Текст книги "Украденный фокус. Почему мы страдаем от дефицита внимания и как сосредоточиться на самом важном"

* * *

Когда я встречался с Михаем, он был явно нездоров. У него был усталый взгляд, он сказал, что в последнее время болеет. В какой-то момент нашей беседы по рабочему столу Михая побежала небольшая вереница муравьев, он прервался и некоторое время разглядывал их. Ему было глубоко за 80 лет, и его жизнь клонилась к концу. Но глаза моего собеседника загорелись, и он сказал: «Когда я думаю о лучших впечатлениях своей жизни, то вспоминаю, как я лазил по горам… лазил и занимался действительно трудными и опасными вещами, правда, в пределах своих возможностей». А я в этот момент понял, что на пороге смерти тебе не будут приходить мысли обо всяких лайках, ретвитах и прочих подкреплениях, ты будешь вспоминать моменты погружения в поток.

Сейчас все мы стоим перед выбором между двумя фундаментальными силами – фрагментацией и потоком. Фрагментация измельчает, уплощает и нервирует человека. Поток делает человека могущественнее, серьезнее и спокойнее. Из-за фрагментации мы становимся меньше, а благодаря потоку – больше. Я спросил себя: кем ты хочешь быть – одним из скиннеровских голубей, притупляющих свое внимание в танцах за примитивное угощение, или же одним из художников Михая, способных концентрироваться на чем-то действительно важном для себя?

3
Третий фактор: нарастание физической и психологической усталости

Проснувшись, я слышал плеск океанских волн вдалеке. Потом я чувствовал на своей коже лучи солнечного света, заливавшего комнату. Каждое подобное утро в Провинстауне вызывало во мне какое-то странное ощущение. Мне понадобилось больше месяца, чтобы разобраться, в чем дело.

Еще с юношества я относился ко сну как к чему-то, во что заставляешь себя погрузиться, а потом с великим трудом выбираешься. Я укладывался между часом и тремя ночи и сразу же сбивал подушки в кучу, чтобы было удобнее плечам. Потом я старался успокоить свое взбудораженное сознание, которому не давали покоя события прошедшего дня, предстоящие утром дела и много что еще. Чтобы отвлечься от этого внутреннего громыхания, я обычно смотрел на своем ноутбуке какую-нибудь шумную телепередачу. Иногда это погружало меня в сон, но чаще придавало новый заряд неуемной энергии, и я опять принимался строчить электронные письма или что-нибудь разыскивать в сети. Еще через пару часов я, наконец, отключался, приняв несколько капсул мелатонина.

В Зимбабве я как-то раз разговаривал с местными егерями, которые обездвиживают носорогов, чтобы оказать им медицинскую помощь. Егери сказали, что для этого вкалывают зверю мощное успокоительное. Слушая их рассказ о том, как ошалевший с перепугу носорог начинает пошатываться и спотыкаться, а потом валится на землю, я подумал, что засыпаю примерно так же.

После шести-семи часов химического отрубона меня пробуждала целая команда будильников. Первым меня пытался растрясти радиоприемник с программой утренних новостей. Спустя 10 минут к нему присоединялся телефон с колокольным перезвоном будильника. Еще через 10 минут начинал истошно вопить другой будильник. Когда мои возможности спать под этот галдеж наконец иссякали, я с трудом выползал из кровати и немедленно вливал в себя дозу кофеина, которой хватило бы для умерщвления небольшого стада коров. Это была жизнь на грани полного изнеможения.

В Провинстауне я возвращался к себе ближе к ночи, понимая, что шум меня не потревожит, а портал для выхода во внешний мир отсутствует. Я шел укладываться в спальню, где единственным источником света был ночник на тумбочке рядом со стопкой книг. Читая, я чувствовал, как волнения дня постепенно оставляют мое тело, а сознание плавно притупляется. Я знал, что мой мелатонин так и стоит неиспользованным на полочке в ванной.

Однажды, проспав девять часов, я проснулся не по будильнику и понял, что никакой кофе мне не нужен. Это было такое странное чувство, что я на мгновение застыл на кухне, вперив взгляд в невключенный чайник. Наконец-то до меня дошло, что происходит: я проснулся бодрым и энергичным. В теле не чувствовалось ни малейшей тяжести. Я был полон сил. По прошествии нескольких недель выяснилось, что теперь это мое нормальное самочувствие. Последний раз на моей памяти я ощущал нечто подобное в детстве.

Уже давно я пытался жить в ритме компьютера: бесконечная круглосуточная работа до тех пор, пока не сядет аккумулятор. Теперь я жил по расписанию солнца: с наступлением темноты я постепенно замедлялся, потом отдыхал, а с рассветом пробуждался естественным образом.

Это произвело определенный сдвиг в моем понимании собственного организма. Я понял, что он требовал гораздо больше сна, чем я обычно ему позволял, и что без химических подпорок мои сны стали ярче. Казалось, что мое тело и сознание расслабляются и восстанавливаются.

Мне стало интересно, связано ли это с тем, что теперь я могу мыслить яснее и дольше, чем мог на протяжении многих лет. Я решил изучить, что говорит передовая наука о влиянии продолжительного сна на способность человека концентрировать внимание.

* * *

В 1981 году молодой ученый из Бостона проводил эксперимент: не давал собравшимся в его лаборатории людям спать всю ночь и весь следующий день. Он следил за тем, чтобы они не засыпали, и поручал им разные задания. Люди решали арифметические задачки, раскладывали пасьянсы и проходили тесты на запоминание. Например, ученый показывал им картинку, потом убирал ее и спрашивал, какого цвета была изображенная на ней автомашина. До этого сон не входил в сферу научных интересов Чарлза Чайслера – высокого подвижного мужчины в очках и с низким голосом. На медицинском факультете его учили, что во время сна человек интеллектуально «выключается». Точно так же представляют себе сон и многие из нас: полностью пассивный процесс, ментальная мертвая зона, в которой не происходит ничего вразумительного. Чайслер недоумевал: «Кому могут понадобиться исследования людей в отключке?» Целью его экспериментов было нечто, что он считал гораздо более важным, – выявление промежутков времени, когда в человеческом организме происходят выбросы определенных гормонов.

Однако с течением времени Чарлз начал обращать внимание на кое-что интересное. «Когда людям не дают спать, одной из первых снижается их способность сосредотачиваться», – сказал он мне в учебной аудитории Гарвардского университета. Исследователь давал своим подопытным элементарные задания, но с каждым часом они справлялись с ними все хуже. Они не могли вспомнить, что им только что сказали, или не понимали правил самых простых карточных игр. «Деградация была просто поразительной. Одно дело, когда средний показатель теста на запоминание ухудшается на 20–30 %. И совсем другое, когда мозг становится настолько вялым, что реагирует на сказанное в 10 раз медленнее», – удивлялся Чарлз. Отсутствие сна подрывает способность человека сосредотачиваться. После 12 часов бодрствования его когнитивные функции (концентрация внимания и ясность ума) нарушаются, как у пьяного. Чайслер установил, что участники его экспериментов, бодрствовавшие ночь напролет и весь последующий световой день, отвечали на простые вопросы в 10–20 раз медленнее, чем обычно; такие результаты действительно удивили ученого.

Чарлз был заинтригован. Почему это происходит? Он переключился на исследования сна и за следующие 40 лет стал одним из ведущих мировых специалистов по этой теме. Мой собеседник возглавляет лабораторию проблем сна при крупной бостонской больнице, преподает на медицинском факультете Гарвардского университета и консультирует массу организаций: от бейсбольной команды «Boston Red Sox» до Секретной службы. Он убежден, что общество совершенно неправильно понимает сон и это плохо сказывается на нашем внимании.

С каждым годом проблема сна становится все более насущной. Сегодня 40 % американцев спят ночью менее семи часов, испытывая хронический недосып, 23 % британцев спят вообще меньше пяти часов. Только 15 % людей просыпаются бодрыми и отдохнувшими. С 1942 года среднее количество времени ночного сна сократилось на час. За минувшее столетие среднестатистический ребенок лишился 85 минут ночного сна [40]. Ученые спорят относительно масштабов нарушений, но, по подсчетам Американского Национального Фонда по проблемам сна, всего за 100 лет общее время сна сократилось на 20 %.

Как-то раз у Чарлза возникла идея. Он заинтересовался вопросом возможной связи между усталостью и тем, что назвал «зависаниями внимания» – короткими, буквально на долю секунды, моментами утраты сосредоточенности. Чтобы проверить, действительно ли это так, Чайслер исследовал и бодрых, и утомленных людей с помощью сложной аппаратуры, отслеживающей движения глазного яблока и одновременно сканирующей происходящее в головном мозге. Ученый обнаружил нечто интересное. Принято считать, что ты либо спишь, либо не спишь. Однако Чарлз выявил, что даже с открытыми глазами человек может неосознанно впадать в состояние так называемого «местного сна»: мозг частично бодрствует, а частично спит. Человек может думать, что он внимателен и вменяем, но это не совсем так. Он сидит на рабочем месте и выглядит активным, но некоторые области его мозга отключены, и мыслить последовательно в таком состоянии невозможно. Исследования Чайслера показали, что в этом состоянии «некоторые люди с открытыми глазами не замечали, что происходило прямо перед ними».

Недосыпание особенно плохо сказывается на детях. Если взрослые обычно становятся апатичными, то дети часто реагируют на дефицит сна гиперактивностью. «Мы постоянно не даем им высыпаться, поэтому неудивительно, что они демонстрируют все симптомы дефицита сна, в первую очередь неспособность сосредоточиться», – сказал Чарлз.

На данный момент существует научный консенсус о том, что недосыпание с высокой степенью вероятности приводит к проблемам с вниманием. В Университете Миннеаполиса я беседовал с преподавателем нейробиологии и психологии Роксанной Причард, автором ряда актуальных исследований по этой теме. Она рассказала, что в самом начале своей университетской карьеры в 2004 году была поражена, насколько усталыми выглядели ее студенты. Стоило приглушить свет в учебной аудитории, как некоторые засыпали, а другие пытались не уснуть и не могли толком сосредоточиться ни на чем. Причард стала выяснять, сколько они спят. Оказалось, что среднестатистический студент обычно спит столько же, сколько солдат в карауле или родители только что появившегося на свет младенца [41]. Из-за этого большинство из обучающихся постоянно борются с желанием поспать и не могут задействовать возможности своего мозга.

Причард решила, что нужно разъяснить студентам причины, по которым организм нуждается в достаточном количестве сна, но в итоге оказалась в странной ситуации. Молодые люди понимали, что смертельно устают, но дело было в том, что они привыкли к этому с подросткового возраста. Они постоянно видели своих родителей и бабушек с дедушками в таком же состоянии. «Они выросли, привыкшие быть вымотанными, и пытались взбадриваться разными стимуляторами вроде кофеина. Получалось, что я иду наперекор общественному мнению, которое говорит, что постоянная усталость – это нормально». Причард стала демонстрировать своим студентам кое-какие опыты. Время реакции человека на что-либо, например смену картинки на экране или брошенный мяч, можно измерить. «Самые быстрые реакции показывали те, кто больше спал. А чем меньше люди спят, тем хуже замечают и реагируют. Это один из множества способов доказать, что человек эффективнее, когда он отдохнул, в этом состоянии он больше успевает. Не нужно разрываться между шестью экранами или закладками, просто чтобы не заснуть».

Поначалу я думал, что дело действительно плохо, но касается это отдельной группы полностью вымотанных людей, о которых говорили Чарлз, Роксанна и другие специалисты. Но они объяснили, что к негативным эффектам приводит даже небольшой недосып. По словам Роксанны, к концу 18 часов бодрствования (то есть человек лег спать в полночь и проснулся в шесть утра) реакции будут эквивалентны состоянию легкого опьянения. А если лечь еще на три часа позже, у него будут все симптомы опьянения средней степени. «Многие говорят: “Ну я же все-таки спал ночью, так что со мной все нормально”. На самом деле, если вы недосыпаете пару часов каждую ночь, через неделю-другую окажетесь на том же уровне нарушения функций, как если бы не спали целыми ночами. Две ночи подряд без сна превратят в развалину кого угодно. И точно такой же результат можно получить, если пару недель спать ночью по четыре-пять часов», – сказал мне Чарлз. После этих слов я вспомнил, что на такой грани живут 40 % людей.

«Если человек не высыпается, организм воспринимает это как аварию, – говорила Роксанна. – Жить с недосыпом можно. Мы, наверное, не смогли бы растить детей, если бы не жертвовали сном, так ведь? И в чрезвычайных ситуациях тоже приходится это делать. Но это имеет свою цену. Организм включает симпатическую нервную систему. Он как бы говорит: “Ой, ты недосыпаешь. Должно быть, что-то случилось, так что я произведу все физиологические изменения, чтобы подготовиться к чрезвычайной ситуации. Повышу давление [42]. Заставлю тебя хотеть больше фастфуда [43]… больше сладкого для мгновенного пополнения энергии. Ускорю пульс”. Этими переменами организм хочет сказать, что готов. Ему невдомек, зачем вы бодрствуете. Он не догадывается, что вы валяете дурака и смотрите сериал. Он не знает, почему вы не спите, но в сухом остатке вы получаете своего рода физиологический сигнал тревоги».

В ситуации недосыпа снижается не только концентрация на делах, выполняемых в данный момент. Мозг уделяет меньше внимания задачам на более длительную перспективу. Во время сна сознание выявляет связи и закономерности в событиях прошедшего дня. Это один из главных ресурсов креативности, и именно поэтому люди, которые много спят, обладают существенно более высоким творческим потенциалом [44]. Дефицит сна вредит еще и памяти. Сегодня, когда мы уснем, наш мозг начнет переносить в долговременную память то, что мы узнали в течение дня.

Хавьер Кастелланос преподает детскую и подростковую психиатрию в Нью-Йоркском университете. В беседе со мной он рассказал, что есть такой эксперимент: мышь обучают проходить лабиринт, а потом смотрят, что происходит в ее мозге во время сна. Оказывается, она во сне шаг за шагом восстанавливает свой путь по лабиринту и переносит эту информацию в долговременную память [45]. Чем меньше человек спит, тем реже этот процесс происходит у него и, соответственно, тем меньше он может вспомнить.

Эти последствия особенно сильно проявляются у детей. При дефиците сна у них очень быстро появляются проблемы с вниманием, а зачастую и маниакальные состояния [46].

Многие годы я считал, что могу получать все преимущества здорового сна, используя разные ухищрения. Кофеин – первое, что приходит голову. Я слышал историю про Элвиса, которого якобы в последние годы жизни личный врач будил, вкалывая кофеин прямо в вену. Узнав это, я не ужаснулся. Я подумал: почему у меня нет такого врача? Многие годы мои рассуждения были примерно такими: ладно, я не высыпаюсь, но могу компенсировать это кофе, диетической колой и энергетиками. Но Роксанна объяснила мне, что происходило на самом деле, когда я употреблял все эти напитки. В течение дня в организме накапливается гормон аденозин, который сигнализирует человеку об усталости и сонливости. Кофеин блокирует рецепторы аденозина. «Это все равно что прикрыть бумажкой указатель топливомера. Энергии не прибавляется, просто вы не сознаете, насколько устали. А когда действие кофеина проходит, усталость овладевает вами с удвоенной силой».

Чем меньше мы спим, тем менее четкой становится наша картина мира во всех отношениях. Нам труднее сосредотачиваться, глубоко задумываться и устанавливать взаимосвязи, наша память слабеет. Как сказал Чарлз, даже в отсутствие любых других перемен в жизни общества одного сокращения времени сна было бы достаточно, чтобы констатировать кризисную ситуацию с вниманием». «Очень печально наблюдать, как развиваются события, и не иметь возможность остановить все это. Как будто смотришь на неизбежно надвигающуюся автокатастрофу», – сказал он.

Все эксперты, с которыми я беседовал, говорили, что отчасти наши проблемы с концентрацией объясняются именно нездоровым сном. В Гааге я встречался с Сандрой Кой, ведущим европейским специалистом по синдрому дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) у взрослых. Она сказала прямо: «У нас на Западе все в какой-то мере с СДВГ, потому что мы недосыпаем… Причем очень сильно. И даром это не проходит. Все куда-то спешат, все импульсивны, все раздражаются в пробках. Просто посмотрите, что творится вокруг… Научные исследования подтверждают: люди считают, что они четко мыслят, но это не так. У них далеко не такое ясное сознание, каким оно могло бы быть. При более здоровом сне снижается острота множества проблем, например аффективных расстройств, ожирения, потери концентрации… Сон очень способствует восстановлению организма».

* * *

В свете всего этого у меня возникли очевидные вопросы. И самый первый – почему дефицит сна так разрушительно сказывается на способности к концентрации? Как ни странно, ученые заинтересовались этим относительно недавно. «В 1998 году, когда я выбирала тему для диссертации, изучением предназначения сна мало кто занимался… И не совсем понятно, почему. Люди проводят треть жизни в бессознательном состоянии, не взаимодействуя с окружающим миром… Это просто непостижимо и выглядит каким-то расточительством», – сказала Роксанна.

В молодости Чарлзу говорили, что изучать сон неинтересно, потому что это пассивный процесс. На самом деле оказалось, что это невероятно активный процесс. Когда человек спит, его мозг и организм совершают самые разнообразные процессы, в том числе необходимые для поддержания работоспособности и внимательности. В частности, во время сна мозг очищается от накопившегося за день мусора. «В фазе медленного сна ваша спинномозговая жидкость активнее освобождает головной мозг от продуктов обмена веществ», – объяснила Роксанна. Во время ночного сна эта жидкость вымывает из головного мозга токсические белки и переносит их в печень для дальнейшего удаления из организма. «Студентам я говорю, что это испражнения извилин мозга. Если человеку трудно сосредоточиться, возможно, в извилинах его мозга скопилось слишком много таких какашек. Вероятно, поэтому, когда человек устал, он чувствует себя как будто с похмелья: его голова буквально забита токсинами».

Такая позитивная промывка мозгов возможна только во сне. Нейробиолог из Рочестерского университета Майкен Недергард сказала в одном из интервью: «Энергетические ресурсы головного мозга ограничены, и, по-видимому, ему приходится делать выбор между двумя функциональными состояниями – бодрствованием и осознанностью или же сном и очисткой. Представьте себе домашнюю вечеринку. Человек может либо развлекать своих гостей, либо убираться, но делать одновременно все вместе не получится» [47]. В отсутствие такой очистки мозг становится все более засоренным и неспособным к концентрации внимания. Некоторые ученые полагают, что именно по этой причине недосыпающие люди более подвержены риску развития деменции в долгосрочной перспективе, ведь, по словам Роксанны, во сне мы ремонтируемся.

Кроме того, в процессе сна восстанавливаются и пополняются энергетические запасы организма. В разговоре со мной Чарлз сказал: «Префронтальная кора головного мозга отвечает за способность здраво мыслить и особенно чувствительна к дефициту сна… Даже одна ночь недосыпа приводит к тому, что эта область не получает достаточно глюкозы и как бы приостанавливается». Без пополнения запасов энергии человек не может мыслить ясно.

Но лично для меня самым интригующим элементом сна были сновидения, и, как выяснилось, они тоже выполняют важную функцию. В Монреале я беседовал с профессором психиатрии Торе Нильсеном. Обычно он говорит людям, что работа у него «просто сказочная», и предлагает угадать, чем именно он занимается. Выслушав длинный перечень предположений в диапазоне от автогонщика до дегустатора шоколада, он сообщает, что руководит лабораторией сновидений Монреальского университета. Нильсен мне рассказал, что, по мнению некоторых ученых, «сновидения в той или иной степени помогают адаптироваться к реальности». В сновидениях человек может возвращаться к тяжелым моментам, но без переполнения организма гормонами стресса. Со временем ученые решили, что это помогает справиться с беспокоящими ситуациями и сосредоточиться. Торе особо отметил, что есть аргументы как в пользу этой теории, так и против нее, и окончательные выводы делать еще рано. Однако, если эти предположения окажутся правильными, у нас появится проблема. Дело в том, что наше общество видит сны все реже и реже. Сновидения появляются на стадии так называемого быстрого сна. «Самые продолжительные и интенсивные периоды быстрого сна происходят на седьмом-восьмом часу. Поэтому если вы сокращаете время сна до пяти-шести часов, то, скорее всего, останетесь без этого быстрого сна», – сказал Торе. Услышав это, я подумал: «До какого же лихорадочного исступления дошла эта культура, если людям не хватает времени на сновидения?»

Чтобы избавиться от нервозности и бессонницы, мы все чаще прибегаем к разного рода веществам: от мелатонина и алкоголя до снотворных таблеток. На рецептурных снотворных сидят 9 000 000 американцев (то есть 4 % взрослого населения страны), и гораздо больше человек употребляют безрецептурные средства, вроде тех, которыми много лет пользовался я. В нашем разговоре Роксанна сказала: «Сон, вызванный химическим путем, – совсем другой сон».

* * *

Еще раз: сон – активный процесс, в ходе которого мозг и организм делают множество разных вещей. Когда человек спит под воздействием медицинских препаратов или алкоголя, многие из этих процессов не делаются или делаются кое-как. Последствия разных способов вызвать сон искусственным путем тоже разнятся. Роксанна считает, что прием мелатонина в стандартной пятимиллиграммовой дозировке «перегружает рецепторы мелатонина и затрудняет засыпание без него».

Сильнодействующие средства вызывают более серьезные последствия. Говоря о «Золпидем» и прочих рецептурных препаратах, Роксанна предостерегает: «Сон представляет собой очень сложное сочетание великого множества нейротрансмиттеров, и если искусственно накачивать один, то баланс сна нарушится». Скорее всего, сократится фаза быстрого сна, сновидений будет меньше, и вся польза от этой критически важной стадии пропадет. В течение дня вы будете ощущать заторможенность, поэтому при приеме снотворных возрастают любые риски для жизни, например попадание в автокатастрофу [48]. «Когда человек отходит от наркоза после хирургической операции, он не говорит “как же классно я отдохнул!”. Привести себя в бесчувственное состояние – все равно что применить легкую анестезию. Организм как следует не отдыхает, не очищается и не освежается», – считает Роксанна.

Также Роксанна объяснила, что в некоторых случаях прием снотворных оправдан. Так, можно некоторое время принимать их в случае тяжелой утраты. Но моя собеседница подчеркнула, что это совершенно точно не решает проблему бессонницы, и именно по этой причине врачи не должны выписывать их на длительный срок.

* * *

Иронично, что врачам, которые в первую очередь должны бить тревогу по поводу нездорового сна, приходится недосыпать, чтобы получить диплом. Одним из элементов программы обучения врачей являются изнурительные суточные дежурства. Это подвергает опасности пациентов. Но в нашей культуре фетишизировать бессмысленное бодрствование положено даже тем, кто лучше всех других понимает его вред.

* * *

Мой второй вопрос о влиянии сна на истощение внимания звучал так: если дефицит сна настолько вреден и все мы в той или иной степени осведомлены об этом, то почему мы все равно мало спим? Почему отказываем себе в удовлетворении одной из самых насущных потребностей?

По этому поводу идет острая научная дискуссия, но все же можно выделить несколько факторов. Часть из них появятся в этой книге чуть позже.

Одна из причин, как это ни странно, связана с отношением людей к свету. Ключевые прорывы в этом вопросе совершил Чарлз. Вплоть до XIX века жизнь практически любого человека определялась восходом и заходом солнца. Люди приспособились испытывать прилив сил с наступлением светлого времени суток и чувствовать сонливость после наступления темноты. На протяжении практически всей истории способности человека вмешиваться в этот цикл были очень ограниченны, он мог разве что разжигать огонь. Вследствие этого, по словам Чарлза, люди стали настолько же чувствительными к изменениям освещенности, как водоросли и тараканы. Но с изобретением электрической лампочки мы внезапно получили возможность управлять светом, и это начало вносить путаницу в наши внутренние ритмы.

Вот один из наглядных примеров. В процессе эволюции человек выработал привычку испытывать прилив сил перед заходом солнца – «всплеск оживления», как назвал Чарлз. Нашим предкам это очень помогало. Представьте, что вы в походе и солнце клонится к закату. Заряд бодрости будет крайне полезен, потому что вы сможете установить палатку до наступления темноты. Точно так же наши предки испытывали этот прилив свежих сил ближе к сумеркам. Он давал возможность спокойно вернуться к своему племени и доделать нужные дела. Но сейчас светом управляем мы сами – решаем, когда наступит темнота. И если мы не приглушаем свет до момента отхода ко сну (или смотрим телепередачи в своих телефонах, лежа в постели), то, наконец-то оказавшись в полной темноте, невольно запускаем определенный физический процесс. Организму кажется, что это внезапное убывание света означает наступление заката, и он включает дополнительные силы, чтобы дать нам возможность вернуться в свою пещеру.

«Таким образом, всплеск оживления случается не в три или четыре часа дня – перед закатом, а в десять, одиннадцать или вообще в полночь, – говорит Чарлз. – Всплеск оживления пришелся на время, когда вы решили пойти спать. А утром вы просыпаетесь и чувствуете себя полутрупом. Вы даете себе слово, что сегодня отоспитесь, но вечером не чувствуете усталость, потому что опять допоздна смотрели телевизор и опять запустили все тот же процесс. Это очень мощный прилив сил, поэтому человек считает, что он “в норме”, а то, что было утром, уже не помнит». Чарлз считает, что каждый раз, включая свет, мы ненамеренно принимаем лекарство, влияющее на качество сна [49]. И это происходит изо дня в день. «Это важный дополнительный фактор эпидемии недосыпа – мы проводим все больше и больше времени при свете». Действительно, 90 % американцев смотрят в мерцающие экраны электронных устройств за час до отхода ко сну. В наши дни мы проводим при искусственном освещении в 10 раз больше времени, чем всего 50 лет назад [50].

Я подумал, что спал на Кейп-Коде гораздо лучше в том числе и потому, что вернулся к какому-то подобию естественного ритма жизни. С заходом солнца в Провинстауне становилось гораздо темнее, а у моего пляжного домика искусственного освещения практически не было, если не считать одинокий уличный фонарь. Грязно-оранжевое зарево, освещающее ночное небо везде, где я до этого жил, исчезло. На его месте был лишь мягкий лунный свет и мерцание звезд.

* * *

Чарлз говорил, что на самом деле разобраться в кризисе сна можно, представив его в гораздо более широком контексте. По его словам, на первый взгляд мы занимаемся чистым безумием: «Мы же не обделяем детей едой. Нам такое и в голову не приходит. Почему же тогда мы не даем им высыпаться?» Мрачный смысл этого становится понятен, если посмотреть на вещи иначе. «В обществе, где преобладают ценности потребительского капитализма, сон является большой проблемой, – объяснял ученый. – Во сне ты не тратишь деньги и ничего не потребляешь. И ничего не производишь. Во время рецессии 2008 года говорилось о падении мировых объемов производства и потребления. А если все подряд станут спать на час больше, как в прошлом, то на Amazon купят меньше». Возврат к здоровому сну (который у меня был в Провинстауне) потряс бы экономику до основания, поскольку вся система завязана на недосыпающих людях. Неприятности с вниманием – всего лишь побочная жертва, одна из издержек ведения бизнеса. Я осознал всю важность этой проблемы только к концу работы над этой книгой.

Все это приводит к фундаментальному вопросу: как преодолеть кризисную ситуацию со сном? Разрешение кризиса предполагает действия на нескольких уровнях. В личном плане нужно радикально ограничить световое воздействие перед отходом ко сну. Чарлз считает, что в спальне вообще не должно быть источников искусственного света, а от использования электронных устройств с экранами следует воздерживаться как минимум в течение двух часов перед сном.

Все без исключения специалисты по сну говорили мне, что людям также нужно изменить свои отношения с телефоном. «Для очень многих это вроде как младенец, понимаете? – сравнила Роксанна. – И вот словно родитель, вы как бы говорите себе, что надо быть повнимательнее к этой штуке. Забыться глубоким сном уже не получается. Или человек уподобляется пожарному, который дежурит у телефона. Мы все время слегка напряжены: а вдруг что-то случится?» Она рекомендует ставить телефон на зарядку на ночь в другой комнате, где его не будет видно или слышно. Кроме того, нужно позаботиться о правильной температуре воздуха в спальне: там должно быть прохладно, почти что холодно, потому что для засыпания организму нужно немного остыть.

* * *

Это полезные и относительно хорошо известные советы, но, как признают все исследователи, с которыми я беседовал, большинство людей их, конечно же, не придерживается. Культурная среда неотступно держит нас в напряжении. Можно рассказать человеку о том, как полезен для здоровья долгий и крепкий ночной сон, он будет полностью согласен, но затем скажет: «А хотите, я перечислю вам все, что мне нужно сделать в предстоящие 24 часа? И при этом вы хотите, чтобы я еще и поспал девять часов?»

Узнав о том, что нужно делать для повышения концентрации, я осознал: мы находимся в явно парадоксальной ситуации. Многие из этих вещей очевидны до банальности: замедлись, занимайся чем-то одним, побольше спи. В той или иной степени все мы понимаем, что это правильно, но на деле движемся в обратном направлении – к ускорению, многозадачности и недосыпанию. Налицо разрыв между тем, что нам нужно, и тем, что мы можем. Таким образом, ключевой вопрос состоит в том, чем именно обусловлен этот разрыв. Почему мы не делаем то, что принесет пользу нашему вниманию? Какие силы удерживают нас от этого? Я посвятил немало времени поиску ответов на эти вопросы.