Читать книгу "«Корабль дураков», или Беседы с корифеями философии"

III

Я вышел на поиски выдающегося мыслителя Бориса Кедрова, а открыл для себя выдающегося советского философа Бонифатия Кедрова. Я хотел прочитать его выдающиеся произведения, но не удалось таковые обнаружить. Мне хотелось найти у Кедрова как философа черты, достойные восхищения, но обнаружил я только черты, перечисленные выше. Как в том анекдоте: «Это правда, что академик Амбарцумян выиграл в лотерею сто тысяч рублей?» – «Да, правда. Но только не академик Амбарцумян, а колхозный сторож. И не в лотерею, а в карты. И не сто тысяч руб лей, а три рубля. И не выиграл, а проиграл». И всё же я нашёл, что искал: спокойствие. Больше меня не мучит мысль, что был в СССР неординарный, выдающийся мыслитель, а мне известно только его имя.

Но остаются вопросы. Хочется осмысления, понимания. Хочется понять Кедрова как явление эпохи. Осмыслить – это значит заглянуть глубже, сделать обобщения, увидеть с высоты птичьего полёта. Кедров – типичная фигура советского философского истеблишмента, тем он и интересен. Разглядывать личную жизнь человека под микроскопом как-то неловко, но совершенно необходимо понять способ мышления таких людей. Без этого непонятными останутся дух и практика ушедшего коммунистического периода русской истории – как-никак семьдесят лет. Впрочем, ещё не совсем ушедшего. Одно из доказательств тому – выход книги «Б. М. Кедров. Очерки. Воспоминания. Материалы» под редакцией В. Лекторского в 2005 году. Почти восьмисотстраничный (!) фолиант. Открываешь его, уже зная, что перед тобой дежурный панегирик. Так и есть: мышление, обороты речи такие узнаваемые.

Заслуги, заслуги… перечень заслуг. Но интересны-то не они. Академические заслуги вещь сама собой разумеющаяся. Интересно то, чего в книге нет. Например, была ли в числе заслуг Б. Кедрова и такая – признание за другими права на инакомыслие? В некотором смысле он сам был инакомыслящим. За пределы мышления В. Ленина его мышление не выходило. Но даже мыслить в этих пределах Кедрову не дозволяли те, чьи пределы мышления были ещё более узки. Вопрос об инакомыслии, о праве мыслить иначе должен был вставать перед Б. Кедровым постоянно – как он решал его? Как он решался его отцом и матерью, ему было известно. В книге нет ни слова об отношении Б. Кедрова к репрессиям, выкосившим самых лучших – миллионы лучших, – при активном участии в репрессиях его отца и матери. Впрочем, упоминается вскользь один достоверный факт (достоверные факты редки в такого рода фолиантах-панегириках) – служба семнадцатилетнего Б. Кедрова фельдъегерем при поезде (стр. 702). В другом месте сам Кедров проговаривается, при каком поезде проходила его служба:

Осенью того же 1919 г. отец едет на западный фронт со своими сотрудниками (курсив наш. – В. С.) и берет, по обыкновению, меня с собой тоже[30]30
  Б. М. Кедров. Очерки. Воспоминания. Материалы. С. 384. «Наука», 2005.


[Закрыть].

Речь идёт, несомненно, о том самом знаменитом поезде, в пяти-семи вагонах которого располагались вооружённые солдаты. Подвижная Чека. Поезд смерти. Юный Кедров-фельдъегерь сновал между этой подвижной ЧК и местными отделениями ЧК – со списками ещё живых людей, которым надлежало вскорости перестать числиться в этих списках?

Мера человеческого в человеке – это мера его готовности признать право другого мыслить иначе. Ленин для таких людей неприемлем. Были ли приемлемы они для Б. Кедрова? Но в этом случае он не был бы выдающимся советским философом. Если поделить философов на марксистов и немарксистов, ясно, кто для него были свои. А если поделить марксистов на догматиков и недогматиков, это тоже ясно. Если догматизм состоит в том, чтобы, будучи ослеплённым идеей, отказывать идеям других людей в праве на существование, неужто Кедрова можно заподозрить в антипатиях к догматизму? Он жил и дышал Лениным. Зная обо всех чудовищных выходках вождя, о его расстрельных приказах, о его ненависти ко всем, кто мыслил иначе, зная его комментарии к Гегелю («сволочь идеалистическая!», «ложь!», «боженьку жалко!» и пр.), он не испытывал чувство стыда за своего кумира. К нему как нельзя лучше подходит определение «верный ленинец». Что-то Кедров, несомненно, подвергал сомнению, но не марксизм. Сравним: Достоевский подверг марксизм уничтожающей критике ещё до того, как он возник! Марксизма ещё не было, а писателю-философу уже было ясно, каким он будет. Последующее развитие событий доказало прозорливость Достоевского. Кедров всю жизнь пребывал в догматическом сне. Это тот самый склад ума, когда говорят себе: я сам истину не нашёл, я не гожусь на такое; я из тех, которые всегда согласны. «Всегда с Ильичом!» – даже тогда, когда он Гегеля называет «идеалистической сволочью», а русскую интеллигенцию «г. вном»?

Если дать такое определение догматизму: некритическая приверженность идее или совокупности идей вопреки очевидности и здравому смыслу, то догматики были не Митин, Юдин, Константинов и иже с ними. Тут смешно говорить о приверженности идее. Тут было моральное падение либо откровенная глупость. Таких людей можно сколько угодно называть негодяями – что им от этой характеристики? Догматиками были не они, но, как это ни парадоксально, Кедров, Ильенков и другие, подобные им, – истинно правоверные. Кто в конечном итоге опаснее для свободы духа, на ком лежит большая ответственность за преступления против духа: на тех, кто из соображений личной выгоды оказывался среди гонителей свободной мысли, или на тех, кто был в числе гонимых? Не было гонителей и гонимых, были гонители и гонители. Гонители циничные, движимые низменными мотивами, и гонители правоверные, движимые «высокими» идеалами. Они самые жестокие и беспощадные, ибо ослеплены идеей. Был ли Бонифатий Кедров догматиком? Ответить на этот вопрос предоставляем Л. Митрохину:

Он был искренне и чистосердечно убеждён в глубине и гуманистическом характере учения классиков марксизма… Поэтому он… с присущей ему страстностью обрушивался на каждого, кто, по его мнению, отступал от учения классиков марксизма[31]31
  Л. Н. Митрохин. Мои философские собеседники. С. 469. Изд. РХГА, 2005.


[Закрыть].

«Обрушиваться со страстностью» на каждого, кто мыслит иначе, – заслуга? У Кедрова не было достаточно власти, чтобы проявить себя в полной мере в качестве гонителя инакомыслия. Он и сам был порой гоним – теми, у кого власть была. А если бы власть была у него? У его отца была власть. Мы видели, как он ей, вкупе со своей супругой, распорядился – правоверный марксист-ленинец.

Когда у власти дураки или циники, можно ожидать внезапных перемен и даже послаблений в отношении инакомыслящих. От убеждённых марксистов ожидать для инакомыслящих послаблений то же, как от папы римского ожидать отказа от веры в божественность Христа. С определённой степенью недоверия относиться к собственным убеждениям способны немногие. «Искренне убеждённые», может быть, самый страшный тип человека. Они не только исступлённо поклоняются своим богам и божкам, в чём они смешны, но принуждают и других к тому же, и тут заканчивается смешное и начинается невообразимое. Бонифатий Кедров требовал от других беспрекословного разделения его веры. Н. Бердяев обращался в 1918 году к таким, как он, как его отец и мать:

Всё, что было духовно значительного в истории русской мысли и русского творчества XIX века, было не с вами, было против вас. …С вами были лишь люди второго и третьего сорта, ни одна гениальная мысль не родилась в вашей среде, не изошла от вас, от вашего бездарного серого духа. Вы – люди революции – люди духовной середины и посредственности, люди средних, серых, популярных мыслей. …Новые поколения русских людей вырастут и воспитаются в ненависти и отвращении к вашим идеям и будут проклинать те злодеяния, к которым эти идеи привели[32]32
  Н. Бердяев. Философия неравенства. Письмо первое. https://royallib.com/book/berdyaev_nikolay/filosofiya_neravenstva.html


[Закрыть].

Сказано это было в тот момент, когда злодеяния большевиков ещё только начинались. Пророческий дар Бердяева подтвердился для Кедрова жизнью каждого из членов его семьи и его собственной жизнью. Вот оно, непостижимое в человеке: знать, видеть, с кем ты, знать, что творишь, но не осознавать этого и ни о чём не сожалеть и не испытывать угрызений совести!

Смрадный ореол вокруг личности Ленина – человека злобного, с неустойчивой психикой, в конце концов окончательно потерявшего рассудок, возник не на пустом месте. Для этого должны были явиться кадильщики фимиама. Бонифатий Кедров был среди них, в самых первых рядах. Он был среди гонителей свободной мысли и сам был гоним. Преданность идее, если она выливается в преследование противоположной идеи, разве лучше, чем готовность служить всякой идее? О Кедрове можно говорить лишь как о социальном явлении, не как о философе. Но и социальным явлением он был не выдающимся; всего лишь типичным. В силу его высокого положения и ряда обстоятельств он уцелел физически в ленинско-сталинской мясорубке. Он кадил фимиам в том числе переходным и ничтожным фигурам. Но святой троице – Марксу-Энгельсу-Ленину – он кадил фимиам по убеждению.

На его глазах зарождалось и разворачивалось новое для коммунистической России явление – диссидентство. Диссидентству сопутствовало зарождение и расцвет карательной психиатрии. Явился Есенин-Вольпин, сын поэта Есенина, философ и математик. Передал на Запад философский трактат. Был подвергнут насильственному лечению в психиатрической клинике. Изгнан из страны. Явился Пётр Григоренко – генерал-оппозиционер! Вплоть до деталей повторил судьбу Есенина-Вольпина. Явились писатели Синявский и Даниэль. Публиковались под псевдонимами. Были «разоблачены» и посажены. Явился Михаил Нарица, ставший диссидентом от отчаяния: всюду препоны – для свободной мысли, для свободного творчества. Преследования. «Лечение».

Бесхитростная, искренняя книга «Неспетая песня». Явился Валерий Тарсис, прославившийся в одночасье карикатурным изображением Хрущёва. Председатель КГБ Семичастный донёс Хрущёву, тот приказал засадить автора в сумасшедший дом. Тарсис ответил новой книгой: «Палата № 7». Явился Анатолий Марченко, рабочий. В лагере, куда он попал не за политику, он прозрел, вышел из лагеря диссидентом. Умер в результате голодовки во время очередной отсидки – теперь уже за политику. Оставил книгу «Мои показания», читать которую страшно. Я называю лишь самых ранних, самых первых ласточек будущей перестройки. Их дело продолжили другие. Пробуждалось национальное самосознание, пробуждалась национальная совесть. Процесс затронул даже философов, самую понимающую, но и самую трусливую и конформистскую часть советского истеблишмента, – явился философ-бунтарь Александр Зиновьев.

Почему не явился философ-бунтарь Бонифатий Кедров?

Беседа шестая. Аргументы I

Нижеприводимые аргументы, на мой взгляд, актуальны либо исторически интересны и заслуживают долгой жизни, для чего необходимо было придать им печатный вид. Так возникла эта подборка.

* * *

Аргументы Володьки-аргентинца. Его фамилия была Циммерман, прозвище Володька-аргентинец. Он происходил из русских немцев, из интеллигентной семьи. Отец его был профессором. Сам он после вой ны возвращаться в СССР не захотел и подался в Аргентину. Таких были десятки тысяч. Они не были военнопленные, они были победители. Но, решив, что другой такой возможности не представится, рассыпались кто куда. Многие устремились в Аргентину, считавшуюся тогда одной из самых благополучных стран. Позже, вернувшись в Германию, сын профессора Володька-аргентинец, не пожелав пойти по стопам отца, устроился рабочим на фабрику «Мерседес-Бенц», о чём потом никогда не сожалел. На этой фабрике он и проработал всю жизнь и всю жизнь разъезжал на «Мерседесе», как и его товарищи по работе. Иметь машину другой марки считалось среди рабочих фабрики недостойным, к тому же сотрудникам предоставлялась скидка.

Своим «Мерседесом» Володька пользовался не только как средством передвижения, но и как аргументом, на который было трудно возразить. Спорщики всегда были члены делегаций из СССР. Делегаций было в те годы мало, каждый такой приезд был событием для русских эмигрантов. В спорах с гостями использовался широкий набор аргументов, но самым веским всегда оказывался аргумент Володьки-аргентинца. Он приезжал на «Мерседесе» хорошо одетый, непременно в шляпе и с царственным видом молчал. Он был мужчина впечатляющей наружности. Молчать была его тактика. «Мне не нужно их агитировать, мне достаточно приехать на «Мерседесе» и сказать, что я рабочий, и им сразу всё станет ясно». Начиналось шушуканье: «Кто это, кто это?» – «Я-то? Да я здешний, из Бад-Гомбурга. Работаю на фабрике „Мерседес-Бенц“». – «Кем?» – «Рабочим». Следовала немая сцена, как в «Ревизоре». Возможно, члены делегаций не верили ему, так вот, подтверждаю: он действительно работал сборщиком на автомобильной фабрике «Мерседес-Бенц», что под Бад-Гомбургом. Она и поныне там.

Если Володьку всё же втягивали в спор, у него был наготове ещё один, совершенно особенный аргумент. Если первый аргумент только «ранил», то второй убивал наповал. Спор обрывался, и у противоположной стороны не возникало желания его продолжать. Володька держался крепко, он был остроумен и мог переговорить всякого. Сказывались, видимо, гены. Но с главным аргументом он не спешил. Нужно было дождаться подходящего момента. Это как при игре в карты: опытный игрок знает, что иметь козырь ещё не всё, – им ещё нужно уметь воспользоваться, не выложив слишком рано или, не дай бог, слишком поздно. Такой подходящий момент наступал, когда какой-нибудь из спорщиков с противной стороны начинал рассуждать о преимуществах социализма. Володька с большой охотой включался в спор. Остальные члены делегации обычно умолкали и только следили за спорящими. Особенно интересно было гостям из СССР, наверное, слышать аргументы живого западного рабочего, который, в явном противоречии с постулатами марксизма, не сожалел о том, что его эксплуатируют акулы капитализма, и никак не хотел соглашаться с тем, что ему от этого плохо. Когда спор достигал высшей точки накала, Володька прерывал оратора и дружелюбно, как-то доверительно спрашивал: «Ты сколько сахара можешь купить на свою зарплату: сто килограмм?» – «Ну, примерно». – «А я тыщу». Опять следовала немая сцена. Вопрос об эксплуатации Володьки акулами капитализма больше не поднимался.

Не могу умолчать и о третьем аргументе, которым Володька прославился среди своего ближайшего окружения, но этот аргумент был уже не политического свойства. Просто он хорошо характеризует этого человека, в котором, пожалуй, пропал хороший учёный или философ. Он обладал яркой фантазией и острым насмешливым умом, но был циник. Порой он выдавал перлы, с которыми согласиться было стыдно, а не согласиться невозможно. Как-то он выдал такой афоризм: «Счастье не в том, чтобы иметь много, а в том, чтобы иметь больше, чем другие». Он сочинял анекдоты и писал стихи экспромтом. Особенно ему удавались эпиграммы. Из-за этих эпиграмм и разгорелся сыр-бор. Володька затронул в них и «серьёзных людей» из НТС. Поначалу это терпели, но он стал переходить границы приличий, и ему пригрозили исключением из НТС. Он заупрямился: «Вы меня не исключите». – «Исключим». – «Не исключите!» – «Исключим!» Он даже с кем-то поспорил, что его не исключат, и выиграл спор! Когда ему пришло письмо с уведомлением об исключении, он написал в ответ: «Вы меня не можете исключить из НТС, потому что я никогда не был членом НТС». Подняли документы – в самом деле: никогда не был! Так его и не исключили.

Аргумент Ю. Чикарлеева. Ю. Чикарлеев был заядлым спорщиком; спорил он увлечённо, пожалуй, даже слишком, размахивая при этом руками, как мельница. Природа одарила его необыкновенно мощным и зычным голосом. Этот природный дар был его проклятием: громкость его голоса нередко принимали за повышенный тон, несколько раз в ресторанах и закусочных ему указывали на дверь с запретом посещать заведение впредь. Но один случай применения своего редкостного дара он вспоминал охотно и гордился им. Как раз происходили революционные события в Венгрии. В НТС все были подняты на ноги, все возможности организации использовались до предела: затеплилась надежда, что началось и перекинется на Россию. Властями в Москве были предприняты беспрецедентные меры для пресечения именно такого развития событий. Морякам советских рыболовных и торговых судов было временно запрещено сходить на берег в иностранных портах. От НТС были посланы группы в порты на предмет контакта с моряками. Но контакта не могло получиться. На кораблях отключалась радиоаппаратура, экипажи были полностью изолированы от информации. С берега им пытались кричать что-то энтээсовцы, но их не слышали. Тут вспомнили, что есть Чикарлеев. Его попросили срочно выступить – кажется, в Гамбурге – перед моряками нескольких судов, стоящих в отдалении на рейде. Ему вручили жестяной рупор, и через воронку этого рупора над морем понеслись горячие призывы поддержать революционные выступления венгерского рабочего класса против порабощения новым эксплуататорским классом – коммунистами. Чикарлеев кричал в рупор что было сил. С берега (был вечер, и корабли были освещены) было видно, как забегали по палубам фигурки. Это означало: он был услышан.

Энтээсовцы торжествовали. Но их торжество было недолгим: на одном из кораблей на полную мощность включили средства подавления вражеской пропаганды – всё пространство вокруг огласилось мелодией песни «Широка страна моя родная», хотя шёл 1956 год и Сталин был уже не в чести. Перед такой техникой Чикарлееву пришлось капитулировать. И всё же он, как выяснилось позже, по-своему вышел победителем в этом состязании. Несколько недель спустя в газетке «Голос родины», издаваемой КГБ для русской эмиграции и бесплатно распространяемой (но запрещённой к распространению в СССР), описанный выше случай был представлен как «враждебная вылазка НТС». Среди прочего сообщалось, что враги, установив на берегу мощный громкоговоритель, обрушили на советских моряков потоки злостных вымыслов и клеветы; но последние не остались в долгу и дали изменникам родины достойный отпор, включив ещё более мощную аппаратуру, в результате чего «широкая мелодия любимой советским народом песни заглушила гнусный голос вражеской пропаганды и вынудила его умолкнуть». Ю. Чикарлеева после этого случая иначе как «громкоговорителем» не называли, хотя параллельно сохранялось и прежнее прозвище для него – Юрка-крикун. Оно ему мало импонировало. Но отделаться от него было трудно. Чикарлеев был человеком импульсивным, несдержанным, вёл себя порой как большой ребёнок и не всегда воспринимался людьми, не знавшими его, как полноценный собеседник. «А это наш знаменитый Юрка-крикун!» – был представлен он как-то одному важному гостю, посетившему редакцию «Посева». Он пожаловался тогдашнему редактору журнала В. Трушновичу: «Мне уже пятьдесят один, а меня представили Юркой-крикуном. Я – Юрий Васильевич». Трушнович возразил невозмутимо: «Веди себя, как Юрий Васильевич, и тебя будут представлять Юрием Васильевичем».

В спорах с членами делегаций из СССР Чикарлеев совершал одну ошибку, которую никогда не совершал Володька-аргентинец (оба дружили): он затрагивал высокие материи. Слова «демократия», «справедливость», «свобода» так и сыпались из него, не производя на членов делегаций заметного впечатления. Последним гораздо более интересен был Володька-аргентинец, охотно рассказывавший о ценах на продукты, на жильё, о том, какие зарплаты у разных категорий рабочих и служащих. Об этом слушали, разинув рты, а на бегающего вокруг и выкрикивающего красивые слова Чикарлеева реагировали вяло. Почти всегда находился кто-то в группе, кто противопоставлял его политической критике следующий аргумент: вы уже давно не были в стране, а у нас всё изменилось. Прочие поддакивали. Этого аргумента Чикарлеев всегда ждал с нетерпением. У него был припасён на такой случай контраргумент: «Что вы рассказываете! Я месяц назад был в Союзе в командировке и всё видел своими глазами!» Оппоненты мгновенно умолкали. Что возразить, не знал никто. Никому почему-то не приходило в голову, что если бы сотрудник «Посева» действительно оказался в Советском Союзе месяц назад, он бы не стоял сейчас перед ними.

Аргумент изобилием. Этот аргумент долгое время затрагивал тайные струны очень многих душ, он вселял надежды, подсказывал смысл жизни. Изобилие! Когда в далёкие шестидесятые любопытные хотели знать, что такое коммунизм, они в девяти случаях из десяти получали ответ: общество всеобщего материального изобилия. «Эх, и заживём!» – радовались девять человек из десяти. Один из десяти (среднестатистически) обязательно оказывался глубокомыслящим скептиком. Глубокомыслие мешало ему верить в возможность всеобщего изобилия. Те, кто был похитрее (главным образом, партийные и государственные чиновники), устраивали себе приватное изобилие, не дожидаясь наступления изобилия всеобщего. Большая же часть населения, изо дня в день видя пустые полки в магазинах, со временем свыклась с мыслью, что они наполнятся при коммунизме.

Аргументом, что при коммунизме будет всё и всё будет бесплатно, утешали, отвлекали, успокаивали, пудрили мозги, будили надежды – и он работал. Большинство связывало с представлением о коммунизме только это: в магазинах будет всё и всё будет бесплатно. Это представление обладало наглядностью, особенно на фоне реального положения дел, и успокаивающе воздействовало на дух. Если же вы желали знать о коммунизме больше, к каким бы авторитетам вы ни обращались, ответ был всегда одинаков: авторитеты пожимали плечами. Им и самим хотелось бы знать, каким будет коммунизм, который страна строит уже пятьдесят лет. Я допускаю, что и Марксу, и Энгельсу в своё время тоже хотелось знать это. Но ведь вопрос-то серьёзный: как Маркс и Энгельс представляли себе будущее общество, которое с железной необходимостью вот-вот должно было сменить предыдущую историческую формацию? Это – самое замечательное в марксизме, что у классиков марксизма полностью отсутствовали сколько-нибудь внятные представления о коммунизме.

Тут закрадывается в душу тяжёлое подозрение, что мы – народ дураков. Впрочем, в одной русской сказке уже есть намёк на странные взаимоотношения русского духа с логикой: герою предлагается пойти «туда – не знаю куда» и принести «то – не знаю что». Кто же тогда подозревал, что когда-то весь народ окажется на пути «туда – не знаю куда» и ради того, чтобы оказаться на этом пути, совершит самую кровавую в истории революцию! Двести с лишним миллионов человек позволили себя надуть горстке горе-философов. Классики марксизма не объяснили, что это значит и как это возможно: всё бесплатно. Ещё труднее им было бы объяснить, что значит в магазинах будет всё, потому что в магазинах и было в их пору всё. Тогда ещё не было известно, что могут быть магазины, в которых нет ничего. Само это словосочетание какое-то странное: магазин, в котором нет ничего. Ведь магазин это такое место, где продавец продаёт, а покупатель покупает. Если возможно такое место, в котором нет ничего, то такое место по определению не магазин.

Но оказалось, что такое место возможно, и это место – магазин. Такие магазины появились, когда отечество наше стремительно продвигалось вперёд по пути строительства общества всеобщего изобилия. Тут идеал движения сложился в ходе движения, и само движение, теперь уже исполненное смысла, больше не казалось надуманным и нелепым. Впереди была цель – высокая, великая – всеобщее материальное изобилие. Движение к коммунизму в народном сознании отождествлялось с движением к этой цели. А Хрущёв, о котором философ М. Митин будто бы отозвался так: «Хрущёв – это Ленин сегодня!» – разъяснил просто и без обиняков: «Коммунизм – это блины с маслом и со сметаной каждый день». (Ему же принадлежит знаменитый афоризм «Марксизм не курица, в суп не положишь».) Было бы, несомненно, в духе времени после этого – и как это проспали подхалимы и философы? – заменить в государственном гербе коммунистической державы серп и молот на блины, конечно же, с маслом и со сметаной.

Замечательно, что в то же самое время по другую сторону границы разыгрывалась драма противоположного свой ства: росло и быстро находило новых сторонников движение против изобилия. И – у истории всегда есть в запасе какой-нибудь неожиданный парадокс – это было движение коммунистической молодёжи, к которому принадлежали тогда в основном сынки и дочки богатых и состоятельных немцев. Рабочий класс Германии их на дух не выносил с их красными флагами и демонстрациями. Это был поистине классовый конфликт – но только совершенно особого свой ства: он не укладывался ни в традиционные рамки марксистской теории, ни в головы марксистов.

В самом этом движении не было ничего парадоксального; пожалуй, оно было даже предсказуемо. Когда потребление начинает превышать определённый уровень, оно утрачивает свой изначальный смысл и вырождается в нечто, что вполне можно считать насилием над телом и духом. Количество рождает новое качество. Появился лозунг: «Против террора потреблением!». За ним пошли самые сытые, но их было много. В Германии после «экономического чуда» послевоенных лет быстро наступило разочарование в нём. Впрочем, взгляды старого и молодого поколения разделились. Дети презирали «обуржуазившихся» родителей, родители были рады, что так легко получилось «обуржуазиться». В их прошлом был страшный опыт войны и послевоенных лишений, а дети вырастали уже в благополучное время. Автору этих строк случилось преподавать в университете именно этому поколению немцев, и, конечно же, понимания между нами быть не могло. Мы были почти одного возраста, но мы не понимали друг друга. Для голодного ясно, что счастье в сытости. Но в чём может видеться счастье вечно сытым? В то странное время счастье им виделось… в коммунизме. Но идеалом коммунизма было изобилие! В таком виде юные идеалисты принять коммунизм не могли.

За пределами этого движения также росло понимание того, что изобилие – это ещё не всё, что это, пожалуй, одна из форм зла. «Мы живём слишком хорошо!» Всё больше немцев воспринимали свою слишком хорошую жизнь как физически и морально (по отношению к другим народам) нездоровую. На окраинах городов громоздились свалки из добротной мебели, велосипедов, ещё работающих холодильников и телевизоров. Продукты не потреблялись в том количестве, в каком покупались, остатки выбрасывались. От постоянной сытости и переедания возникали новые болезни, типичные для благополучных обществ. Это был результат жизни по коммунистическому принципу «каждому по потребностям». Но это ещё не был коммунизм: в магазинах было всё, и всё было дёшево, но не бесплатно. То есть всё-таки было ещё не так хорошо, как будет при коммунизме. В эту парадоксальную эпоху не могли не возникнуть парадоксальные идеи и общественные движения. И самым парадоксальным было движение левой молодёжи. Цели движения были близки тем, которые выдвигались основоположниками марксизма. Но, конечно, не провозглашалось в качестве конечной цели построение общества материального изобилия.

Немцы не то чтобы демонстрировали членам делегаций из СССР своё изобилие; те просто не могли его не видеть. Они приезжали, наслышавшись о нём, с тайной надеждой приобщиться к чуду изобилия хоть на миг. Немцы не выставляли изобилие своих магазинов напоказ, но и не скрывали. Они не придавали ему значения. Для них оно давно стало чем-то привычным и незамечаемым. Им не приходило в голову, что изобилие – это идеологическое, ключевое понятие для гостей, а вид немецкого изобилия вызывает у них завистливые чувства и напряжённую работу мысли: мы строим коммунизм, общество материального изобилия, а оно, оказывается, уже построено в капиталистических странах? В один миг рушились привитые воспитанием и пропагандой стереотипы. Гости приезжали с убеждением в преимуществах своей общественной системы, в чём их убедили философы, а уезжали подавленные мыслью, что философы их обманули. Одного визита в магазин оказывалось достаточно, чтобы рухнули прежние системы понятий и начался процесс выработки нового мировоззрения. Замечателен этот аргумент изобилием был тем, что он опровергал мировоззрение, складывавшееся годами и десятилетиями, моментально. Такое же происходило в 1945-м с солдатами-победителями, ступившими впервые на немецкую землю: видя повсюду остатки богатой жизни, они прозревали мгновенно.

Возникновение нового типа человека, описанного А. Зиновьевым как гомо советикус, без усилий философов не состоялось бы. Большая часть философов в СССР сами принадлежали к этому типу. Они были представителями особой разновидности философов – гомо советикус философикус. С одной дамой, близкой к этим кругам, в Германии случился непредвиденный казус. Во время посещения магазина она, оказавшись перед горами продуктов, от непривычного для неё вида растерялась и стала горячо убеждать переводчика: «У нас тоже так». Переводчик не понимал, что она хочет сказать. Это было, как если бы она твердила: «У нас тоже два глаза и два уха» или «У нас тоже две руки и две ноги». Он не мог знать, что дама таким образом боролась с нахлынувшими на неё чувствами. Она заняла агрессивно-оборонительную позицию, хотя на неё никто не нападал. Поравнявшись с горами апельсинов разных цветов и сортов, она сказала загадочную для немецкого слуха фразу: «У нас тоже есть апельсины». Оторвать взор от гор апельсинов, да ещё разных цветов и сортов, для советского человека было трудно. «У нас…» – начала она было, но, не договорив фразы, бухнулась в обморок. Допускаю, что она хотела сказать: «У нас тоже апельсины разных цветов и сортов».

Я не знал, верить ли этому рассказу, но позже я узнал, что подобные случаи имели место и в Америке. К самому отвратительному типу туристов из СССР принадлежали партработники и философы, профессионально связанные с агитпропом. К тому времени вконец изолгавшаяся «научная идеология» переживала очередную метаморфозу: для укрепления веры в утопию была придумана новая дисциплина – научный коммунизм. Ложь имеет такое свой ство: когда она становится особенно нагла и абсурдна, над лжецом уже не хочется смеяться; его хочется повесить. Такое желание одолевало тогда многих из нас, студентов Саратовского университета, вынужденно-слушателей нового «учебного курса». Преподавательница, впрочем, была приятная, немного жалкая женщина. Она чувствовала враждебность аудитории, и было видно, что она испытывает чувство вины. Это как-то оправдывало её в наших глазах, – а ещё то, что она даже не особенно скрывала, что сама не понимает, что она преподаёт. Дело доходило до теоретических диспутов на тему, почему в магазинах нет колбасы.

Уровень преподавания «научного коммунизма» и не мог быть высок, эта дисциплина была придумана по заказу сверху тогдашними чиновниками от философии. Стал выходить журнал «Научный коммунизм». Возглавлять его было доверено декану философского факультета МГУ, гиганту мысли А. Косичеву. Он же был одним из разработчиков новой «научной дисциплины». Критик официальных точек зрения Дмитрий Галковский, не любящий выражаться политкорректно, в одной из своих статей назвал его паханом. В частной переписке с одним уважаемым автором пишущий эти строки выразил недоумение по этому поводу: «Какой же «пахан» этот человечек, который даже мемуары не сумел написать! Его «Философия, время, люди» – это перечень имён без единой живой мысли!» Косичев возглавлял философский факультет главного университета страны десять лет, и ещё десять лет он был заместителем декана. То есть марксистскому учению в двадцатом веке выпала в высшей степени незавидная судьба: продолжателями дела Карла Маркса и Фридриха Энгельса стали А. Косичев сотоварищи.