стране никогда у философов не было столько власти! Но как-то не слишком были похожи те люди, которых я видел перед собой, на платоновских мудрецов. Судьбами страны вершили не они, но они вершились через них. Что же они, лишь винтики? Их вызывают куда нужно и указывают им их место – место винтиков, и они исправно функционируют? Но должны же быть среди них и люди творческие. Ведь не сами собой ковались «передовые идеи»! Кто здесь, среди бродящих между столами с каталогами, кузнец «передовых идей»?

И тут я увидел его, кузнеца. Одного из них. Мимо меня проходил, тяжело волоча ноги, Константинов. Вот он, Зевс отечественной философии, подлинный корифей! Имя Константинова ассоциировалось у меня с идеологическими статьями в «Правде» в половину подвала, подписанными его именем. Тон статей был тяжёлый и жёсткий, как поступь носорога. В моём воображении всякий раз возникал образ автора – упёртого догматика с типичным для советских партработников высшего звена выражением лица. На этих лицах словно стояло «оставь надежду навсегда». Какое-то чувство безысходности охватывало меня всякий раз при виде таких лиц. Было ясно: с этими людьми говорить не о чем и незачем. Пока у власти они, ничто не изменится. Сто лет. Двести лет. Тысячу лет. От осознания этого становилось тоскливо на душе. Подобное лицо я ожидал увидеть и на передней стороне головы академика Константинова. Я уже говорил, что изображение Константинова у Зиновьева мне показалось карикатурным. Но то, что я увидел, было много хуже того, что описал Зиновьев. Совершенно не вязалось с внешностью Константинова, что он мог быть автором тех статей в «Правде». Передо мной был жалкого вида толстоватый деревенский мужичок в плохо сидящем костюме. Из костюма испуганно выглядывали круглые глазки. Было видно, что Константинову очень неловко оттого, что он попал не туда. Он и попал не туда – тут были: А. Айер, А. Зиновьев, Ю. Бохеньский. У академика Константинова (см. воспоминания А. Г. Спиркина, «Вестник», № 14, 1997) было только три класса образования, и он никогда не знал, когда писать «о», а когда «а». И ещё за его плечами был Институт красной профессуры, а до того он служил в НКВД. Как долго и в качестве кого, Спиркин не сообщает.

Вот он, союз – нет, не пролетариата и крестьянства! того союза никогда не было! – союз между НКВД и философией. Он был. Он сложился уже в 20-е годы. Ещё и философии советской не было, а союз с ней органов уже был. Как в Средневековье союз между церковными идеологами и святейшей инквизицией. За всякой новой религиозной догмой стояла не мысль мыслителя, но высочайшая воля святых отцов. Так и тут, думал я, с любопытством разглядывая теоретиков марксизма двадцатого века, которые, в свою очередь, с любопытством разглядывали нас. Сошлись два мира. Но их тянуло к нашему миру, а для нас их мир было то, что надлежало разрушить. Книгой. Других возможностей не было. Не было иного пути, кроме пути просвещения. Засмеются: нашлись «просветители»! Просветители были не мы, а Вышеславцев, Зиновьев, Авторханов («Технология власти»), Конквест («Великий террор»), Орвелл («Скотский хутор»). Это лишь некоторые из названий книг, которые мы привезли в своих коробках.

История ничему не учит, но она свидетельствует: просвещение начинается с идей и заканчивается кострами или гильотинами. В двадцатом веке – пулей в затылок. Но неизбежен ли такой финал? И даже если так: если вообще без просвещения, то история остановится. Так что либо одно, либо другое. А на вопрос, неизбежен ли упомянутый финал, нет ответа – ведь в будущее не заглянешь (если вы, читатель, конечно, не марксист!). Лик зла, думал я, изучая лицо академика Митина. Как просто и буднично может выглядеть зло! Лицо Митина, впрочем, не было злым; допускаю, что и сам Митин не был злым человеком, допускаю даже, что он был добряк… и циник. Добряк и циник в одном лице? Но Митин с его делами и книгами – это уже было зло. Как безобидно может выглядеть зло!

Я почему-то ожидал, что советские философы, пишущие одинаково, должны и выглядеть и вести себя одинаково. Но передо мной были очевидно разные типы и характеры. Люди одинаково пишущие, но разно мыслящие. Да и невозможно создать одинаково мыслящие существа. Об этом Маркс и Ленин, наверное, не задумывались. Если воспользоваться эзоповским языком, кто-то среди участников советской делегации был лисой, кто-то змеёй. Нарский был зайцем. Но должен же был быть кто-то и птицей мудрости – совой? На эту роль в тот момент годился Зиновьев, член и не член делегации одновременно. Колючий его характер проявился сразу. На моё предложение познакомить его с важным человеком из издательства «Посев» он ответил: «А зачем мне с ним знакомиться? Чтобы он посмотрел, какой я есть, что ли?» Сотрудничество между Зиновьевым и издательством «Посев» так и не сложилось. Он был по натуре индивидуалист, ревниво следил за тем, чтобы его не причислили к какому-либо направлению и тем не умалили его значимость и непохожесть на остальных. Во время презентации одной из его книг он был представлен как второй Свифт. «Нет, не второй Свифт, первый Зиновьев», – выкрикнул он, хотя, конечно же, сравнение со Свифтом не могло не польстить ему.

Если продолжить сравнение в стиле Эзопа, то Митин был волк, а для Константинова у меня нет подходящего животного. Впрочем, оба были прежде всего высокопоставленными попами от марксизма, и один был циник, а другой дурак. И это те самые выдающиеся теоретики коммунизма, о существовании которых простые граждане страны могли только догадываться и подступиться к которым у них не было никакой возможности? Они были так близко к Олимпу, к самым вершинам власти. Часть того, что происходило, было делом их рук. Или умов? Умов?

Мне вспоминается свидетельство очевидца обстоятельств, при которых был расстрелян Николай Гумилев – оригинальный, замечательный поэт. Поразителен был не столько сам факт казни человека такого масштаба, сколько будничность этого события, будничность зла. Ответственный за приговор сотрудник ЧК был спокоен и невозмутим. Ему разъяснили: это очень известный поэт. Он распорядился добавить к сообщению о расстреле «известный поэт». Он не ведал, что творил? Казалось бы, разделение мнений о наличии вины возможно только по одному основанию: виновен – не виновен. Но в обоих случаях ответ поверхностен. Моральная философия тут бессильна, она должна призвать на помощь философию языка. Что это – не ведать, что творишь? Какова должна быть степень неведения, чтобы оно было подлинно неведением? Углубляясь в предмет, мы заберёмся в такие дебри, из которых разуму не выбраться без помощи чувства и интуиции. Мог ли тот чекист дойти до понимания того, что он творил, путём логическим? Тысяча логических аргументов бессильны там, где искра чувства и интуиции может совершить чудо.

По-своему Митин и Константинов были просветителями, и те, кто ходил в их окружении, тоже. А у нас была цель – просветить их. Судьба редко благосклонна к выдающимся просветителям. Конец большинства их трагичен. Какая-то злая сила стоит между изначальной красотой идей и тем, во что они воплощаются. Отвергнуть на этом основании красивые идеи? В отношении некрасивых идей такой вопрос не встаёт, тут всё ясно. Но удивительно то, что воплощение красивых идей даёт результаты нисколько не лучшие, чем воплощение некрасивых. Красивая идея – это путь в никуда? Только пусть читатель не подумает, что автор этих строк намекает на марксизм. Марксизм изначально не может быть приемлем для умственно развитого человека. Но марксизм сыграл и положительную роль: никогда ещё не подтверждалось так масштабно и, увы, так по-сатанински, что за благими намерениями самозваных «благодетелей человечества» неизбежно следует океан крови, если не остановиться вовремя. Но вовремя – это когда?

Просветить академика Митина было невозможно: он принадлежал как раз к тем, кто ведал, что они творят. А просвещать академика Константинова было то же, что просвещать пень. Оба не подходили к книгам и каталогам, это при их положении было несолидно. А «сам Фролов» время от времени прогуливался вдоль столов. Увидев его в момент такой прогулки, я пошёл вдоль тех же столов впереди него и выложил на стол «Светлое будущее» Зиновьева, ту самую книгу, которую пришлось так невежливо отобрать у чеха. После этого я стал смотреть на Фролова в упор. Он понял: это шах. Он остановился перед книгой, с бешенством стрельнул в мою сторону глазами и… пошёл дальше. Пройдя несколько шагов, вернулся, постоял перед книгой, как-то с размаху и со злобой сунул её в пластиковый пакет и пошёл прочь от столов. Это был мат. Наши пути больше не пересекались.

Может быть, и не стоило бы рассказывать, как мы «ловили» членов советской делегации вне стен конференции, где они не были на виду у других. В таких случаях удавалось перекинуться с ними словцом-другим, а то и полноценно побеседовать. Мы обошли ближайшие магазины (в это место делегатов всех соцстран тянуло как магнитом), но никого не встретили. Я обратил внимание на заведение с непривычным тогда названием Sex Shop. «Подождём здесь», – сказал я своему напарнику Саше. Саша Горачек, сын директора издательства «Посев», был как раз в том возрасте, когда ищут смысл жизни. Моё предложение его возмутило. Но он ещё не успел высказать своё возмущение до конца, как двери заведения распахнулись, и на улицу вывалилась целая толпа корифеев мужского пола, которых мы видели всего час или два назад на конференции, погружённых в глубокие думы. Это были то ли чехи, то ли поляки. Они стыдливо похохатывали и избегали смотреть друг на друга.

А потом была вечерняя прогулка по Рейну на пароходе. Берега Рейна местами очень красивы. Мы прохаживались по палубе с тяжёлыми сумками. Уже издали было видно, что в этих сумках. Естественно, что и на этот раз мы не были приглашены. Вдруг группа незнакомых нам мужчин, их было человек пять и все крепкого сложения, заметив нас, решительно двинулась в нашу сторону. Выражение их лиц предвещало мало хорошего. Тот, что шёл впереди, уже издали закричал: «Вы почему болгар обижаете? Почему русским даёте книги, а болгарам нет?» Мы отдали им обе сумки. Они подарили нам бутылку болгарского коньяка.

На этом можно было бы и закончить, но не могу не упомянуть одного участника советской делегации, ему было на вид лет пятьдесят. Приятное, интеллигентное лицо. В самый последний день наши столы стали осаждать в открытую. Оставшиеся книги сметались мгновенно. До делегатов дошло, что провокаций не будет, и все осмелели. Среди прочих подошёл и этот человек. Он спешил, все уже уходили. «Ребята, а системного у вас ничего нет?» Мы показали ему, что у нас осталось. «Это я всё знаю; а нет ли системного?» Мы попросили его подойти попозже. Двое бросились к машине в поисках системного, но у нас уже не было книг, остались только журналы. Мне в память врезался вид этого человека, жаждущего высокой философии, системного, и обратившегося к нам за помощью. Мы не смогли ему помочь. Я больше не видел его. Кто он был?