![](/books_files/covers/thumbs_240/temnoe-prosveschenie-amerikanskie-konservatory-protiv-imperii-i-sobora-263554.jpg)
Автор книги: Ярвин Кёртис
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Очевидно, что если мне принадлежит 44-я улица, а вам 45-я и 43-я, возможность сложных отношений между нами становится нетривиальной. А сложность стоит рядом с двусмысленностью, которая стоит рядом с неопределенностью, и снова появляются Глоки. Таким образом, в действительности, мы, вероятно, говорим больше о владении не улицами, а более крупными, более четко определенными единицами – возможно, кварталами или даже городами.
Владеть городом! Это было бы круто. Но это возвращает нас к проблеме, которую мы полностью пропустили, а именно, кому что принадлежит. Как мы это решаем? Я заслуживаю владеть городом? Я достоин? Я думаю, что да. Может быть, вы могли бы сохранить свой кошелек, а я мог бы получить, скажем, Балтимор.
Существует такая идея, называемая социальной справедливостью, в которую многие люди верят. На самом деле это понятие довольно универсально. Это говорит нам о том, что Земля маленькая и имеет ограниченный набор ресурсов, таких как города, которые мы все хотим иметь так много, как это возможно. Но у нас всех не может быть по городу или даже улице, поэтому мы должны делиться поровну. Потому что все люди равны, и никто не равнее других.
Социальная справедливость звучит очень хорошо. Но у нее есть три проблемы.
Одной из них является то, что многие из этих приятных вещей не сопоставимы напрямую. Если я получу яблоко, а ты апельсин, мы равны? Можно спорить на эту тему – возможно, с Глоксом.
Во-вторых, даже если все начинают с равного положения во всем, все люди все равно разные с разными потребностями, навыками и т. д., и концепция собственности подразумевает, что если у вас есть что-то, вы можете передать кому-то другому, вряд ли все останутся равными. Фактически, это в принципе невозможно: объединить систему, в которой соглашения остаются согласованными, с системой, в которой равенство остается равным.
Это говорит нам о том, что если мы попытаемся обеспечить постоянное равенство, мы, вероятно, можем ожидать постоянного насилия. Я не большой поклонник «эмпирических данных», но я думаю, что этот прогноз довольно хорошо соответствует действительности.
Но три, то есть настоящий убийца данной концепции, так сказать, это то, что мы на самом деле не создаем здесь абстрактную утопию. Мы пытаемся исправить реальный мир, который, если вы не заметили, крайне испорчен. Во многих случаях нет четкого соглашения о том, кому что принадлежит (Палестина, какая-нибудь?), но большинство хороших вещей в мире, похоже, имеют довольно определенную цепочку контроля.
Если мы должны начать с выравнивания распределения товаров или, фактически, вообще изменить это распределение, мы совершенно излишне оказываемся в неловком положении. Мы говорим, мы пришли с миром, мы верим, что все должны быть свободными и равными, давайте обниматься. Обними меня. Чувствуете этот комок в моем заднем кармане? Да, это то, что вы думаете, это. И это заряжено. Теперь сдайте свой город / кошелек / яблоко / апельсин, потому что я знаю кое-кого, кто нуждается в этом больше, чем вы.
Цель формализма – избежать этого неприятного небольшого обходного пути. Формализм гласит: давайте выясним, у кого что есть сейчас, и дадим им небольшую прикольную справку. Давайте не будем вдаваться в то, кто что должен иметь. Потому что, нравится вам это или нет, это просто рецепт для большего насилия. Очень трудно придумать правило, которое объясняет, почему палестинцы должны вернуть Хайфу, и не объясняет, почему валлийцы должны вернуть Лондон.
Пока что это звучит очень похоже на либертарианство. Но есть большая разница.
Либертарианцы могут думать, что валлийцы должны вернуть Лондон. Или нет. Я все еще не уверен, что могу истолковать Ротбарда по этому вопросу, который, как мы видели, сам по себе является проблемой.
Но если есть то, во что верят все либертарианцы, так это то, что американцы должны вернуть Америку. Другими словами, либертарианцы (по крайней мере, настоящие либертарианцы[*Ротбардианцы, конечно, прим. переводчика]) считают, что США – это в основном нелегитимный и узурпирующий орган, что налогообложение – это воровство, что эта странная, служебная вооруженная мафия, по сути, рассматривает их как пушных зверей, и это она убедила всех в стране поклоняться ей, как будто это была церковь Божья или что-то в этом роде, а не просто парни с причудливыми значками и большими ружьями.
У хорошего формалиста этого не будет.
Потому что для формализма тот факт, что США могут определить, что происходит на североамериканском континенте между 49-й параллелью и Рио-Гранде, Аляской и т. д., означает, что эта территория принадлежит субъекту. И тот факт, что США извлекают регулярные платежи из вышеупомянутых пушных марионеток, означает не более того, что им принадлежит это право. Различные маневры и псевдоправительство, с помощью которых он приобрел эти свойства, – это всего лишь история. Важно то, что они есть у него сейчас, и он не хочет их отдавать, так же, как вы не хотите отдавать мне свой кошелек.
Так что, если необходимость отстегивать какую-то долю вашей зарплаты, делает вас крепостным, то это означает, что американцы – крепостные.
Корпоративные крепостные, если быть точным, потому что США – это не что иное, как корпорация. То есть это формальная структура, с помощью которой группа людей соглашается действовать сообща для достижения какого-то результата.
Ну и что? Таким образом, я корпоративный крепостной. Это так ужасно? Я, кажется, довольно привык к этому. Два дня в неделю я работаю на лорда Снути-Снута. Или Безликие Глобальные Продукты. Или кто угодно еще. Имеет ли значение, кому выписан чек?
Современное разделение между «частными» корпорациями и «правительствами» на самом деле является сравнительно недавним изобретением. США, безусловно, отличаются от, скажем, Microsoft тем, что США занимаются собственной безопасностью. С другой стороны, так же, как Microsoft зависит от США в большей части своей безопасности, США зависят от Microsoft в большей части своего программного обеспечения. Непонятно, почему это должно сделать одну из этих корпораций особенной, а другую – не особенной.
Конечно, цель Microsoft не в том, чтобы писать программы, а в том, чтобы зарабатывать деньги для своих акционеров. Американское Онкологическое Общество – это тоже корпорация, и у нее тоже есть цель – вылечить рак. Я потерял много работы из-за так называемого «программного обеспечения» Microsoft, и его запасы, откровенно говоря, никуда не денутся. И рак все еще кажется существует.
В случае, если генеральный директор MSFT или ACS читает это, у меня тут нет сообщения для вас, ребята. Вы знаете, что вы пытаетесь сделать, и ваши люди, вероятно, справляются с этим как можно лучше. А если нет, увольте этих ублюдков.
Но я понятия не имею, какова цель США.
Я слышал, что есть кто-то, кто якобы управляет ими. Но он, похоже, даже не может уволить своих сотрудников, что, вероятно, хорошо, потому что я слышал, что он не совсем Джек Уэлч, если вы понимаете, о чем я. На самом деле, если кто-то сможет идентифицировать одно существенное событие, которое произошло в Северной Америке, потому что в 2004 году был избран Буш, а не Керри, я был бы рад услышать об этом. Потому что у меня сложилось впечатление, что в основном Президент оказывает такое же влияние на действия США, как Небесный Суверенный Император, Божественный Микадо, на действия Японии. То есть в значительной мере не оказывает.
Очевидно, что США существуют. Очевидно, они что-то делают. Но то, как они решают, какие вещи они собираются делать, настолько непрозрачно, что для всех, кто находится за пределами Вашингтона, можно было бы с тем же успехом обратиться с этим вопросом к внутренностям вола.
Итак, это манифест формалиста: США – это просто корпорация. Это не мистический договор, переданный нам поколениями. Это не хранилище наших надежд и страхов, голос совести и мстительный меч справедливости. Это просто большая старая компания, которая владеет огромной кучей активов, не имеет четкого представления о том, что она пытается с ними сделать, и мечется, как акула весом десять галлонов в ведре на пять галлонов, и красные чернила струятся из базиллиона жабр.
Для формалиста способ исправить США – это обойтись без древнего мистического хрена, корпоративных молитв и военных песнопений, выяснить, кому принадлежит это чудовище, и позволить им решить, что, черт возьми, они собираются с ним делать. Я не думаю, что было бы слишком безумно говорить, что все варианты – включая реструктуризацию и ликвидацию – должны быть на столе.
Независимо от того, говорим ли мы о США, Балтиморе или о вашем кошельке, формалист рад, если право собственности и контроль – это одно и то же. Поэтому, чтобы переформировать общество, нам нужно выяснить, кто имеет реальную власть в США, и распределить акции таким образом, чтобы максимально точно воспроизвести это распределение.
Конечно, если вы верите в мистического хрена, вы, вероятно, скажете, что каждый гражданин должен получить одну долю. Но это довольно мечтательный взгляд на реальную структуру власти в США. Помните, наша цель не в том, чтобы выяснить, у кого что должно быть, а в том, кто что имеет.
Например, если бы New York Times одобрила наш план реформирования, его осуществление стало было бы гораздо более вероятным. Это говорит о том, что New York Times обладает достаточной властью и потому должна получить немало акций.
Но подождите. Мы не ответили на вопрос. Какова цель США? Предположим, исключительно для иллюстрации, что мы передаем все акции New York Times. Что «Пунш» Зульбергер сделает со своей блестящей новой страной?
Многие люди, возможно, в том числе и г-н Зульцбергер, считают США благотворительным предприятием. Как Американское Онкологическое Общество, просто с более широкой миссией. Возможно, цель США – просто делать добро в мире.
Это очень понятная перспектива. Конечно, если в мире осталось что-то плохое, оно может быть побеждено гигантской, хорошо вооруженной мега-благотворительностью, с H-бомбами, флагом и 250 миллионами крепостных. На самом деле, довольно удивительно, что, учитывая огромные способности этого великого филантропического учреждения, кажется, он наносит не очень много добра.
Возможно, это как-то связано с тем, что он работает настолько эффективно, что не может сбалансировать свой бюджет с 1830-х годов. Возможно, если бы вы реформировали США, управляли ими как реальным бизнесом и распределили бы их акции среди большого числа отдельных благотворительных организаций, каждая из которых, вероятно, имела определенный устав для какой-то конкретной конкретной цели, могло бы произойти больше пользы.
Конечно, США не просто имеют активы. К сожалению, у них также есть долги. Некоторые из этих долгов, такие как ГКО, уже очень хорошо оформлены. Другие, такие как Social Security и Medicare, являются неформальными и подвержены политической неопределенности. Если бы эти обязательства были реформированы, их получатели могли бы только получить выгоду. Конечно, они, таким образом, станут оборотными инструментами и могут быть, например, проданы. Возможно в обмен на крэк. Таким образом, реформализация требует от нас проведения различия между собственностью и благотворительностью, это сложная проблема, но очень важная.
Все это не дает ответа на вопрос: полезны ли национальные государства, такие как США? Если бы вы реформировали США, вопрос был бы оставлен на усмотрение их акционеров. Возможно, города работают лучше всего, когда они независимо принадлежат и управляются своим собственникам. Если это так, их, вероятно, следует выделить как отдельные корпорации.
Существование успешных городов-государств, таких как Сингапур, Гонконг и Дубай, безусловно, предлагает ответ на этот вопрос. Как бы мы их ни называли, эти места замечательны своим процветанием и относительным отсутствием политики. Фактически, возможно, единственный способ сделать их более стабильными и безопасными – это преобразовать их из эффективных семейных (Сингапур и Дубай) или дочерних (Гонконг) корпораций в анонимную государственную собственность, таким образом устраняя долгосрочный риск, который может повлечь за собой политическое насилие.
Конечно, отсутствие демократии в этих городах-государствах ни в коем случае не делает их сопоставимыми с нацистской Германией или Советским Союзом. Любые ограничения личной свободы, которые они поддерживают, по-видимому, в первую очередь направлены на предотвращение развития демократии – понятная проблема, учитывая историю правления Народа в этих странах. Фактически, и Третий Рейх, и коммунистический лагерь часто утверждали, что представляют собой истинный дух демократии.
Как, в частности, показывает Дубай, правительство (как и любая корпорация) может обеспечить превосходное обслуживание клиентов, не имея ни своих клиентов, ни владельцев. Большинство жителей Дубая даже не граждане. Если у Шейха Аль Мактума есть хитрый план, чтобы схватить их всех, заковать в цепи и заставить их работать в соляных шахтах, он делает это очень коварным способом.
Дубаи, как месте, нет почти нечего, что можно порекомендовать. Погода ужасная, достопримечательности отсутствуют, а соседи отвратительные. Он крошечный, расположенный посреди пустыни и окруженный помешанными на Аллахе маньяками с подозрительной привязанностью к высокоскоростным центрифугам. Тем не менее он растет как сорняк. Если мы позволим Мактуму бежать, скажем, в Балтимор, что произойдет?
Один из выводов формализма заключается в том, что демократия, как согласилось большинство авторов до 19-го века, является неэффективной и разрушительной системой управления. Концепция демократии без политики вообще не имеет смысла, и, как мы видели, политика и война – это континуум. Демократическая политика лучше всего понимается как своего рода символическое насилие, например, решение, кто победит в битве, исходя из того, сколько войск они привели.
Формалисты связывают успех Европы, Японии и США после Второй мировой войны не с демократией, а с ее отсутствием. Сохраняя символические структуры демократии, подобно тому, как Римский Принципат сохранил за собой Сенат, послевоенная западная система предоставила почти все фактические полномочия по принятию решений своим государственным служащим и судьям, которые являются «аполитичными» и «беспартийными», то есть недемократическими.
Потому что в отсутствие эффективного внешнего контроля эти гражданские службы более или менее управляют сами собой, и как и любое неуправляемое предприятие, они часто, кажется, сущестуют и расшируются ради существования и расширения. Но они избегают той порчи системы, которая неизменно развивается, когда народные трибуны имеют реальную власть. И они выполняют разумную, хотя вряд ли бесподобную работу по поддержанию некоторого подобия закона.
Другими словами, «демократия», кажется, работает, потому что это на самом деле не демократия, а посредственная реализация формализма. Эта связь между символизмом и реальностью прошла образовательный, хотя и удручающий тест в форме Ирака, где вообще нет закона, но который мы наделили самой чистой и изящной формой демократии (пропорциональное представительство), и министрами, которые на самом деле кажется, управляют их министерствами. Хотя история не проводит контролируемых экспериментов, безусловно, сравнение Ирака с Дубаем дает веские основания для предпочтения формализма над демократией.
Глубинное государство против глубинных правых
Этот текст – ответ Кёртиса Ярвина на рецензию бывшего советника по национальной безопасности США Майкла Энтона «Are the kids al(t)right?» на Bronze Age Mindset. С автором этой книги мы общались в одном из выпусков подкаста «Диоген».
При любом стабильном режиме, вне зависимости от времени и места развития событий – от Петербурга XIX века до Вашингтона XXI – можно обнаружить, что у населения в целом нет эффективных процедур, законных или нет, с помощью которых оно может контролировать – или менять – органы власти.
Это исторически нормально. Автократия – человеческое всеобщее. Очевидные исключения из всеобщего намекают на сбой сенсоров.
Русская интеллигенция XIX века хотя бы могла мечтать о том, чтобы метать бомбы в царя. В современном государстве – не менее автократичном – царя не существует. Это олигархия, не монархия. В ней нет никого, в кого можно было бы кидать бомбы сколь нибудь эффективно.
Последняя инстанция, принимающая решения, должна существовать где-то внутри этого борхесианского лабиринта процесса. Но для революционных целей, «глубинное государство» децентрализовано как биткойн – и потому столь же неуязвимо: как для бюллетеней, так и для пуль.
Не всегда оно моментально добивается своего. Политика может фрустрировать его, насилие может разозлить. Но нет силы, которая могла бы его захватить, нанести урон, даже сопротивляться его существованию. Ещё раз: это исторически нормально.
При здоровом режиме, военное сопротивление безумно; политическое – бесполезно. И каждый, кто считает современный вашингтонский режим нестабильным или умирающим, должен молиться, чтобы никогда не по-настоящему не жить при таком.
Но есть третье измерение для революции: искусство. Искусство – домен «глубинных правых», «арт-правых». Вы могли не заметить Кракена. Кракен заметил вас.
Увы, популисты были здесь до нас и изгадили площадку. «Политика – производная культуры»… если под «культурой» подразумеваются подкаты к массам с тупой пропагандой уровня пролетарских рассказов «Daily Worker» тридцатых, зацикленной до фарса – нам, кажется, пора.
Искусство – если это в принципе искусство – стремится к эстетическому совершенству. Оно даже не собирается замечать свою аудиторию. Если весь мир неполноценен по сравнению с искусством, искусству абсолютно по барабану. Искусство не соревнуется ни с чем кроме прошлого, будущего и себя самого. Если оно не sub specie aeternitatis, это не искусство.
ИСКУССТВО КАК ОРУЖИЕ
Но как искусство может стать оружием? О: искусство невероятно опасно. Всё опасное – оружие. Давайте вспомним, как в прошлом веке одна эстетика убила сотни миллионов людей.
Царская Россия, которую интеллектуальный мир XIX века считал воплощением деспотизма, произвела часть лучшей прозы этого столетия. Писатели, за исключением пары чудаков вроде Достоевского, не были большими поклонниками царя. В вопросах идеологии они, как правило, были жертвами моды Лондона – достаточно обычная вещь для того века.
(Толстой, наверное, главная фигура этого поколения – сам он, конечно, и мухи бы не обидел.)
Эта неудовлетворённая интеллигенция в конце концов стала настолько культурно доминирующей, что смогла подтолкнуть Николая помочь англичанам и французам начать их великую войну за мир, готовый к демократии. Это принесло отличные результаты всем – включая самого царя, конечно. По крайней мере, это не было скучно.
Конечная причина всей русской революции (обеих) – толстовская англофилия, эстетический импульс. Пророком Октября, конечно, был Маркс, заново рождённый в Лондоне джентельмен, идеи которого – безумство, а писание – священно.
Большевизм был эстетическим переживанием. Нацизм был эстетическим переживанием. И демократия по-прежнему остаётся таковым. Чтобы играть в этой лиге, нужно иметь эстетические атрибуты великой силы: сильных богов.
Если смотреть с перспективы более обыденной, революция по Парето это «циркуляция элит». Новая элита, с новыми слугами, новыми доктринами и новыми институтами, заменяет старую. Искусство – язык элиты, язык таланта. Элиты определяют себя через искусство уже три сотни лет.
Все революции начинаются как эстетический прорыв. Первый шаг культурной революции – рождение новой школы. За эстетикой должно прийти движение, за движением – институты. Эти институты, если будут процветать, станут культурным ядром нового режима. Искусство это пружина, рычаг и шарнир любого реального изменения в наши дни.
Художественное господство не выразить маркетинговой метрикой. Власть – это не функция от количества проданных книг. Власть достигается, когда прошлые элиты боятся новых революционных элит, когда они посрамлены и унижены абсолютным превосходством работы последних, и боятся даже произносить их имена. Господство всегда продаёт само себя.
Простейший путь к эстетическому господству – обычная правда. И одна вещь делает любую историю уродливой: ложь. Большинство режимов пали жертвой своей кумулятивной лживости, что делала их уродливыми, тем самым уничтожая эстетические основы, поддерживавшие их.
Когда режимы прибегают к силе для укрепления своего нарратива, они редко возвращаются к автономной версии, в которую люди верят просто потому что она выглядит очевидно правдивой.
В краткосрочной перспективе, ложь творит чудеса. В долгосрочной – она раскрывается. От лжи тяжело избавиться, даже когда она больше не нужна. Ложь en masse сжигается следующим разрывом суверенитета: сменой режима.
Каждый новый режим считает своего предшественника насквозь лживым; немногие в этом неправы. Карлейль писал о революциях 1848-го:
«Очевидно, это грандиознейшее разоблачение фальши человеческих дел за всю историю. Значит, эти почтенные дигнитарии, окружённые своими сияющими регалиями и длинными древними титулами, были лишь самозванцами? И делали они не правдивое, но ложное; история, которую они рассказывали людям, была лишь хитроумной басней; их проповедь была не о реальном месте людей в этом мире, но бессвязной фальшивкой из мёртвых привидений и неродившихся ещё теней, из традиций, фарисейства, лени, трусости – фальшивкой из фальшивок, – которая, наконец-то, развалилась. Значит, эти высшие слои человечества, умышленно и неумышленно, были мошенниками; и миллионы из низших слоёв, что верили им, были одурачены; и тоже – в противоположном смысле – были мошенниками, иначе бы не верили первым на протяжении столь долгого времени. «Универсальное банкротство обмана», вероятно, было бы хорошим определением для этого.» Томас Карлейль, «Памфлеты последнего дня».
Все институты заражаются тем же обманом; следовательно, становятся уродливыми. Когда эти институты производят искусство, оно обязано содержать в себе и подкреплять собой всю эту ложь. Искусство само становится буквально уродливым – все мы это видели.
Мы научились смотреть мимо этой уродливой лжи. Мы думаем, что это лишь изъяны лучшего из миров. Но искусство и только одно искусство (а не «рациональные аргументы») может помочь нам в путешествии за пределы лжи. Так что такое «искусство»? Мемы – у моих чуваков (детей) это сейчас очень модно – это искусство?
Очевидно, что у каждого поколения есть свои кумиры. Как только у идолов замечается достаточное количество глиняных ног, идолы рушатся в бездну презрения; и оказываются осмеянными моими чуваками (детьми), без какого-либо уважения к правде или лжи. И так же очевидно, что это именно то, что происходит сейчас.
У «Washington Post» только что вышел великий материал от женщины, застукавшей своего 11-летнего сына… смеющимся над мемом с Гитлером. Тот, находясь на каком-то партийном митинге, скучающе смотрит куда-то назад, пока парень в MAGA-кепке наклоняется, чтобы предупредить его о [высадке в] Нормандии.
Каким-то образом этому ребёнку удалось убедить свою маму, что он понял мем неправильно, будто тот высмеивает Гитлера. Это не помогло избежать дополнительного курса по толерантности – по словам матери, успешного. Храни парня Господь.
Но: как сказано в Библии, «…когда я стал взрослым, то оставил все детское позади». Эти мемы, забавные шалости, игрушки для подростка, чтобы тот мог издеваться над своей матерью – не самолёты, танки и линкоры, нужные для художественного сражения за мир. Когда лев охотится, львятам нужно отойти.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?