Текст книги "В тени Нотр-Дама"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v-teni-notr-dama-2597.jpg)
Автор книги: Йорг Кастнер
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 7
Итальянец
На следующий день я не раз отыскивал взглядом Клода Фролло. Хотя холодный ветер пригнал над крышами неприятный дождь, почти такой же плохой как в моем сне, я неоднократно покидал свою келью и прохаживался по башне, якобы подышать свежим воздухом. В действительности я прохаживался мимо каморки Фролло. В этом дальнем углу все было тихо и мрачно.
Мысль о гневе отца Фролло и о силе его горбатого исполнителя удержала меня от соблазна приблизиться к келье и заглянуть туда вовнутрь через единственное окно. Если я не нашел архидьякона здесь, наверху, тогда возможно, найду внизу – в Соборе.
Но и в этот вечер он не принял участия в молитве, он остался невидим, будто камнями проглоченный. Мои расследования не были угодны звездам. Как лейтенант сыска из Шатле, я бы стал самым жалким из всех. Я чувствовал себя потерянно, как много лет назад накануне дня Святого Георгия, во время неудачных бегов наперегонки в Сабле…
…Жанетта, дочь бургомистра, должна была вручить приз победителю – вырезанную и раскрашенную статуэтку, которая изображала святого на коне в битве с драконом. Каждый парень в городе хотел обладать фигурой, словно тем самым становился сам победителем дракона. И не было ли это равным покорению ужасного дракона – оказаться самым быстрым, победить всех остальных ребят? Со стучащими сердцами и горячей кровью мы выстроились у церкви. Мы едва сдерживали себя, пока священник не осенил нас крестом, дав нам сигнал.
Мы побежали – один раз вокруг всего местечка до дома бургомистра, нашей цели. Каждый видел Святого Георгия у себя перед глазами – чудесную статуэтку, которая сделает героем простого мальчишку. Но я думал о другом. Перед моими глазами сверкал только образ Жанетты: локоны цвета каштана, кожа как слоновая кость с парой крошечных капелек веснушек, большие смарагдовые глаза и губы как спелая вишня. Как часто я видел это лицо перед собой, когда лежал по ночам в своей келье аббатства, окруженный только монахами и членами общины. С какой охотой я бы прикоснулся к бархатным щекам, погладил локоны, поцеловал вишневые губы!
Но Жанетта была дочерью уважаемого горожанина, а я – всего лишь сирота, бастард. Она даже не догадывалась о моем существовании, а если и знала, то не задумывалась о том. Все должно было измениться в день Георгия. Потому что Жанетта, таков был обычай, вручала победителю не только приз, но дарила победителю еще и поцелуй. Мне! Во все свободное время я упражнялся в беге, уже с Вальпургиевой Ночи. Меня же ожидал самый большой приз, чем всех других.
Итак, мы бежали, мальчишки из Сабле. Сыновья многоуважаемых горожан, как и дети крестьян и наемных работников. И я – самый презираемый из бастардов. Как они удивились, когда я вырвался вперед, едва мы только покинули место. Арман, найденыш, задал им всем фору. Я кряхтел и боролся, бежал и бежал, впереди всех. Мимо меня пролетали крытые соломой хижины поденщиков на окраине, огороды, сочная зелень на берегу реки, усыпанная весенними цветами, – и лица зрителей, которые дивились предводителю своры, мне, бастарду.
Мы оббежали Сабле по кругу, я был далеко впереди. Другие, казалось, давно отстали, их топот и тяжелое дыхание едва долетали до моих ушей. Передо мной возник высокий каменный дом бургомистра, дом с настоящими стеклами в окнах. Перед ним деревянный подиум с бургомистром, аббатом и другими почетными гостями. И с Жанеттой, которая держала Святого Георгия. Я совершил это, я был горд и счастлив. Еще только пара шагов!..
А другие мальчишки? Ухмыляясь, я повернулся к ним. Первые добрались как раз до кузнеца Лорена и не были опасны для меня. Тут они странным образом резко развернулись, – ас ними дом и деревья – весь мир. Лишь когда я почувствовал глухой удар, то понял, что это я перевернулся; моя правая нога попала в чертополох. Я упал в овраг перед домом бургомистра, ударившись головой о камень величиной с кулак. Возможно, я потерял бы сознание, если бы вода в овраге не омыла мое лицо.
Оглушенный и промокший насквозь, я поднялся, пока ухмыляющиеся соперники один за другим пробегали мимо меня. Жанетта наклонилась к Матиасу, прыщавому сыну пекаря, подарила ему статуэтку и поцелуй. Мне же оставалось все как всегда – издевки и насмешливые крики.
– Вздулся пузырь, да и лопнул, бастард!
– Уехал верхом, а пришел пешком! Спесь никому не идет на пользу! – и тому подобное.
Самым худшим было то, что они правы, а Жанетта осталась только мечтой.
Вечером я сидел один на берегу Сарты и бил балкой невинные цветы калужницы. В действительности я был в ярости на самого себя.
Но тогда я проклинал со всей ненавистью своего отца – чужого, неизвестного, таинственного. Я насылал чуму на его тело или петлю – на шею. Абсолютно все равно как, но он должен был страдать! Как он заставил страдать своего сына, когда обрек на позор сделаться бастардом – тем, о ком его отец желал так мало знать, что не открыл сыну ни разу ни своего лица, ни имени.
Бесконечное горе, которое охватило меня в тот вечер и выплеснуло ненависть, только на поверхности относилось к npoигранномy бегу, упущенному поцелую и все такой же далекой Жанетты. Глубоко внутри я печалился об отце, который навсегда останется для меня чужым.„
…Так и сейчас, много лет спустя, я думал об этом, сравнивал горечь того вечера в день Георгия с тем, что была в моем сне. Чувство было одинаково глубоким, и это я не мог объяснить даже себе.
Какая связь должна существовать между горбатым звонарем и моим отцом, моими чувствами? Она оставалась загадкой – притом, неизменной. Следующей ночью сон повторился, и снова я оплакивал Квазимодо.
День Господа приближался. Отец Фролло и Жиль Годен договорились о таинственном собрании через пять ночей. Две ночи уже прошли, у меня оставалось еще три, чтобы узнать, чем занимается архидьякон. Я чувствовал, предполагал, что это собрание девяти, как Фролло его назвал, было важно для меня. Оно могло помочь мне разузнать больше о связи между Фролло и Годеном. Узнать больше – о сети, в которую я попал.
Первая половина дня тянулась невыносимо долго. Я корпел над вторым разделом книги Гренгуара, и, пока сохло перо, предавался своим мыслям. Посетителя я заметил, лишь когда он уже стоял посередине комнаты.
– Вы плохо себя чувствуете, монсеньор Сове? Вы держите пишущее перо так далеко от себя, словно его вид доставляет вам глубочайшее страдание, не говоря о его использовании. Гонтье сказал мне, что вы последнее время мало едите и по вечерам охотно выходите поесть. Я хорошенько отчитал его: вам не нужно больше заботиться о вкусе вашей трапезы.
Испытующий взгляд отца Фролло тяжелым грузом лег на меня. Было ли это истинное беспокойство? А если да, откуда оно происходит? Охотнее всего я бы открыто расспросил его, но я не мог на это решиться. Если мои темные опасения оправдаются, то я выдам себя врагу. Если же нет, я бы подверг себя самой глубокой насмешке.
– Речь не идет о еде, на это у меня нет никаких жалоб, – пробормотал я и попытался справиться со своим удивлением, пока я попеременно смотрел то на Фролло, то на перо с давно высохшими чернилами. – Но исследования Гренгуара о взглядах новых ученых на кометы – действительно жесткий хлеб. Я мало что понимаю в этом.
– Если бы каждый разбирался в этом, то ученых едва бы называли учеными, – насмешливая улыбка заиграла на губах Фролло, но снова исчезла на серьезном лице. – Действительно ли только научный диспут – причина тому, что у вас пропал аппетит и желание работать?
Я решился на ответ, который был очень близок к истине. Это всегда предполагает лучшие перспективы не быть пойманным на лжи.
– Я должен много думать о несчастном Одоне. Я, по-прежнему, последний, кто видел его живым.
– Вы упрекаете себя в чем-то?
– Стоит ли? – я пожал плечами. – Возможно, убийца уже был в Соборе, когда я говорил с Одоном. Возможно, я даже столкнулся с ним.
– Это воистину безбожные времена, в которые может произойти такой кровавый поступок в святых стенах Собора. Вы не опасаетесь нечаянно стать жертвой жнеца?
Мысль заставила меня похолодеть внутри. Это был вопрос – или предостережение? Что происходило внутри Фролло, выражение маски не выдавало его.
– Если нельзя чувствовать себя в безопасности в Нотр-Даме, то уж снаружи, на улице – и подавно не по себе, – ответил я уклончиво. – О жнеце я не размышляю, так как я не знаю ни его, ни его мотивов.
– Верно, гоните мрачные мысли прочь. Они заводят только в темные углы, из которых трудно найди дорогу обратно. Заботьтесь лишь о кометах, и вы скоро забудете о кровавом злодеянии.
После такого напутствия (или это был приказ?) архидьякон распрощался. Волк предупредил любопытного гостя в лесу? Или ученый всего лишь нанес побудительный визит своему медлительному переписчику?
Прежде чем дверь закрылась за Фролло, я демонстративно опустил кончик пера в чернильницу, но не написал ни слова Я видел, что мой покровитель ушел в свою каморку, и там останется и после полудня.
Я подошел к окну и неподвижно смотрел на башню, как я смотрел ребенком на Пасху в окно.
…Каждый год, когда приближалась Пасха, я прилипал к стеклам аббатства в Сабле. Не для того, чтобы как все остальные дети подглядывать, как аисты Пасхи прячут яйца. Я больше не верил, что возвращающиеся домой с Востока птицы клали цветные яйца, с тех пор видел, как миряне раскрашивали их. Нет, я ждал таинственного, невидимого…
Моего отца!
На каждый праздник Пасхи перед аббатством лежал кожаный мешок, наполненный десятью золотыми кронами и маленькой записочкой, всегда с одним и тем же текстом: «На достаточное питание и одежду, как и богоугодное воспитание Армана Сове».
Кто приносил кошелек, оставалось неизвестным. Но я чувствовал, что это мог быть только мой отец. Пасхальная мистерия не усилила мой авторитет в этих местах. Многие перешептывались, что я сын дьявола, который веселится оттого, что отдал меня монахам. Разговоры стали постепенно мне безразличны, я хотел, наконец, познакомиться с отцом. Но я ни разу его не видел, и даже набожные братья не знали его в лицо…
Когда я незадолго до вечерни увидел появившуюся тень человека между колоннами и скульптурами, то выскочил наружу, на лестничную клетку, и поспешил вниз. На этот раз я оказался в Соборе раньше Фролло, и он от меня не улизнет.
Переводя с трудом дыхание, поскольку я быстро бежал и чуть было не потерял равновесие на темной лестнице, я прислонился к колонне, так что был невидим для того, кто спускался по лестнице. Пока я, прижав горячий лоб к холодному камню, ждал Фролло, до моего сознания лишь теперь дошло, что за невыразимым дураком я был.
Если архидьякон, как он это часто делал, заглядывал в мою келью по дороге к лестничному входу, он бы заметил мое отсутствие. Я не запер чернильницу, не закрыл книги и не отложил их в сторону. Разве такая разумная голова, как Фролло, не заподозрит сразу что-то недоброе?
Как и всегда, теперь было слишком поздно. Если бы я снова поднялся вверх по лестнице, то как раз попал бы ему в руки. Я мог только надеяться, что он не наблюдает за моей кельей, не считает за шпиона, кем я назначил себя сам.
Едва Квазимодо пробил к вечерне, его повелитель вышел из полутемноты лестницы и задержался на минуту в Соборе. Он моргнул не один раз, словно его глаза привыкали к свету. Или он что-то искал? Или – кого-то? Меня?
Я плотно прижался к холодной колонне, отчего различал архидьякона только по очертаниям, пока он, наконец, не задвигался и не пошел мелкими шагами к хорам. При этом он поприветствовал входящих в Собор каноников, обменялся с ними парой слов. Ничто, казалось, не указывало на то, что он – человек с тайной, с мрачными намерениями.
Не является ли эта мысль плодом моей фантазии? Не сочинил ли заговор из безобидных событий мой измученный запутанными кошмарами разум в приступе безумия? Заговор, существующий только в моей голове. Не сделал ли я из уважаемого каноника ужасное привидение?
Однако если это было так, то как вязались два убийства с этой картиной? Он не был фантазией. И еще меньше – жнецом Норт-Дама. Ужасная мысль перехватила мне дыхание на миг: мог дух настолько быть сбитым с толку, что сам раздвоился? Могли ли два существа поселиться в одном теле, из которых одно совершало преступления без ведома другого? Или это было окончательным безумием – самого себя подозревать в убийстве…
Все больше народа толпилось в продольном нефе, чтобы присутствовать на вечерней службе. Пока я смешался с толпой, чтобы следовать за Фролло в направлении хоров, я с ужасом посмотрел наверх туда, где Одон встретил свой конец. Если бы скульптуры были из плоти и крови, тогда они бы рассказали о злодеянии и могли назвать убийцу!
Я оторопел и так резко остановился, что меня подтолкнули резким пинком в спину. То, что я увидел наверху, заставило меня обо всем забыть. Похоже, фигуры ожили, двигались, чтобы выполнить мое немое желание!
В замешательстве я вошел в часовню, прислонился неосмотрительно к искусно украшенному настенному ковру и несколько раз зажмурил глаза. Божественные звуки органа перед западной розеткой окна наполнили Собор, они доходили до самых темных уголков. Так они достигли и моего тела и заставили его трепетать. Возможно, я еще и раскачивался, потому что по-прежнему видел движение наверху. Мой взгляд неподвижно завис на странном явлении, пока в хорах раздавалось пение каноников.
К разливающемуся «kyrie eleison!» поющих церковных мужей прибавились нежные голоса двенадцати хоровых мальчиков из дома Гайлона. В их светлом, ясном звучании я постиг истину: только одна фигура двигалась наверху, и она не была высечена из камня. Мужчина с кудрявыми волосами до плеч, повернувшись к скульптурам, стоял там и, видимо, чем-то был очень увлеченно занят.
Я снова нырнул в текущую толпу и заметил вблизи, что человек с кудрями держит в одной руке блокнот для рисования, а в другой, левой, – карандаш, которым поспешно чертит на бумаге. И когда он слегка развернулся к свету свечи, я узнал его лицо. Я отчетливо видел его перед собой и думал, что слышал гортанный голос, который пел у «Толстухи Марго» рондо Вийона.
Итальянец! Мэтр Леонардо!
Квазимодо рассказывал мне об этом человеке, который делал рисунки в Соборе. Это должен быть он. Но именно в этом месте, где умер Одон?
Меньше двадцати шагов отделяло меня от выхода наверх, когда наши взгляды пересеклись. Короткий миг удивления, – и он быстро пробежал по узким ступеням вниз, чтобы слиться с толпой верующих и нищих. Его высокая фигура возвышалась над другими, и я хорошо видел кудрявую голову, на которой сидел голубой шерстяной берет. Человек передвигался быстро, как будто убегал от меня. Да и на самом деле он убегал. Я прочитал в его глазах, что он не хочет встречаться со мной – ни здесь, в Нотр-Даме, где он – рисовальщик, ни там, где он – шпильман.
Было бессмысленно преследовать его, он хорошо выбрал свой путь к бегству. Элегантно, как змея, он протискивался среди плотного человеческого клубка, сжимаемого прибывающим народом, в котором теперь почти не образовывалось ни просвета. Мэтр Леонардо, если он так действительно звался, исчез за спинами людей, скульптурами и колоннами. Мне не удалось заметить, к какому выходу он стремился, так что было бессмысленно поджидать его снаружи.
Сопровождаемый ритмичным громом труб органа, я поднялся наверх, следуя больше внутреннему порыву, нежели конкретной мысли. Я чуть было не поскользнулся. Под ногой оказался листок бумаги, который рисовальщик потерял при поспешном бегстве – на рисунке углем была группа статуй, в центре которой лежал труп Одона. Перед свернувшимся юношей даже было обозначено пятно крови. Я приблизился к скульптурам и увидел, что пятно на полу еще можно разобрать. Какую извращенную цель мог преследовать итальянец этим рисунком?
Мое замешательство росло. Я сложил рисунок пополам и засунул за пазуху камзола, чтобы он не исчез оттуда ни при каких обстоятельствах. Он был вещественным доказательством, пускай я даже еще и не знал, чего именно. Если от меня ушел жнец, то зачем ему нужен рисунок места своего кровавого злодеяния?
Я направил свои мысли в другое русло и посмотрел на хоры, чтобы разыскать Клода Фролло среди других каноников. Снова и снова я скользил взглядом по лицам духовных мужей, но архидьякона среди них не было. Возможно, он оставил меня в дураках, и только изобразил, что пошел в хоры, а сам ускользнул из моего поля зрения. Я был не в состоянии ответить, была ли то случайность, или он знал, что я его преследую. Но, в результате, все оставалось, как прежде: Арман-бастард снова проиграл гонки – дважды за один вечер.
Преодолевая разочарование, я покинул хоры, а потом и Собор. Исполняемая то хором, то органом мелодия гудела в моей голове, и мне было душно среди большого скопления людей. На площади перед Собором я смог снова ясно мыслить и принять решение. Странный итальянец ушел от меня, но у меня была ниточка.
Я шел тем же самым путем, что три ночи назад с Фальконе, и повернул к «Толстухе Марго». Хотя я засиделся там порядочно после боя колокола к Angelus, я не увидел ни шпильмана, ни танцовщицы, ни даже лейтенанта сыска. Я подумал о сицилийском происхождении Фальконе и задался вопросом, существовала ли связь между ним и светловолосым итальянцем.
Когда и сама толстая Марго не появилась после нескольких часов, я справился о ней у рыжеволосой девицы, которую Фальконе усадил себе на колени в тот вечер.
– Мадам сегодня нет дома.
– А шпильман?
– Какой шпильман?
– Тот, который пел в тот вечер, когда я здесь был с лейтенантом Фальконе.
– Кто вы? И кто этот Фальконе?
– Маленький человек с темными кудрявыми волосами, которому ты вскружила голову. Он еще хотел уйти с тобой в комнату.
– Я не припоминаю…
Девица поспешила дальше и бросила на меня издали робкий взгляд. То, что она лгала, мне было ясно, но я не хотел дальше расспрашивать ее. Хотя я и не признавался в этом себе, но втайне боялся, что потом, после разговора со мной, ее могут найти с перерезанным горлом – и десяткой во рту.
Глава 8
Литейщики и весовщики
Разве не говорит житель Востока о пророке, который идет к горе? Фальконе следовал этой мудрости, возможно не догадываясь о ней. Звуки колоколов, сзывающих к мессе, уже отзвучали несколько часов назад, когда он вошел в мою келью, и у меня от удивления выпало на пол из руки перо.
– Большинство людей пугаются при виде стражника, если у них есть что скрывать, – он улыбнулся извиняющейся улыбкой и сделал беспомощный жест руками, так что складки его накидки раскрылись, как крылья летучей мыши. Мне была отлично знакома его ненавязчивая приветливость, чтобы распознать за бодро порхающим полевым жаворонком притаившуюся в засаде лису. Был ли это миг, чтобы рассказать ему о мэтре Леонардо и достать рисунок? Но потом он увидел бы красного дракона и спросил меня, почему я храню в тайнике эту фигуру и бумагу.
– Не вы – причина моей неловкости, во всяком случае, не так напрямую, – ответил я, поднял перо и положил к другим в резную шкатулку. – Я немного устал и принял вас в первый момент за отца Фролло, который застал меня в момент моей праздности. Надеюсь, вы не выдадите меня. Я, видимо, вчера вечером слишком долго засиделся у толстухи Марго.
Я постановил, что ложь мне дается с каждым разом все легче, чем дольше я упражняюсь в ней. Довольный своим ответом, я поклонился и нажал пробку на чернильнице. Мы были похожи на играющих уличных мальчишек. Теперь я снова бросил ему мяч. Если он знал, что я справлялся в кабаке о шпильмане, это заставит его начать разговор об итальянце.
– По своему роду занятий я часто указываю на предателей, но это, однако, не значит, что я сам один из них. Кроме того, я могу понять визит к толстухе Марго, как вы, пожалуй, знаете, – пока он говорил, то подходил ближе, параллельно окидывая изучающим взглядом помещение и, наконец, заглянул в раскрытые книги. – Можно спросить, какое поручение дал вам архидьякон – или это большая тайна?
– Почему вы решили, что таковая вообще существует? – Фальконе выглянул из окна.
– Почему же иначе Фролло держит вас взаперти здесь наверху, как раба, отрезанным от всего мира? К тому же, Пьер Гренгуар не смог долго выдерживать такое и уволился со службы.
Его слова прозвучали небрежным замечанием, но были гораздо большим. Лейтенант сыска имел прекрасное информирование, и я сказал ему то же самое.
– Во всяком случае, это относиться к моей профессии. Я должен прислушиваться и сохранять многое, что, на первый взгляд, не имеет ничего общего с делом, здесь, внутри, – он постучал по своей голове. – Но даже безобидные мелочи могут вдруг приобрести значение при взаимосвязи с другими кажущимися безобидными вещами. И иногда то, что мне говорят, столь же важно, как то, что от меня скрывают. Не так ли, месье Сове?
Он расставил мне ловушки. Мое возражение могло быть неправильным движением, из-за которого я попаду в петлю. Поэтому я решил ответить, ничего не говоря о себе:
– В настоящие времена молчание – знак мудрости и часто – лучше, чем слова, как сказал Плутарх.
– Кто знает, что кому нужно скрывать, – Фальконе подошел вплотную ко мне и испытывающим взглядом посмотрел на меня. Теперь он снова был соколом, готовым схватить дичь. – Меня, собственно больше интересует, что вы скрываете от меня!
Выяснилось, наконец – он нашел след, ведущий ко мне. У него есть что-то в руках… против меня!
Беспокойство охватило меня, отчего у меня вспотели руки, задрожали веки. Я с усилием заставил успокоиться себя и даже выдавил на лице невинную улыбку.
– Вы говорите со мной как с преступником, господин лейтенант.
– А вы разве не таковы?
– Мне пока не известно в чем меня обвиняют.
Его ответ состоял только из двух слов, единственного имени, и все же меня это заставило дрожать больше, чем, если бы Фальконе зачитал целый акт обвинения:
– Филиппо Аврилло.
Я потерял самообладание, что Фальконе принял к сведению со вздохом удовлетворения.
– Я вижу, вам известен мэтр Аврилло. Вы весь побледнели.
– Он был хорошим человеком, который умер ужасной смертью, – сказал я тихо и обдумывая каждое слово. Крепость содрогнулась, но мое сопротивление еще не было сломлено. Мы не играли больше в мяч, а в primero. Каждый хотел выяснить с помощью намеков, какие карты у другого на руках. Кто сделал намеков слишком много, выдавал себя.
– Что вам известно о смерти целестинца? – спросил лейтенант.
– Ну, только то, что все рассказывают. Он попал под лошадь нотариуса Шатле. Трагическое несчастье.
– Никакое не трагическое несчастье, а покушение. Так, по крайней мере, говорит нотариус, Жиль Годен. Неизвестный толкнул Аврилло под его лошадь – совершенно намеренно, как это показалось мэтру Годену.
– Но зачем?
– Я думаю, вы могли бы мне помочь ответить на этот вопрос, месье Сове. В конечном итоге, вы знали облата. И это вы утаили от меня!
– Утаить можно только то, интересует собеседника, что он хотел бы услышать. Мне было неизвестно, что мэтр Аврилло интересует вас, господин лейтенант. Вы уже больше не заняты поиском жнеца?
– Нет, нет, я как раз вышел на ваш след. Аврилло умер в ночь на праздник Святых волхвов, сестра Виктория – на следующий день. Оба служили в духовном ведомстве города. Существует ли взаимосвязь между этими двумя разными событиями?
– А нашли десятку у целестинца?
– Нет, но это не говорит против взаимосвязи.
– Я не в силах следовать за вами, но все же: простите, что я не сообщил вам о моем кратком знакомстве с мэтром Аврилло.
– Как кратко оно было?
– Мы повстречались только утром в День волхвов, внизу под Собором. Я не нашел пристанища на ночь и поэтому спал среди нищих. Когда причетники захотели грубо вышвырнуть меня, Аврилло заступился за меня.
– Примерно так рассказали мне и причетники.
– Ах, так это – ваш след, – пробормотал я. – Значит, собратья Одона считают меня жнецом и пользуются всякой возможностью облить меня грязью.
Испытующий взгляд Фальконе потеплел.
– Я должен проверить каждое утверждение, и не всегда люди понимают это.
Я ни в коей мере не чувствовал себя успокоенным, но держался приветливо и предложил своему непрошеному гостю вино, сыр и хлеб. Когда я разлил в бокал яблочный сидр, который Гонтье принес мне на обед, я надеялся, что причетник не использовал схожесть цвета с другой жидкостью для обычной проделки.
Фальконе выпил сидр.
– Вероятно, вы не были рядом, когда умер Аврилло – или?..
– Это произошло возле Гран-Шатле, не так ли?
– Да, с наступлением сумерек.
– Я был на Гревской площади, пока не погас костер. Потом я пошел по мосту Нотр-Дам обратно на остров, чтобы подкрепиться в трактире.
– Где это было?
– Я не знаю точно. Тогда я был здесь совсем новичок, и вино ударило мне в голову.
– Как этот сидр, – Фальконе опустошил бокал и довольно рыгнул. – Если я выпью еще больше, то не смогу больше задавать разумные вопросы.
Я налил ему добавки.
– Тогда давайте поменяемся ролями, и я задам один вопрос: это обычно, что у Шатле совершают убийства с такой решительностью?
– Речь идет о двух убийцах, возможно, о троих, которые связаны между собой.
– Даже это не будет чем-то чрезвычайным для такого города, как Парижа.
Фальконе положил серебряный грош на стол, словно хотел расплатиться за вино.
– Узнаете монету, монсеньор Сове?
Когда я внимательнее рассмотрел ее, то обнаружил медные царапины.
– Фальшивая монета, которой вы хотели разыграть Марго.
– Верно, она. Один из многих грошей, которыми наводнен Париж. Как во времена кокийяров… Похоже, литейщики и весовщики снова принялись за старое.
– Странное имя для фальшивомонетчиков.
– Литейщиками называют бездельников, которые уменьшают у настоящих монет их содержание серебра, а весовщиками – обманщиков с весами для монет. Они обманывают на весе монет или подкручивают весы, чтобы распространять деньги с меньшим весом среди народа. Или же они используют неиспорченные весы, чтобы выявить хорошие монеты, подходящие для литейщиков.
– Для того чтобы обманщики не обманывали друг друга? – Фальконе холодно улыбнулся.
– Я вижу, вы смотрите в корень дела. Это же совсем не трудно. Трудно будет, пожалуй, там, где необходимо схватить подонков.
Я наклонился вперед с любопытством:
– Признайтесь, это дело вашей чести.
– Теперь вы заглянули даже мне в душу.
– Но это бы означало…
– Ну, что же?
Я снова присел, таким ужасным мне показалось мое заключение:
– Это бы означало, что вы предполагаете взаимосвязь между убийствами и фальшивыми монетами?'
Он тяжело кивнул головой.
– Фальшивомонетчики, шулера, убийцы. Одно ведет к другому, и все находится во взаимосвязи.
– Как вы пришли к этому заключению?
– Уже около года мы следим за сбытом отлично отчеканенных фальшивых монет. Первые появились в кассе пожертвований Отеля-Дьё, позже мы нашли их и в других духовных организациях, даже у целестинцев. Филлипо Аврилло был ответственным как alraosenier за распределение поступлений. Литейщики и весовщики отмывали свои деньги с помощью набожных братьев и сестер.
Я выразил свое возмущение этим постыдным занятием и спросил:
– Итак, епископ Парижский попросил у вас помощи?
– Король сам имеет интерес в этом деле. Даже в казначействе появились в огромном количестве фальшивые монеты. Если король Людовик не может положиться на стоимость своей собственной казны, то вся Франция в опасности.
– Заговор против короля? – выпалил я, не дыша. Уже давно рассуждения Фальконе вогнали в меня страх.
– Вероятно. И уже чистая возможность этого опасна, – сказал лейтенант. – Вам говорит что-нибудь имя Марк Сенен?
После небольшого обдумывания я покачал головой.
– Он – главный казначей в Высшей счетной палате, – Фальконе вздохнул и скривил лицо в кислую мину. – Скажем лучше, Сенен был таковым. Что сейчас с ним, никому в Шатле не известно. Фальшивые монеты всплыли в его особняке, были внесены в его книги как проверенные и находились как полноценные. Когда мы это установили, прево послал отряд лучников его арестовать. Но его дом был уже пуст, Сенен так же исчез, как и его дочь. Когда мы спросили в соседних домах, мы узнали, что только час до нас лучники штурмовали дом, и Сенен был арестован. Его дочь никто не видел.
– Этого я не понимаю. Если стража схватила этого Сенена, то он должен находиться у вас под стражей.
– Люди назвались стражей и были одеты в фиолетовую одежду оруженосцев, но они не пришли в Шатле.
– Странное совпадение, что они пришли с настоящими почти в то же время.
– Если это было совпадение.
– Иначе говоря, предполагается, что в Шатле есть предатель.
– Вы крайне прозорливы, юный друг, – мина Фальконе стала еще кислее, чем прежде. – Вы можете мне поверить, что эта мысль никого не обрадует в Шатле, меньше всего прево. Но судя по положению вещей мессир д'Эстутвиль не может исключать такое предположение, и поэтому он уполномочил меня пролить свет на эту темную историю.
– Итак, вам он доверяет.
– Я надеюсь на это.
– И вы используете убийства как повод, чтобы иметь возможность заниматься вашими собственными расследованиями без помех.
– Верно подмечено. Но не думайте, что жнец мне безразличен. Относится ли он к фальшивомонетчикам или нет, его делишкам нужно как можно скорее положить конец!
– Точно так же думаю и я, – сказал я, однако не рассказал ему о рисунке шпильмана Это значило сделать себя пособником полиции, подвергнувшись с большей долей вероятности разоблачению со стороны Годена – Вы довольно откровенны в своих высказываниях, лейтенант Фальконе. Могу ли я из этого заключить, что вы не считаете меня соучастником фальшивомонетчиков?
– Если вы – один из них, я ничего нового вам не рассказал. Тогда вы должны были бы мне что-нибудь рассказать, и вам следует так поступить. Схваченные с поличным литейщики и весовщики всегда очень неприятно заканчивают свои дни. Их опускают в кипящее масло – само собой разумеется, еще живыми.
– Само собой разумеется, – повторил я с трудом, стараясь скрыть волнение.
– Считаю правильным ввести вас в курс дела, – сказал Фальконе, прежде чем распрощался. – Хотя я еще и не знаю как, но каким-то странным образом вы вовлечены в эту историю – хотите вы сами того или нет.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?