Читать книгу "«Корабль дураков», или Беседы с корифеями философии"

Совершенно омерзительное зрелище представляли собой отечественные марксисты на переломе эпох, в начале девяностых кинувшиеся менять свои «убеждения», чтобы приспособить их к новым реалиям. Этот феномен заслуживает обстоятельного социологического исследования. Тут слово должно быть предоставлено, конечно же, непосредственным участникам процесса. Но они молчат. Родившаяся под пером Маркса утопическая картинка, пройдя извилистыми путями через головы советских «теоретиков марксизма», закончила своё существование в качестве официальной догмы под пером… Косичева и компании.

Интересно было наблюдать поведение туристов означенной категории. Перед лицом очевидных свидетельств материального изобилия на Западе, о котором они имели до того лишь смутное представление, они, словно сговорившись, твердили «у нас это тоже есть». Одна знакомая во Франции, переводчица по профессии, рассказала: в группе приехавших из СССР для закупки оборудования инженеров один был особенно нагл. Он принимал оборудование, неизменно твердя: «У нас это тоже есть». Она взорвалась: «А чего же вы тогда сюда приезжаете и сметаете всё подряд, даже гвозди?»

В семидесятые-восьмидесятые годы экономическое крушение социализма уже явственно обозначилось; предотвратить его было невозможно. СССР стремительно превращался в паразита, присосавшегося к телу капиталистической экономики и питавшегося её соками. Но капиталистическим странам был выгоден социализм в СССР. Никому не хочется иметь экономического конкурента, а СССР с его социалистической экономикой не был и не мог быть экономическим конкурентом. Социалистические страны всё больше превращались в гигантский рынок сбыта, в колонии нового типа, готовые поглотить всё, что для них производилось западными экономиками. Лишь очевидная агрессивность коммунизма и открыто заявляемые экспансионистские цели внушали беспокойство и вынуждали Запад бороться с ним.

В заключение два слова о визите А. Косыгина в ФРГ, состоявшемся где-то в конце семидесятых. Этот партчиновник высшего ранга с неизменно кислым выражением лица (во время его визита в Англию толпа, выстроившаяся по маршруту его следования, скандировала: «У-лыбнись! У-лыб-нись!») допустил оплошность в интервью, которая немало повеселила немецких телезрителей. У всех перед глазами был пример социалистической Германии, символом экономических возможностей которой стал «Трабант» – смешного вида автомобиль с двухтактным двигателем, похожий на «Москвич». Символом экономических возможностей капиталистической ФРГ был «Мерседес». Неулыбающийся Косыгин заявил в интервью: «Наша цель – общество всеобщего материального изобилия, и мы её достигнем». «Реакционный» тележурналист Герхард Лёвенталь посвятил тогда этому высказыванию Косыгина целую передачу. Это было глумление над левыми и идеалом «всеобщего изобилия». Левое студенчество было шокировано. С этого и подобных моментов начиналось разочарование левых в коммунизме и поиски новых путей, приведшие их крайнее крыло к терроризму, – это было самое необъяснимое и самое неожиданное явление в жизни послевоенной Германии. Русский терроризм последней трети девятнадцатого века пережил второе рождение в Германии последней трети двадцатого века, отразившись здесь почти зеркально.

Беседа седьмая. Аргументы II

I

Марбург. Красные флаги и семантика. Была забастовка в университете. Это выглядело так: перед входом – несколько человек с красными повязками на рукавах. Аудитории пусты. Штрейкбрехеров не было. Бастовал и я, то есть сидел с банкой пива в руке в компании студентов, с которыми должен был бы находиться в аудитории. Они достали где-то магнитофон, звук был оглушающий. Крутили ту же ленту – революционные песни. Помню два слова, повторяющиеся ритмично: «Rotfront» и «Revolution». Слова, но особенно мелодии, были прекрасны. Наслушавшись этих песен, невозможно было не проникнуться их духом и не стать революционером тут же, на месте, сразу. Это был аргумент революционной песней. Я чувствовал, как и в меня проникает горячая волна революционного энтузиазма и заполняет всё моё существо изнутри. И если я не схватил тогда красный флаг и не замаршировал с теми, кто уже маршировал, то только потому, что очень свежи были воспоминания об СССР. Мировоззрение – то, которое уже сложилось, – не впускало в сознание то, которое просилось снаружи.

От нечего делать я принялся спорить с одной из студенток, выделявшейся среди других своим крайним фанатизмом даже в то время. Ей было девятнадцать. Она была из тех, кто, не задумываясь, отдал бы жизнь за идею. Как человек – и как представительница своего пола – она была мне симпатична. Я уже давно искал возможности её переубедить, и вот – возможность представилась. Но момент был выбран самый неподходящий! Под громыхание революционных маршей я убеждал пламенную революционерку и коммунистку в том, что революция и коммунизм – зло. Она убеждала меня в обратном. Слова без какого-либо логического порядка срывались с её губ. Они образовывали вокруг неё невидимую стену, от которой отскакивали мои слова. Она убеждала меня не только в том, что марксизм прекрасен, но и в том, что прекрасен общественный строй в СССР – тот самый, который я знал, а она нет. Это не мешало ей пламенно любить его. «Но ведь в СССР то-то и то-то», – говорил я. «Зато там социализм!» – возражала она. «И там то-то и то-то». – «Зато там социализм!» – «И ещё там то-то и то-то». – «Зато там социализм!»

Я изучал Канта и кантианство, но меня тянуло к философии языка, к словам: каждое слово заключает в себе глубокую тайну. Язык состоит из таких тайн, а они из звуков и букв. Я перевёл разговор из плоскости политической в плоскость языковую: «Давай поговорим не о социализме, а о слове «социализм»». Она согласилась. «Представь себе: есть мерзкое животное – кусающееся, царапающееся, колющееся и вдобавок вонючее. Пусть у него будут только эти четыре признака. Мы можем назвать его по одному из этих признаков «кусачкой», «царапкой», «колючкой» или «вонючкой», а можем дать ему особое имя. Пусть это будет имя «социализм». Но те четыре признака присущи животному реально, а о социализме нельзя сказать, что он есть что-то реальное. Это лишь звук, лишь имя, относящееся к четырём реальным признакам. Я хочу вызвать у тебя неприязнь к этому животному и говорю: «Оно кусается!» Ты отвечаешь: «Зато его зовут „социализм“». Я говорю: «Оно царапается». Ты возражаешь: «Зато его зовут „социализм“». Я говорю: «И оно колется и воняет». Ты опять оправдываешь это существо тем, что его зовут «социализм». Я перечислил все признаки этого животного, других у него нет. Ты не говоришь: «Эти признаки хороши». Ты говоришь: «Зато у этого животного такое-то имя». Тогда так и скажи: «Реальное животное отвратительно, но его имя мне нравится». Разделяй имя и вещь. Реальному социализму в СССР присущи реальные признаки. Ни один из них – допустим это – тебе не нравится. Всё же ты в восторге от социализма. Но ведь социализм ничто без своих признаков! Они и есть в своей совокупности социализм, и никакого другого социализма в СССР нет».

Всё, подумал я. Уложил её на лопатки. Но уже в следующий миг сам был уложен на лопатки. Её аргумент был великолепен. «Пусть в СССР социализм не самый лучший. Пусть он даже самый плохой. Всё же он лучше капитализма, потому что самый плохой социализм лучше самого хорошего капитализма». – «Но в СССР то-то и то-то». – «Это ты уже говорил». – «И то-то и то-то». – «И это ты говорил. Из того, что в СССР то-то и то-то, следует – допустим это, – что социализм в СССР очень плохой. Но самый плохой социализм лучше самого хорошего капитализма. Всё. Ты меня не убедил».

II

Её аргумент не был придуман ею. Он имел широкое хождение среди левой молодёжи, как я позже смог убедиться. Чтобы долго не спорить, пользовались им. Дискуссия завершалась ещё до того, как она начиналась. Со словом «социализм» изначально связывалась положительная коннотация, а то, что любят, не осуждают. И на солнце есть пятна, возразят вам в ответ на критику предмета любви. Разве заслуживает солнце осуждения только на том основании, что на нём есть пятна? Пятна на ярком лике солнца – это нехорошо. Но само-то солнце – это прекрасно! Спорящий с вами помещает пятна на одну чашу весов, а солнце на другую. Так мои юные оппоненты поступали всегда: социализм как нечто безусловно хорошее помещался на одну чашу весов, а его пороки – на другую. Результат такой операции не мог быть иным, чем он был. Этот приём априори обеспечивал видимость победы. То, что на одну чашу весов клалось нечто реальное, а на другую звук, имя, мало кого смущало. Со звуком связывалось положительное значение и чувства веры, надежды и любви. Этими чувствами – или одним большим чувством веры-надежды-любви – и были они одержимы, революционеры шестидесятых. Чувство убедительнее логических аргументов; разум способен противопоставить этому всеобъемлющему аргументу лишь разрозненные аргументы, они мелки перед ним. Они противостоят тому, что не может быть ими поколеблено, как дом не может быть поколеблен швыряемыми в него камнями.

Не реальный социализм, положенный на одну чашу весов, перевешивал свои реальные недостатки, положенные на другую, а убеждение, что социализм – это благо, перевешивало реальные недостатки социализма. Оно бы перевесило их и в том случае, если бы ничего, кроме недостатков, у социализма не было. Страстные защитники социализма все вращались в тех же кругах, дискуссии в этих кругах служили не оспариванию, но поддержанию и укреплению их убеждений. Я не встречал среди них способных подвергнуть объективному анализу понятие «социализм». Впрочем, результат такого анализа уже был бы сформирован в их сознании наперёд, он невидимо присутствовал бы при анализе и определял бы его исход. Придайте имени политической концепции, которую вы разделяете, положительную коннотацию, и вашему мировоззрению не будет угрожать опасность быть опровергнутым. Положительная коннотация обволакивает волшебной аурой понятие; в этой ауре растворяются без следа отрицательные моменты и черты реального явления. Лучшие аргументы падают в неё, как камешки в океан – без последствий, без результата.

Семантика слова может заставить поверить в то, что социализм – добро, даже если нет никаких других оснований для этого. Если что-то лучшее, то каково бы оно ни было на самом деле, оно всё равно лучше другого. Ещё одна замечательная сторона разбираемого аргумента состояла в том, что он позволял даже умственно самым недалёким иметь надёжное мировоззрение. Всё мировоззрение состояло из предложения: «Самый плохой социализм лучше самого хорошего капитализма». В него верили. Эта вера была источником вечно приподнятого состояния духа, в котором пребывали тогда левые. Рациональные аргументы были бессильны опрокинуть эту веру, основанную на семантике слов и горячем биении сердец. Написать на своём знамени эти слова значило победить уже до победы.

Противопоставить семантике этого предложения иную несложно: самый хороший социализм хуже капитализма последней трети двадцатого века, показавшего, что процветание целых стран и народов возможно. Это не результат игры словами, это предложение не придумано. Но этот аргумент не имел шансов стать популярным. Дул встречный ветер. В воздухе витала потребность веры в социализм. Такой аргумент диссонировал бы с историческим моментом. Глубокие истины Константина Леонтьева в своё время не были приняты в России, большинство предпочло им модные истины марксизма. Когда царит сознание вины, как это было в случае народников, цели движения предопределены. Леонтьев предлагал нечто гораздо более глубокое: осознание бессмысленности всякого конечного общественного идеала. Это философия высшего порядка, но привлекала она немногих. Она не состыковывалась с доминирующим общим чувством и, превосходя по глубине и народничество, и марксизм, не могла соревноваться с ними в популярности. Философия К. Леонтьева была философией для избранных, к каковым он и сам причислял себя. Непонятны поэтому его жалобы на непризнание её большинством. Философия для избранных не имеет шанса на признание большинством, это должно было быть ясно её основоположнику уже из смысла этого выражения.

III

Самым удачным аргументом в пользу социализма был один, всегда тот же самый, – на него было трудно возражать. Среди моих оппонентов встречались молодые люди обоих полов, замечательные своей искренностью и убеждённостью. С ними было подчас приятнее общаться, чем с моими единомышленниками. Последние принадлежали к правому, консервативному крылу студенчества. Если левые знали марксизм плохо, то правые не знали его вовсе. У них было своё любимое выражение, которое они противопоставляли любимому выражению левых: «Если тебе двадцать, и ты не за социализм, у тебя нет сердца. Если тебе тридцать, и ты за социализм, у тебя нет ума». Незнание марксизма не мешало правым быть убеждёнными противниками марксизма, как слабое и поверхностное знание марксизма не мешало левым быть его убеждёнными сторонниками. Отсюда напрашивался вывод: к чему изучать марксизм, если можно быть его горячим последователем, не зная его?

Несогласие с марксизмом предполагает определённый интеллектуальный уровень; согласие с ним высокого уровня интеллекта не требует. Это поистине широкое и демократическое учение, способное стать привлекательным для большинства. Сила марксизма не в том, что это учение «верное», как называл его Ленин, а в том, что в это учение способно – в определённой исторической ситуации – поверить большинство.

Э. Кольман, идеолог и пропагандист марксизма, описал свою стычку с Бела Куном по поводу необходимости теоретических знаний. Последний прославился как палач Крыма, а больше ничем в историю не вошёл, кроме разве того, что он был венгр и, следовательно, палачествовал во имя мировой революции в чужой стране. Бела Кун в недопустимом тоне предложил Э. Кольману для повышения политической грамотности читать Ленина. Э. Кольман признал, что с этим у него, видного работника агитпропа, дела обстоят неважно. И оправдался тем, что и у других ведущих коммунистов они обстоят не лучше:

Помню, как Бела Кун спросил меня, что я читал из сочинений Ленина, и каким-то особым голосом, немного важничая, дал мне понять, как необходимо ознакомиться с ними. В то время я знал мало о ленинских сочинениях… Однако я должен сказать, что большинство членов московской партийной организации… не могли бы похвастаться большим[33]33
  Кольман Э. Я. Мы не должны были так жить. New York: Chalidze Publications, 1982. Раздел 110.


[Закрыть].

Аргумент в пользу социализма, на который было нелегко возразить, выглядел так: «Социализм в СССР – не социализм. Ты критикуешь то, что получилось вместо социализма. Что получилось нечто негодное, ясно и мне. Но это не социализм». А если я называл другую социалистическую страну – примеров неудавшегося социализма было достаточно (но не было ни одного примера удавшегося социализма!) – ответ был тот же: это не социализм, потому что социализм по определению не может быть плохим. Дефиниция противопоставлялась реальному явлению. Между тем и другим, дефиницией и реальным явлением, различие в самом деле было огромно, так что юные идеалисты логически были правы, отказываясь считать тогдашний реальный социализм социализмом. Они жили с дефиницией в голове, слепо веря в неё и не желая подвергать анализу. Объекта любви реально не существовало. Всё левое студенчество, всё левое движение тогдашних знаменитых лет шло за словом, за звуком; все возомнившие себя революционерами были влюблены в коннотацию слова, которая была ими же и придумана. У них был выбор: разочароваться в реальном социализме – либо заявить, что это не социализм. Но разочарование давалось дорогой ценой, тогда как семантический аргумент был прост и понятен. Я называю этот аргумент семантическим, потому что он восходит не к предмету, а к значению имени.

Первым среди философов, кто удачно воспользовался семантическим аргументом, был Платон. Сам он едва ли осознавал, что сделал великое открытие. Тем же, чем для социалиста является его идеал, для Платона было представление о правлении философов. Когда в одном случае у власти, наконец, оказался философ – Периандр, успешно употребивший свою мудрость себе на пользу, а другим во вред, Платон ответил насмехавшимся над ним: «Периандр не философ, иначе бы он не повёл себя так».

Беседа восьмая[34]34
  Текст был впервые опубликован в философско-культурологическом альманахе «Парадигма». Санкт-Петербург. Вып. 20, 2012.


[Закрыть]. Аргументы III

Невысказанное, или Панегирик социализму. Этот немец, лет двадцати пяти, студент, был марксист настоящий, в отличие от большинства марксистов, с которыми мне случалось сталкиваться. Марксизм он не знал так хорошо, как некоторые из них. Но он его чувствовал. Такое возможно только в некоммунистической стране, каковой и была Западная Германия. Когда вокруг, как это было в СССР, все марксисты, да ещё по обязанности, разобрать, кто настоящий, сложно. В Западной Германии на переломе шестидесятых-семидесятых марксистов по обязанности не было. Для значительной части студенчества не быть марксистом было немыслимо, как когда-то в России было немыслимо не быть народником. И вот один из таких марксистов, прослышав, что есть в Марбурге некий выходец из СССР, известный своим отрицательным отношением к коммунизму, захотел со мной познакомиться. Он пришёл в сопровождении своей подруги. Это была его ошибка, как он понял очень скоро, буквально минут через пять. Потому что уже через пять минут он был разбит наголову. Не мной, нет! Я лишь задал ему четыре вопроса, после чего он понял, что дискутировать нам не о чем, потому что мы уже всё выяснили. «Ты согласен с тем, что у человека, в отличие от животного, есть два вида потребностей – материальные и духовные?» Он согласился. «А с тем, что для человека счастье заключается в удовлетворении обоих видов потребностей?» Он согласился и с этим. «А где, – спросил я, – материальные потребности удовлетворяются более полно: в Западной Германии или в СССР?» Сказать, что в СССР, он не посмел. «А где более полно удовлетворяются духовные потребности: в Западной Германии или в СССР?» Сказать, что в СССР, он опять не посмел: слишком хорошо было известно, как преследуется в СССР малейшее инакомыслие.

Он не ожидал, что мы так быстро придём к согласию в таком важном вопросе: при каком общественном строе человек более счастлив. Но после того как он вынужден был согласиться с тем, что более счастливы в настоящий момент люди не в социалистических странах, убеждать меня в преимуществах социализма было бы абсурдом. И он ретировался, забрав с собой и свою несколько ошарашенную столь быстрым исходом дискуссии подружку, конечно же, тоже марксистку.

Признаюсь: я схитрил. Следовало бы дать ему прийти в себя, после чего продолжить разговор. После ухода моего оппонента я поставил себя в его положение – имелась ли у него возможность победить в нашем споре? Такая возможность имелась, но не у него лично, потому что он не знал реального положения дел в СССР. А если бы знал, он бы без труда смог найти аргументы в пользу тезиса, что человек там, где у власти коммунисты, априори счастливее, чем там, где у власти капитал.

Я встречал в Германии немало выходцев из СССР, недовольных капитализмом. Жизнь в СССР они вспоминали с непритворной ностальгией. Это была ностальгия по неурядицам и несуразностям советской жизни, по её смешным сторонам, по анекдотам, по надоевшим всем престарелым вождям, над которыми издевались почти открыто. По дворовым развлечениям, по живому и естественному, а не регламентированному и формальному общению с соседями. Понятие «дворовая культура» мало что говорит западному человеку, но много говорит русскому, который, оказавшись на Западе, внезапно осознавал, что в его новом положении он лишён чего-то очень ценного. «Забивать козла», сыграть в «дурака» – не дома, в четырёх стенах, а прямо во дворе, под деревом, при вынесенной (вечером) на улицу лампе – всё это обыденные, привычные черты дворовой жизни русских провинциальных городов. Переехавшим в Германию не хватало привычного уклада жизни, беспорядочного и хаотического, но тем и привлекательного и отличавшегося в лучшую сторону от упорядоченного немецкого уклада жизни, которому не хватало этого важного элемента – неожиданности и непредсказуемости. Оказавшись в Германии, русские немцы скучали даже по соседям, у которых привыкли занимать деньги до получки (что и те делали в свою очередь), и даже по очередям, стояния в которых удавалось порой избегать, работая активно локтями или заходя с чёрного хода. В Германии «забивать козла» было не с кем – в домино здесь почти не играют. Анекдотов в Германии мало, и они неинтересны. В России мои собеседники соприкасались с вызовами жизни каждодневно и были счастливы, преодолевая их. Достал человек килограмм колбасы – счастлив. Достал ведро цемента окольными путями – украл, выменял на ответную услугу – счастлив. Доставать было нелегко, доставание превратилось в один из главных источников перманентного счастья при социализме, в неиссякаемый источник.

В Германии невозможно было достать, но всегда возможно было купить. Деньги были. Тут-то и выяснялось, что не в одних деньгах счастье. В Германии было всё, кроме дефицита. И к этому выходцам из СССР было трудно привыкнуть. Жизнь без дефицита пуста для того, кто привык к жизни с дефицитом. Каждый миг твоей жизни ты был занят планированием следующих практических шагов. Проблем хватало, и было, над чем ломать голову и что планировать. Кто бы мог подумать, живя в СССР и проклиная вечную неустроенность советской жизни, что эта неустроенность и составляет одно из главных достижений социализма? Проблемы должны быть разрешимы, но решение не должно быть слишком лёгким. Социалистическое государство не помогало решать проблемы, оно их порождало. Со стороны это выглядело так: государство словно существовало для того, чтобы создавать народу проблемы, а народ существовал для того, чтобы их решать, используя незаконные методы, потому что других не было. Вся энергия духа и разума советского человека была направлена на отыскание и изобретательство таких методов. В тех сферах, где государство было полезно, его ценили. Там, где оно мешало, с его тупой и слепой мощью боролись, противопоставляя ей особый род хитрости и изобретательности – хитрость и изобретательность человека социалистического общества. То и другое вырабатывалось со временем у каждого. Так жизнь всегда была исполнена смысла – пусть не высокого; но ведь и на благополучном Западе жизнь не исполнена высокого смысла. Скорее она течёт слишком упорядоченно и однообразно, и какой-либо особый смысл в ней вообще не просматривается. Ты функционируешь – безотказно, как швейцарские часы. Хотя швейцарские часы хороши на руке, перспектива уподобиться в жизни швейцарским часам выходцев из СССР не прельщала. В СССР они ругали порядки и образ жизни в СССР, в Германии они ругали порядки и образ жизни и в СССР, и в Германии, признавая, что порядки в СССР несопоставимо хуже. Но все благодаря этому жили сплочённее и были счастливы своей сплочённостью и вытекающими из неё особыми отношениями между людьми, каких не может быть в абсолютно благополучном обществе. Совместно боролись с дефицитом, совместно надували государство, где это было возможно. Так называемая соборность, будто бы искони заложенная в русском характере, была, бесспорно, основополагающей чертой характера советского человека. Мало того, что она под термином «коллективизм» насаждалась по идеологическим причинам, она формировалась и сама по себе по причинам иного свойства: при социалистическом строе без взаимопомощи и взаимоподдержки выжить было невозможно.

Зло в Германии какое-то бесцветное, как и немецкое счастье. Немецкое счастье – это счастье обладания, которому не предшествует и не сопутствует борьба за обладание. Обладание не вызывает радости, оно даётся слишком легко. Ты получаешь то, что тебе положено по закону. Никто не может отнять у тебя того, что тебе положено по закону. И это ужасно! Нечего завоёвывать и отстаивать. На твоей стороне закон, это он, а не начальник – умный или глупый – решает, распределяет, вселяет и выселяет, возносит тебя высоко или опускает низко. В Германии царит узаконенная необходимость. Жизнь с её основными событиями можно рассчитать наперёд. Так немцы и делают. Садятся с карандашом в руке и рассчитывают свою жизнь. Они знают, когда и сколько они будут зарабатывать, когда и что купят, какая у них будет пенсия через сорок лет. Неизвестно им только, когда они умрут.

Привычка бегать с авоськой и умение доставать, с которыми в Германию приезжали переселенцы, были для них на новом месте обременительны. Приобретённые в жёсткой борьбе за существование навыки не к чему было приложить. Сфера интересов и возможностей резко сужается при таких условиях. Если в СССР главным чувством, невидимо присутствующим при всех действиях, была надежда, а при достижении цели радость, то в жизни немцев главное чувство – чувство порядка и обязанности. Счастье в благополучной Германии подобно счастью кур-несушек, посаженных в клетки, где каждой отмерено одинаковое количество кубических сантиметров пространства. У этих кур есть всё. Даже свобода – в меру ограничивающей возможность передвижения конструкции клетки. Такая же свобода у льва в зоопарке; но какой лев не предпочёл бы сытой свободе существования в зоопарке ту не всегда сытую свободу, из которой его насильственно вырвали! Как-то группа молодых немцев, насмотревшись на безрадостное существование кур-несушек на куриной ферме, решила устроить им побег. Куры пришли в неистовое возбуждение, но не разбежались: у них атрофировалась способность к передвижению и ориентации.

Переселившись в Германию из социалистической страны, очень скоро начинаешь понимать, что счастье не в обладании, но на переходе от необладания к обладанию. Первое должно восприниматься как страдание или хотя бы как неудобство. Это ощущение будит активность и задаёт цель. Цель очевидна: положить конец неприятному для тебя состоянию. Победив страдание, человек уничтожил бы возможность счастья в той его форме, в которой оно переживается наиболее интенсивно. Счастлив не сытый, но утоляющий голод. Он счастлив в тем большей степени, чем больше он голоден. То есть счастлив голодный. Общественный строй, который не в состоянии обеспечить человека необходимым, объективно создаёт более фундаментальные предпосылки для счастья граждан, чем тот строй, который обеспечивает их всем необходимым. Все живут для счастья, но никто не желает платить положенную цену за него. При социализме невозможно было не платить её; счастье покупалось дорогой ценой. Счастье состоит не в принесении жертвы, но без принесения жертвы оно невозможно. Человек всегда поставлен перед трудным для него выбором между счастьем, ради которого необходимо принести жертву, и невозможностью быть счастливым. Большинству легче отказаться от момента счастья, чем согласиться на жертву ради этого момента. Для счастья достаточно стакана воды. Нужно лишь удержаться от того, чтобы выпить её в тот момент, когда хочется пить, и дождаться того момента, когда невыносимо хочется пить. Но, располагая такой возможностью быть счастливым каждый день, пользуется ли ею кто-то? Подлинное счастье добровольно не достижимо.

При попустительстве государства СССР был страной широких, не ограниченных законом свобод (при полном отсутствии свобод политических). Имя таким свободам произвол. Произвол и есть подлинная свобода. Сильные могли позволить себе непозволительно много, но немало могли себе позволить и слабые. Русский человек не ценит законность и не любит подчиняться закону; европеец не может вообразить себе свою жизнь без подчинения закону. В СССР не соблюдать закон возможно было всегда, если при этом не ущемлялись интересы сильных. Немцы видят в законе гарантию своей свободы, русские видят в законе ярмо. Закон не был подменён в СССР беззаконием, просто действовали другие законы – закон дружбы, закон связей, закон коррупции – законы жизни, одним словом. Подчинение закону в Германии может быть более тягостным, чем подчинение произволу сильных в России. Закон не оставляет иного выхода, кроме законного; а чем обернётся произвол сильных, знать наперёд невозможно. Ощущение неизвестности и надежды остаются до последнего момента. Никогда не знаешь, что судьба уготовит тебе в следующий миг. Немец знает, поэтому он спокоен, а русский полон беспокойства и… окрылён надеждой. Сильный не только враг тебе, он оставляет и тебе пространство для произвола. Оно-то и есть пространство твоей свободы. В пределах этого пространства ты сильный. Уже древними было замечено, что закон и законность противопоказаны природе человека (Антифонт, Гиппий, Фразимах). Закон лишает надежды, давая взамен уверенность – ценность несопоставимо меньшую. В Новейшее время много о тяготении русской натуры к вольнице и нелюбви к закону писал Бердяев. В настоящий момент закон опять в центре общественного внимания: идёт борьба за закон и законность. Но это с одной стороны; а с другой, как и прежде, идёт борьба против закона. За закон борются, потому что без него нельзя. А против него борются, потому что он мешает жить по законам жизни.

Поиск путей будущего России ведётся активно. Впечатление такое, что «западничество» перевешивает, а голос «славянофилов» не слишком слышен, если не считать экстремального крыла, националистов. Но встать на западный путь развития с опозданием в целый век непросто, не говоря уже о том, что неизбежно окажешься замыкающим на этом пути. Это было бы терпимо, если бы не было бессмысленно. В конце развития по западному образцу Россия окажется в том же тупике, в котором пребывает Запад, – в тупике безысходного, бессмысленного потребительства. Путь, лежащий перед западными демократическими государствами, однонаправлен. Накоплены огромные материальные ценности, но при этом нанесён ущерб ценностям духовным. Все боятся утратить привычное благополучие, осознавая одновременно, что такая жизнь временна и ненормальна. Капитал, финансовые возможности западных экономик велики; их будущее развитие предопределено непреложными законами экономики, то есть оно будет преимущественно экономическим. В том, что это развитие будет чуждо высоким запросам духа, можно не сомневаться: высокие запросы не согласуются с законами свободного предпринимательства. Дух неконкурентоспособен, когда ему противостоит экономический интерес. Отсюда его трансформация, снижение некогда высокой духовности до уровня поп-культуры. Последняя приносит дивиденды, поэтому она живуча. Поразительно, как легко произошёл процесс подмены культуры классической, пусть ограничиваемой идеологией, культурой массовой в России.