Читать книгу "Аукцион"

Он еще в школе был добрее остальных. Но, как и все добряки, которых угораздило родиться в Кварталах, Влад изо всех сил это скрывал. Быть добрым в Кварталах неудобно, приходилось подстраиваться. Влад не лез в драки, но, если напрашивались, – бил от души. Они с Адрианом всегда ходили вместе: один – ужасно громкий и раскаленный, другой – спокойный и скучный. Если бы не Влад, Адриан наверняка успел бы забить Варлама до смерти.

Раз в неделю в школу привозили настоящее молоко, эту традицию соблюдали почти все Короли, потому что в школу и дети Свиты ходили. Варлам хватал свой пакетик и мчался в здание, забивался под лестницу на второй этаж. Как-то он несся так быстро, что на входе влетел во Влада, впечатался прямо ему в грудь. Пакетик лопнул, и молоко, такое же белое, как и кожа Влада, залило всю одежду. Влад тогда поморщился, зыркнул злобно, молча воткнул свой пакетик с молоком Варламу в руки и ушел. Варлам запомнил тот случай, и хотя с тех пор Влад еще не раз проехался по физиономии Варлама, все равно он остался добряком.

Варлам снова закончил работать последним. Он хотел провести в лаборатории ночь, но пришла Рада со своими записочками от Н.Ч.

иди домой.

Пришлось убраться. Ночь стояла прохладная, и Варлам передернул плечами, поглубже зарываясь в пиджак. Он надевал салатовый перед Аукционом. За Варламом давно никто не гонялся, но он всегда сначала мысленно прощупывал свой путь. Идти недалеко: вдоль набережной, свернуть налево через сквер, до стеклянной свечки. Водителя на днях Варлам послал к черту, и тот действительно убрался, пришлось ходить пешком. Варлам не помнил, когда в последний раз заправлял кровать или мыл посуду. В бутерброде, который он бросил на кухне, наверняка зародилась новая жизнь. На время подготовки к Аукциону Н. Ч. не присылал к Варламу домработницу, чтобы по его окончании оценить масштаб катастрофы. Возможно, они с Радой делали ставки.

Варлам досчитал до десяти, потом в обратном порядке и уже спустился вниз на две ступени, когда увидел Влада. Влад шел, воровато озираясь по сторонам, сильно натянув капюшон и по привычке огибая пятна света от фонарных столбов. Влад старался держаться в тени, но даже так он казался неприлично светлым. Варлам засмеялся.

Когда-то он каждый день крался по школьному двору, чтобы не нарваться на Адриана раньше времени. Каждый день. Сейчас Варлам впервые был по-настоящему на своей территории.

– Все-таки добряк, – пробубнил он себе под нос.

Варлам неторопливо спускался по лестнице (он вдруг распрямился и будто стал выше на несколько сантиметров, как всегда, когда чувствовал, что план удался), Влад ждал внизу.

– Долго разбирался с пропуском, – сказал Влад, не поднимая головы.

– Донорам ведь оформляют срочный?

Это правда. Стоило подать заявление на добровольную передачу души, как пропуск выписывался моментально. На особых условиях, ясное дело, но тем не менее.

– Ты думал, мне дадут сделать донорский пропуск? На ринге сразу бы Данте заложили.

– Держать он тебя будет, что ли? – Варлам осекся почти сразу. Кто знает этих квартальных: привязали бы, заперли, что хуже всего – донесли Королю, а тогда ничего не сработает. Нет, по-другому и правда никак. Варлам махнул рукой. – Поздно. Переночуешь у меня.

Прохожих почти не было. Только дежурный отряд ударников прошел мимо.

– Ждем трансляции! Ух, скоро начнется! – выкрикнул один из них, обернувшись.

Ударники (в темно-синих костюмах, с пластинами, которые подобно чешуе броненосца плотно прилегали к груди, спине, ляжкам, взбирались по хребту на затылок и закрывали маской часть лица и шею) обожали торги, и все знали Варлама в лицо. Влад ощутимо скукожился, и Варлам придержал его за локоть, чтобы не ломанулся куда не надо. Под ногами не чавкали окурки и харчки, машины шумели едва слышно, тарахтение байков не рвало уши, а самое главное – никакого топота маленьких крысиных лапок в стенах домов, никаких попискиваний по углам. На ночь большая часть горожан уезжала из центра, и Город ненадолго стихал.

– Не бывал в Городе?

– Это было давно. – Влад хмыкнул. – Зато ты вписался.

Повисла пауза, которую нарушали лишь их негромкие шаги. Варлам завернул к одной из высоток. Он не любил приходить домой, потому что в этом же здании жили Тобольские. Каждый раз, проходя мимо личного лифта Тобольских с голограммой их (еще полного) семейства, Варлам вспоминал, как тот промах чуть не свел его с ума. Столько работы – и впустую, образцовая донорская душа – на помойку.

– Почти-почти, – пробормотал Варлам себе под нос.

Они стояли в просторной парадной, и Влад водил мыском по мраморному полу, вырисовывая тонкие линии трещин на камне. Лампочки на висящих под потолком люстрах приглушили, и парадная увязла в мягком свете. Роботы-уборщики елозили щеточками, душно несло лилиями. Парадная смердела ими круглогодично с тех самых пор, как не стало старшей дочери Тобольских. Варлам не отводил взгляда от лифта, стоял как вкопанный. Голограмма откровенно его разглядывала, осуждала и порицала вслух – жужжание пробралось через ухо в голову.

замолчи. замолчи. замолчи.

Раздался короткий сигнал, и двери лифта разъехались. Варлам рванул внутрь, подальше от семейства Тобольских. Влад долго не решался зайти (он вряд ли когда-нибудь видел лифт), и Варламу пришлось нажать на кнопку удержания дверей. Привычный ритм подъема домой нарушился, и у Варлама запотело под мышками.

– Давай! Что ты встал!

Влад сначала с опаской просунулся внутрь наполовину. Обычный лифт. Самый обычный, с зеркальными стенками и экраном управления.

Варлам еще раз нажал на кнопку:

– Черт-черт! Шевелись, ебаный ты ишак!

Двери почти закрылись, но Варлам успел нажать на кнопку последний, третий раз, схватил Влада за рукав и втащил в лифт. Панель мигнула красным, и искусственный голос выдал:

– Варлам Кисловский, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

– Вот же блядство.

– Варлам Кисловский, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

Варлам стянул перчатки и прикоснулся вспотевшими ладонями к щекам.

– Ох, Прогресс, за что?

– Штраф за чё? – Влад мотал головой, пытаясь разобрать, кому принадлежит голос.

– За ругательства, Влад. В Городе запрещено ругаться.

На нужном этаже лифт, распознав лицо Варлама, выпустил их.

Квартира Варлама пыталась жить самостоятельно, но Варлам перед Аукционом не только бросал пить таблетки – еще он вырубал всех роботов-уборщиков и домашний монитор управления, задергивал плотные желтые шторы. Воздух скомкался, пованивало человеческой затхлостью, будто кто-то успел умереть и подгнить, и скисшим холодильником. Варлам перешагивал через разбросанные костюмы и шляпы, Влад пробирался следом.

– Да ты свинья…

– Этот хаос… – Варлам обвел руками всю комнату, а затем воткнул два указательных пальца в виски, – помогает поддерживать порядок здесь. А ты… – Варлам высвободил диван из-под завалов книг и бумаг, – располагайся вот тут. Решительно ни в чем себе не отказывай. Торги совсем скоро, мне надо отдохнуть. Решительно надо!

Варлам чертыхнулся и уже собрался закрыться в спальне, чтобы не видеть, не разглядывать белое лицо Влада, которое со временем все яснее обрастало цветами и образами прошлой жизни. У Варлама болело тело, он не мог разглядывать цветы на Владовом лице, у него же аллергия на пыльцу.

– Почему он умрет без души?

– Адриан тебе не сказал? – Варлам легко ему врал, а Влад легко ему верил: страх за близких делает людей глупее.

– Мы не общаемся.

– Вот как!

– Все бывает. Так что?

– Видишь ли, – уклончиво начал Варлам. Ему было немного жаль Влада, в районе солнечного сплетения даже что-то зашевелилось – стыд. Потом цветы на лице Влада, выстрелы-выстрелы-выстрелы, и все ушло. – Особый случай. Мы подобное не практикуем, но основатель Аукциона посчитал, что пересадка души Адриану пойдет на пользу отношениям с Кварталами. Мы сможем выйти на новый уровень.

– Намотать поводок покороче?

Варлам закатил глаза:

– После обследования выяснилось, что душа Адриана поражена. Такое происходит редко, но случается. Душа Адриану просто необходима, он прихлопнул предыдущего Короля как раз вовремя.

– Выглядит он паршиво. Я нашел его перед тем, как уехать. Хотел убедиться.

Это, конечно, было странно.

– Совместимость – дело сложное, я вспомнил про тебя. Вы ведь дружили.

– Заткнись, а?

– Скорее всего, ты идеально подходишь. Вот и все.

Белое лицо Влада размылось окончательно, оно казалось пустым.

– И я умру. – В этих словах не было надежды, они прозвучали глухо, тут же растворившись в затхлости комнаты.

– Да, Влад. Ты умрешь.

– Я понял.

– Ты не обязан это делать. – Варламу мучительно хотелось услышать правду, единственную правду, из-за которой один человек готов умереть ради другого.

– Я все решил.

Варлам раскачивал дверь в спальню. Тудум-тудум. Тик-тук-тук. Дверь поскрипывала, стыд опять бултыхнулся и затих. Влад был добряк. Пускай не в Кварталах, но доброта его сгубила. Варлам знал, что план сработает, и дело здесь не в одной доброте. У Варлама в носу сгустилась вонь школьного туалета, а в мыслях зазвенело странное многолетнее молчание, и он не удержался, спросил:

– Почему ты это делаешь для него?

Влад рассмеялся. Варлам озадаченно молчал. Он мог разобрать причины и следствия таких поступков, но вот почему Влад смеется так, будто ничего естественней в природе человека не существует, Варлам так и не понял. Он заскрипел зубами. Нет, в этом не было логики.

– А для чего еще нужны друзья?

– Друзья – не для этого.

Смех стих. То была не настоящая тишина – признание.

Ночью Варламу снились сны: сны приходили вне приема лекарств. Мамины волосы росли и путались, пытаясь придушить Варлама, и крысы жрали ее лицо. Они вгрызались в кожу, оставляя крохотные дырочки, из которых не сочилась кровь. Не переставая гремели выстрелы и распускались цветы, хотя цветы – это странно, раньше цветов не было. Тик-тук-тук.

Наутро Варламу впервые за долгое время захотелось съесть горсть таблеток. Он нервничал перед Аукционом, сегодня вообще прибило усталостью к земле. Влад, кажется, совсем не спал, Варлам нашел его у окна, диван стоял неразобранный, Влад смотрел на медленно пробуждающийся Город. По утрам Город еще пах свежестью, поливальные машины сбивали жару с тротуаров и цветочных клумб. Уплотнялся автомобильный поток на проспектах, но воздух все равно оставался влажным и чистым еще на несколько часов. Правда, на такой высоте, за плотным стеклом все это было внизу, а перед глазами Влада – простор и голубое небо, никакого гула. Варлам достал единственную сохранившуюся мамину фотографию и засунул во внутренний карман парадного пиджака – розового. Он посчитал, сколько лет прошло с того дня, как она умерла, записал на бумажке и обвел кружком. Слегка полегчало.

У Влада залегли синяки под глазами. Он выглядел измученным, но спокойным – как и всегда, хотя Варламу казалось, что он слышит, как колотится сердце Влада. Может, это его собственное.

– Твоя операция пройдет после официальных торгов.

Влад кивнул, но вряд ли он прислушивался к Варламу.

Они сидели в кабинете Варлама в Аукционном Доме. Зашла Рада и позвала Варлама вниз, он спустился на торжественное открытие, хотя от торжества, устроенного Радой в этом году, его передернуло. Варлам рад был бы пропустить фарс, к которому обычно питал слабость, но ему требовалось переговорить с гостями со специальным допуском, убедиться, что все в порядке, что и девчонка Тобольских тоже на месте.

Теперь он вернулся в кабинет, Аукцион должен был вот-вот начаться.

– Порядок? – уточнил Влад.

Варлам кивнул, и больше они не разговаривали.

Один раз Варлам предложил кофе, потом добавил, что вообще-то перед операцией не рекомендуется, и Влад не ответил. Варлам хлопал ладонью по фотографии в нагрудном кармане. Тик-тук-тук. Заполнили все бумаги.

Для Варлама в Кварталах не осталось ничего, кроме грязи. Там все обросло мерзостью, которую местные жители возвели в собственное понятие нормы. Кварталы корчились, как кривое зеркало Города, но эта пародия казалась Варламу пустой. Он не считал этих людей способными жить по-настоящему. Глупый и добрый – так Варлам думал о Владе. Умереть ради Адриана – решительная ерунда. Но озадачивало другое: неужели в душе человека действительно есть что-то, выходящее за рамки научной базы? Вообще-то душа – материал, просто субстанция, она не толкает на самопожертвование. Варлам погладил собственный собирающий кристалл. Он даже не помнил, чьи души полупрозрачной дымкой извивались в этом маленьком сосуде и стали частью его естества. Тик-тук-тук.

По Аукционному Дому прополз протяжный театральный звонок. Новый Аукцион объявляется открытым.

Василиса

* 1 8 9 г.

Сегодня она умерла. Лилит полтора часа рвало кровью, она урывками выплевывала себя наружу. Било судорогой. Ломало конечности, сводило лицо, и Лилит кричала – молча разевала рот. Требовала ее прикончить – уже громче. Захлебнулась и умерла. Вот так запросто.

Три года прошло. Но каждый раз в этот день Лиса открывала глаза и думала:

моя сестра умерла. сегодня она умерла.

Лиса проснулась с этой мыслью. Провела ладонью по соседней стороне кровати. Пусто. Они всегда спали раздельно. Лиса любила спать одна, и Лилит ненавидела спать с кем-то. Однако после ее смерти у Лисы опустела кровать, ее бежевая комната с большими окнами, вся квартира. Лиса сделала вдох, и на грудь надавила тоска. Сегодня родители пригласят друзей, весь вечер будут говорить о Лилит. Они превратили смерть старшей дочери в очередной повод для застолья – медлительного, заунывного ужина с шампанским и приукрашенными воспоминаниями. Они расскажут о том, какой Лилит была яркой, талантливой, как звонко она смеялась и как любила веселиться. А еще Лилит устраивала истерики, несколько раз резалась и была зациклена на себе. Плохо говорить о мертвых не принято.

На похоронах сестры Лиса хотела сказать правду.

Лилит была сукой. Заносчивой гадкой стервой.

Но правду никто не хотел слышать, поэтому на похоронах Лиса молчала. Ее раздражало лицемерие родителей. Кажется, только она любила Лилит по-настоящему, со всеми ее шероховатостями и потертостями. Она видела сестру насквозь, различала грани ее изменчивого настроения, замечала путаность и нервозность речи, жестов, восхищалась ее единственной и искренней любовью к музыке. Лиса добровольно служила ей, потому что для нее не существовали ни авторитет родителей, ни идеология Прогресса. Для Лисы существовал один бог – Лилит. Сколько бы гадостей они друг другу ни делали, их связывала привязанность – безусловная, от которой радости часто было столько же, сколько и боли. Да, Лиса не забывала ошибок Лилит, но они не мешали ей тянуться к сестре каждой клеточкой еще не потревоженной души. Люди не выбирают семьи, зато они могут решить, любить их или ненавидеть. Иногда эти чувства смешивались, вытесняли одно другое и все же никогда не исчезали полностью. В конце концов любовь побеждала.

Идея сбежать в Кварталы пришла сама собой. Лиса не была там, за Стеной. Она знала, что папа ездит за Стену играть в покер или на бои. Когда он возвращался, его пиджак пах потом и табаком, от которого щипало в носу. За столом о Кварталах говорили насмешливо и снисходительно, словно это место не заслуживало даже упоминания в их доме. Тем не менее папа, его друзья – все они туда возвращались. Лиса просила взять ее с собой, просто посмотреть, но…

кварталы – не место для молодой девушки.

Лиса была совершеннолетней, и пропуск ей одобрили быстро. Конечно, она собиралась пройти через западный пост, потому что на северном ее непременно узнают. Весь день Лиса в голове обкатывала план: пока перепрятывала мамины коньячные заначки, чтобы папа не нашел их во время ежеутреннего обыска маминых тайников и они не успели поругаться хотя бы до послеобеденного чая; пока выбирала папе галстук на вечер, чтобы он потом не запутался между красным и синим и не психанул; пока помогала Валечке на кухне.

Их повариха, крошечная милая женщина, которая запросто могла руками разобрать тушку некрупного животного, при этом умудрялась составлять съедобные гербарии на десертах, не сломав ни одной веточки, всегда грозно раздавала Лисе указания. Кухня была Валечкиной территорией, и она не делала для Лисы поблажек. Лисе это нравилось, поэтому она послушно чистила виноград. Левой рукой (полупрозрачной кистью пианистки с длинными пальцами и аккуратным маникюром) Лиса осторожно держала виноградинку, а культей с двумя пальцами (большим и указательным) поддевала и стягивала тонкую виноградную кожицу. Со временем два пальца страшно скрючились и стали походить на когти хищной птицы, но Лиса все равно справлялась с ними. Кожа на этой руке была бледной, туго натянутой и блестящей, из-за чего тоненькая багровая ниточка шрама на том месте, где когда-то у Лисы были пальцы, особенно бросалась в глаза. Лиса любила свою культю. Ей нравилось, как люди старались не разглядывать ее увечье, как морщились, стоило Лисе якобы случайно предложить обрубок для рукопожатия. Окружающие Лису жалели, иногда молча осуждали, но им невдомек было, что эта культяпка делала ее в разы счастливей всех обладателей десяти пальцев.

– Ну-ну. Разбирай виноград аккуратно, чтобы мякоть не повредить.

– Валечка, ты же видишь, у меня тут специальное приспособление. – Лиса подвигала пальцами культи, как робот, и Валечка захохотала. Она смеялась заливисто, и ее маленькие грудки с торчащими сосками смешно дергались под рабочим фартуком.

В духовке что-то запекалось, и Лиса млела от сладковатого аромата. Еще немного, и сладость всюду впитается – в стены, в Лису, минуя разве что Валечку. Руки Валечки при любых обстоятельствах пахли луком.

– Ты прям как моя кухонная помощница. – Валечка махнула в сторону робота на столешнице. У робота было много съемных рукоятей, но та, что висела, и правда напоминала Лисину руку.

– Тише, хуёвина еще заревнует.

– Василиса Тобольская, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

– Лиска! – Валечка розовела каждый раз, когда Лиса выругивалась. Домашние мониторы фиксировали обсценную лексику, но после смерти Лилит папа перестал отчитывать Лису за ругательства. Она материлась украдкой и понемногу, но Валечкина реакция Лису веселила. – Ну-ну, чисти лучше виноград и не жалуйся.

– А я и не жалуюсь, – запротестовала Лиса. С любой работой, даже самой тяжелой, она справлялась без нытья. Им предстояло еще несколько часов провести на кухне. Лиса не хотела идти собираться, все эти приготовления к спиритическому сеансу, который родители называли вечером памяти, ее раздражали.

– Она не приходила к тебе?

– В этот раз нет. – Лиса вздохнула. – Может, ей надоело.

– Не говори глупостей.

Лилит часто снилась Лисе, особенно перед вечером памяти. Она долбилась в ее сны, и Лисе приходилось переживать все заново. Кровь, слезы, крики, которые отдавались в висках так сильно, что наутро Лиса просыпалась с головной болью. Бывало, всплывали хорошие моменты. Лилит, сладко-душная, цветочная, играла на фортепиано, разукрашивала ноги цветными ручками или тайком курила в форточку в музыкалке. Сигареты ей таскал из Кварталов кто-то из старших друзей, в Городе такие не продавались. Когда Лилит курила их, она болтала о душах, а еще – о семье, и Лисе нравилось, когда сестра расслаблялась и говорила о них так. Потом Лилит не могла собраться, и Яков, их учитель музыки, злобно тряс козлиной бородой и бараньими кудряшками. Он терпеть не мог, когда его безупречная Лилит рассеивалась.

– Ну-ну, Лиска, не выступай сегодня. Для твоих родителей это тоже тяжелый день.

– Да что ты! – огрызнулась Лиса, и одна виноградина смачно хлюпнула в пальцах.

– Вот, попортила! – Валечка не прощала ошибок, и, стоило Лисе накосячить, особенно из вредности, она тут же гнала ее с кухни, поэтому Лиса, стряхнув останки винограда с пальцев, ушла сама. А Валечка еще долго нунукала себе под нос.

В Городе парадные ужины в таких семьях, как Лисина, мало отличались один от другого. К приходу гостей Валечка уже накрыла на стол. На Лисиной тарелке лежала раздавленная виноградина – в назидание. Мама настаивала, чтобы вечер памяти проходил скромно, но уютно, поэтому предварительно вычеркнула из меню два горячих и прибавила три игристых. Бутылки стыли в холодильнике. В столовой мама наворачивала круги: она топала каблуками по ковру и хрустела пальцами. Лиса очень хорошо знала этот звук. Мамины кости будут щелкать и постукивать, пока не хлопнет первая бутылка. Гостей всего четверо – Лиса каждого знала по имени, но в остальном бесконечно путала их между собой. В их доме гости менялись, как на конвейере. Один обязательно работал с папой, вернее, на папу, в банке. Когда за столом вспоминали про Кварталы, они с папой разбрасывались шуточками и хитро переглядывались. Ещё двое – с детьми. С одним, а если Лисе не везло, с двумя. Несмотря на то что ей должно было вот-вот стукнуть двадцать, родители все равно хотели, чтобы она развлекала всех, кому по Кодексу за столом не разрешалось пить ничего крепче апельсинового фреша. Дети были разных размеров и цветов. Чем меньше, тем громче. Чем меньше, тем противней они хохотали, когда опрокидывали тарелки и кидались едой.

моя сестра сегодня умерла, чё ржешь.

Лиса злилась не на детей, а на родителей, которые считали, что она обязана участвовать в этом вечере памяти. Вот и сейчас ребенок лет десяти пялился то в свой планшет, то в кучку томатных, нет, напомидоренных до одури спагетти, то в Лису, которой пришлось сесть прямо напротив.

– Я помню-помню. Лилит тогда было… дорогой, сколько? Скажи же, ну?! Ты и сам не помнишь… – Когда мама отмахивалась от папы, ее пальцы с острыми ногтями рассекали воздух с металлическим скрежетом. – Шестнадцать-семнадцать где-то. Ну точно. Она выступала в Городском Доме музыки. Блистала. Всегда блистала! Яков говорил, судьи устали вручать ей награды, но как тут не дашь? Как не дашь?

Мама сама с собой рассмеялась. Папа молчал, гости улыбались и поддакивали, будто имели хоть малейшее представление о том, что мама им затирала. Лиса тоже помнила эти концерты. Лилит и правда была лучшей – бесспорно, безусловно. Так, как она, не играл никто. В один год судьи попытались отдать приз другой девочке – разнообразить, смотивировать остальных. Награду у Лилит не отобрали, просто предложили разделить первое место. За кулисами Лилит выдрала конкурентке несколько клоков волос и расцарапала лицо, так что на награждение бедняга не вышла.

– Нет, дома она сама нежность была. Иногда даже слишком. Лиса вечно ее впутает, а Лилит потом обрыдается. Да, Лис, помнишь?

Лиса согласно кивала, а папа возвращал глаза в тарелку. В отличие от мамы он старался вспоминать старшую дочь вне сцены и музыки, он говорил о домашней Лилит, но и он помнил ее не такой. Лилит вообще у каждого была своя.

Жрать таблетки она начала незадолго до конца. Лилит не рассказывала, кто таскал ей из Кварталов эту гадость. Она была совершеннолетней, но сама не ездила – брезговала. Лиса считала сестру лицемеркой: раз уж начала валяться в квартальной грязи, так валяйся по полной. Но для Лилит вся жизнь была шоу, полумера. Когда она обдалбывалась, ее накрывало по– разному. Лиса запиралась с ней в розовой комнате и изо всех сил играла на рояле сестры.

Chopin. Étude révolutionnaire. Op. 10, No. 12 (С-moll)

С первых тактов музыка наполнена драматизмом. Загремевшие под фанфары «удары» доминантсептаккордов правой руки и раскатистые пассажи левой.

Лилит начинала биться о панорамные окна, размазывала языком слюни по стеклу. Лиса надеялась, что никто из соседей не видел этих их репетиций. Лилит дергало из стороны в сторону – ритмическое беспокойство. Она не могла справиться с собственными конечностями.

Волнообразные арпеджио и аккорды переплетаются между собой, превращаясь из драматического и трагического в нечто триумфальное.

Музыка никогда не раздражала Лилит, поэтому она не мешала Лисе играть. Под конец Лилит рыдала на кровати. Тревожность растекалась и превращалась в тоску, какая-то вселенская скорбь ее плющила. Лилит старалась завыть громче рояля. Все это долго тянулось. Когда Лилит наконец успокаивалась и затихала, Лиса уходила, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Здорово же вы репетировали. Лилит уснула? Талантище. – Мама бормотала одно и то же – радостно или взвинченно в зависимости от того, успевала ли к этому часу найти перепрятанную Лисой бутылку.

В постукивании приборов о фарфор сейчас не звучало ни намека на триумфальность, сплошная концентрированная неловкость.

– Лисе-то скоро двадцать. Еще не начали выбирать для нее душу? – обязательно спрашивал кто-то из гостей.

Лиса вся сжималась изнутри. Валечка, которая наблюдала за ужином у входа в кухню, замечала это и грозно хмурила в Лисину сторону брови.

– Ох, сами знаете, такой муторный процесс. – Как только в разговоре упоминали души, мама машинально тянулась рукой к собирающему кристаллу в яремной ямке. Мама носила глубокое декольте, потому что у нее были красивая шея и красивый бюст, но еще и потому, что она любила хвастаться собирающим кристаллом. Она украшала его подвесками и временными рисунками. Мама смущалась и кокетничала, хотя на самом деле была настоящей охотницей за душами, она выбирала их почти не глядя – настолько хорошо ей это удавалось.

ну, почти всегда.

Мама и для Лилит выбрала душу. Когда пришли каталоги, они часами просиживали в гостиной и спорили, спорили. Каталог – серебряный планшет, в котором реципиенты могли свайпать понравившиеся души из подходящей им категории. Свайп вправо – точно нет, влево – есть шанс на совпадение. Лиса всего один раз забралась на спинку дивана, чтобы подглядеть. Вся жизнь донора была сжата до небольшой анкеты и фотографии. Вместо «еще не успела встретить свою любовь» – «гимен не поврежден», будто девственность могла уберечь от разбитого сердца. Вместо «так мало попробовала в жизни» – «оболочка донора не истощена пагубными привычками, среди которых…». Лису мутило от того, как цинично и равнодушно мама с сестрой критиковали анкеты. Мамины ногти-когти царапали экран – вправо, вправо, вправо.

– Нет, нет, нет.

– Мам, вот эта.

– Лилит, нет.

– А мне нравится!

– Что ты понимаешь!

– Хочу, блядь!

– Лилит Тобольская, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

Мама опять смеялась сама с собой. Истерические взвизгивания старшей дочери были вариантом нормы. Когда они наконец выбрали ее – восемнадцати лет, нетронутую, – Лилит от радости изнасиловала рояль, за который до этого демонстративно не садилась две недели. Когда Лилит не играла, мама пила чаще.

– И тебе не интересно, кто она такая? – Лилит перед Аукционом бросила таблетки, курево, колотить сестру – все бросила, чтобы войти в новую жизнь чистой. Лилит считала, если делать вид, что ничего не было, значит, не было.

– А? Кто? – Лилит оторвалась от нот, сморщилась и снова взялась разбирать гаммы шестнадцатых. – Какая разница?

– Она тоже человек вообще-то. Не какой-то там номер в каталоге.

– Тридцать четыре четырнадцать. Вполне себе номер.

Никого не волновало, как звали девушку, чью душу подсадили Лилит. Лиса и после смерти сестры часто об этом думала. Еще думала, что донор так наказала их всех. Они даже не знали, как ее зовут, а она сожрала Лилит изнутри. Может, у Лилит и ведущей души не было, пустая грудная клетка сгнила.

– Не нужна мне душа.

– Ну-ну, – невольно крякнула Валечка, и ее нунуканье в грохнувшей тишине показалось чересчур громким.

– Вон, – пробубнила мама, не разжимая губ. Ногти-когти протарабанили по столу. Лиса не шевелилась. – Из-за стола! Проваливай!

Лиса выскочила из столовой, хлопнула дверью. Мама смеялась сама с собой, но нервно.

умерла! сегодня она умерла! совсем! умерла!

Лиса с разбегу упала на клавиши.

Chopin. Étude révolutionnaire. Op. 10, No. 12 (C-moll)

С первых тактов музыка наполнена драматизмом. Загремевшие под фанфары «удары» доминантсептаккордов правой руки и раскатистые пассажи левой.

Одобрено Варламом Кисловским, главой Банка Душ

^{Анкета Донора}

Регистрационный номер: 34:14.

^{Биологические характеристики оболочки}

Биологический возраст: 18 лет.

Биологический пол: женский.

Физическое состояние оболочки: удовлетворительное / среднее / выше среднего.

Хронические заболевания, врожденные дефекты оболочки: отсутствуют.

Репродуктивные особенности оболочки: гимен не поврежден.

Происхождение: Окраины.

^{Душевные характеристики}

Оболочка донора не истощена привычками, способными оказать пагубное влияние на качество души, среди которых (перечень предоставлен согласно городскому стандарту): употребление алкоголя и табачных изделий, наркотических веществ всех спектров, употребление в пищу мясной продукции высшей категории, вступление в половые связи, привлечение к любой деятельности из категории мерзотностей и пр. (Полный список предоставляется по индивидуальному запросу.)

Маркеры души, потенциально способные вызвать аллергическую реакцию, не выявлены.

Эмоциональный, поведенческий и опытный спектры не превышают рекомендованного для пересадки минимума.

Настоящим подтверждается, что душа не была истощена реакциями, попадающими под такие определения, как «влюбленность», «любовь» и производные (отсутствие повреждений взаимных и безответных привязанностей, кроме стандартных семейных), эякуляцией, обжорством, действиями и помыслами криминального характера.

Экземпляр выращивался и содержался в рамках рекомендаций, установленных Банком Душ по подготовке доноров.

Тип донорства: добровольный.

Компенсация для членов семьи: предусмотрена.

Утилизация оболочки после операции: согласно производственным стандартам.

* 1 7 9 г.

Они сидели совсем тихо. На мягком пушистом ковре. Он был розовым. Все в комнате было розовое: пудровые невесомые занавески, постельное белье цвета фуксии, кремово-розовые стены и фламинго – много-много игрушечных птичек на длинных розовых ножках. Лилит хотела собрать целую колонию, поэтому получала по игрушке в приложение к другим подаркам на все праздники, а иногда просто так, без повода. Она расставляла фламинго по комнате, придумывала им имена, родственные связи и злилась каждый раз, когда во время генеральной уборки уборщица Гадичка случайно разлучала мужа с женой, мать с ребенком. Лилит твердила сестре:

– Вот так и появляются неполные семьи, когда чужая тетя слишком часто протирает пыль в вашем доме.

Лиса кивала и хмурила брови. Она верила Лилит, даже если ее слова казались глупыми и непонятными, даже если у нее было свое мнение. Она верила пощенячьи, без разбора, ненавидела розовый цвет и фламинго, но обожала их, потому что так хотела Лилит.