Читать книгу "Кризис налогового государства. Социология империализмов"

IV. Сущность и границы налогового государства

Мы увидели, что без финансовой потребности отсутствовал бы непосредственный повод для создания современного государства. То обстоятельство, что эта потребность возникла и что для ее удовлетворения был избран метод налогообложения, в свою очередь, объясняется процессом распада средневековых жизненных форм. Этот процесс можно проследить через все промежуточные причины вплоть до изменения условий хозяйствования; в конечном итоге он приводит к свободному индивидуальному хозяйству отдельных семей. Поэтому этот способ рассмотрения вещей открывает путь к глубочайшим основаниям социальных событий: налог – это не поверхностное явление, он является выражением этих событий, которые он обобщает в определенном направлении.

Налог не только способствовал созданию государства, он содействовал и его дальнейшему формированию. Налоговая система была тем органом, развитие которого инициировало развитие других органов. С помощью налогообложения государство проникало в частные хозяйства, получало все больший контроль над ними. К тому же налог приводит денежную экономику и дух расчета в те уголки, где их еще не было, и тем самым, в свою очередь, оказывает формирующее воздействие на тот организм, в котором он развился. Его вид и уровень определяет социальная структура, но, однажды возникнув, он становится рычагом, за который могут ухватиться социальные силы, чтобы изменить эту структуру. Однако вся продуктивность этой точки зрения здесь может быть лишь намечена в самых общих чертах.

Итак, поскольку «государство» и «налог» так тесно друг с другом связаны, возникает естественный вопрос: а нельзя ли с этой стороны попытаться приблизиться к пониманию сущности государства?[17]17
  При оценке подобных попыток следует принимать во внимание три обстоятельства. Во-первых, бесконечное разнообразие точек зрения, с которых может представлять интерес сущность государства. Но для каждой из этих точек зрения в нем оказываются важными различные моменты. С каждой из них сама эта сущность представляет собой нечто иное и с каждой – что нам не так-то просто признать и что в случае непризнания ведет к многочисленным бесполезным контроверзам и мнимым «проблемам» – это иное истинно. Если, например, кто-то желает выявить метафизический смысл государства, то уровень и горизонт его рассмотрения не пересекаются с нашими. Или если кто-то дает определение государства с юридическими целями, то это не имеет ничего общего с нашей целью. Для нас речь идет только об исследовании определенного исторически данного, четко очерченного фактора социальной жизни. Во-вторых, одно лишь понимание процесса возникновения какого-либо социального феномена само по себе еще не раскрывает ни его «сущности», ни его «смысла», ни его «культурного значения», ни его «внутренней логики». Если бы финансово-социологическая точка зрения позволяла нам постичь только генезис государства, то мы постоянно оказывались бы в положении человека, пытающегося «объяснить» впечатление от ландшафта посредством изучения его геологии. Заметим, что мы отнюдь не впадаем в заблуждение, состоящее в стремлении отыскивать сущность явления в движущих силах его возникновения и затушевывать своеобразие уже возникшего типа, ретроспективно разлагая его на зародыши. В-третьих, всякий реалистический анализ государства произрастает, так сказать, на уже испорченной почве. Тенденция, характерная для современных почитателей государства, видеть в нем в максимальном масштабе нечто «наивысшее» и «всеобъемлющее» расширяет современное понимание государства далеко за его истинные измерения – подобно тому, как фасадная техника визуально увеличивает многие ренессансные церкви. Если в какой-то неправдоподобной аберрации все культурные смыслы подчиняются целям государства, то в силу объема оно становится какой-то гигантской абстракцией, охватывающей всю социальную жизнь, все ее институции и прочие реалии. Тот, кто говорит о государстве там, где имеется какая-либо социальная организация, разумеется, обнаруживает его повсюду, – но оно теряет все то, что характерно для государства. Естественно, то же самое относится и к государству как воплощению нормы, как к порядку вообще.


[Закрыть]

Прежде всего, следует отметить, что для особого феномена «государства» – если это слово обозначает фактор социальной жизни, действие которого мы обнаруживаем в окружающем нас мире, а не только служит еще одним обозначением для «социальной общности» или «социальной организации» – не найдется пространства там, где «социализированы» все сферы социальной жизни и вся деятельность индивида растворена в социальном целом. Поэтому у примитивной орды нет государства: ее организация – это единство, выполняющее те функции, которые позднее достанутся государству, но оно еще не развило в себе какого-то особого государства. Если бы мы захотели найти в ней государство, то должны бы были просто отождествить его с социальным порядком.

По тем же самым причинам государства не было бы у социалистически организованного народа. Естественно, и такое социалистическое сообщество было бы субъектом международного права, а следовательно, и государством в международно-правовом смысле. Однако в его внутренней социальной организации отсутствовала бы государственная власть, которую можно было бы отличить от прочих общественных сил: если бы социализм был реализован путем захвата экономики государством, то в ходе своей собственной экспансии государство ликвидировало бы само себя.

Таким же образом обстояло бы дело и в ассоциации, состоящей из одних сеньоров и вассалов (разумеется, такового никогда не существовало, как не существует в чистом виде «свободной экономики», но его следует представить в теоретических целях, если мы хотим подходить к определенным историческим ситуациям, вооружившись ясными понятиями): в таком сообществе был бы полностью воплощен жизненный идеал. Из него исходили бы основные идеи индивидуальной жизни, которая обнаруживала бы свой смысл в максимальном приближении к сверхперсональному и абсолютному, которое только известно социальной действительности. Конечно, имелись бы части народа, остававшиеся вне этого круга. Однако они также принадлежали бы к этому миру – как рабочие животные. Без «взносов» крепостных крестьян замок Святого Грааля был невозможен. Однако они были непричастны к нему, как античные рабы не были причастны к духу Афин. Здесь был Бог, был сеньор, был рыцарь – выражение жизненной формы эпохи, – но не было государства, разве что в том смысле, в каком можно было бы говорить о государстве пчел. Когда поток продуктивных переворотов смывает этот мир, когда рыцарь забывает о Граале и вспоминает о своих земельных владениях, этот порядок разлагается, как раздувшаяся от гнилостных газов мертвая туша, – и распадается на множество индивидов и семей с тысячами противоречащих друг другу интересов.

Лишь там, где индивидуальная жизнь содержит свой центр тяжести в самой себе, где ее смысл заключен в индивиде и его персональной сфере, где реализация личности является самоцелью, может существовать государство как реальный феномен. Лишь там оно становится необходимым и там оно возникает либо из «общей необходимости», находящей своего адвоката в будущем хозяине государства, либо таким образом, что у распадающейся всеобъемлющей общности сохраняются определенные – все равно какие – цели, поскольку вновь созданные индивидуальные автономии не могут или не хотят их достичь. Поэтому государство никогда не сможет стать самоцелью, а всегда остается лишь машиной для достижения этих общих целей. В силу своей сущности оно как представитель последних противостоит индивидуальным персонификациям самоцелей. Только тогда оно представляет собой особое, отличимое от прочих социальное явление.

Суть дела, естественно, в экономике. Экономика как дело всех или же соединение экономики в одну сверхиндивидуальную систему – сознательно регулируемую, а не только, как это происходит в любом хозяйстве, в систему автоматического взаимодействия индивидуальных и семейных эгоизмов – ведут к тому тотальному единству всякой культурной жизни[18]18
  Это объясняет феномен, обозначаемый как «объективность» культуры, понимание культурных продуктов как сверхиндивидуально санкционированных норм – в противоположность субъективистскому расщеплению культуры свободной экономики.


[Закрыть], которое совершенно не оставляет пространства для государства. А индивидуальное хозяйство, возникновение которого из этих форм, пусть и посредством многочисленных промежуточных звеньев и идеологической огненной магии, так же, как и обратный процесс, если бы таковой имел место в будущем, может быть понято сугубо экономически, разрушает это единство. Индивидуальное хозяйство предоставляет индивида (или семью) ему самому и, словно яблоко в раю, вынуждает его открыть глаза на экономические реалии мира и выводить свои цели из своих интересов. Его горизонт сужается, его жизнь протекает исключительно в собственном доме, сквозь окна которого он смотрит на мир – причем не далеко, поскольку вскоре его взгляд упирается в стены других таких же индивидуальных психических домов. Теперь индивид хозяйствует для самого себя, а то, что не является чьей-либо индивидуальной целью, как правило, остается – как принципиально, так и фактически – лишенным каких-либо экономических средств, если только, как, например, в случае с церковью, оно не способно утвердиться на каком-либо особенном экономическом базисе. Следовательно, фискальные требования являются первейшим жизненным импульсом современного государства. Поэтому налог настолько тесно связан с государством, что выражение «налоговое государство» может выглядеть почти плеоназмом. И поэтому финансовая социология так плодотворна для теории государства.

Естественно, государство не исчерпывается исполнением фискальных требований, соответствующих потребностям сообщества, которые дали для них повод. Став реальностью, социальной институцией и центром существования для людей, которые управляют государственной машиной и интересы которых сосредоточены на ней, признанное, наконец, индивидами, которым оно противостоит, пригодным для множества вещей, оно развивается дальше и вскоре превращается в нечто, сущность чего понимается уже не только с фискальной точки зрения и для чего финансы становятся служебным средством. Если финансы создали и сформировали современное государство, то теперь оно, в свою очередь, формирует и развивает их – проникая глубоко в плоть частных хозяйств.

Но решающим для реалистического понимания феномена государства – наряду с его характером как машины для достижения тех или иных относительно локальных целей, машины, которой противостоит вся целостность национальной культурной жизни со всеми ее основными движущими силами, – является признание значения той группы людей, в которой оно социально реализуется, и тех факторов, которые обеспечивают господство над ним[19]19
  Не следовало бы говорить: государство делает то или это. Всегда важно знать, кто или чьи интересы приводят государственную машину в движение и кто говорит от ее имени. Такое понимание должно быть неприемлемо для каждого, кому государство представляется высшим благом народа, вершиной его достижений, средоточием всех его идеалов и сил. Однако только такое понимание соответствует действительности. Оно ко всему прочему включает в себя и все то, что является правильным в самой по себе ошибочной теории, согласно которой государство представляет собой не что иное, как средство эксплуатации, находящееся в распоряжении господствующего класса: ни идея классового государства, ни представление о государстве как о реальности, возвышающейся над всеми партиями и классами в качестве просто организованной «целостности», не адекватны сущности государства. Однако ни одно из этих воззрений не взято из воздуха: государство так или иначе отражает соотношение социальных сил, даже если само оно и не является всего лишь их простым отражением, поскольку государство способствует возникновению идеи государства, в которую народы в зависимости от обстоятельств вкладывают те или иные смыслы, пусть даже оно отнюдь не является порождением абстрактной, охватывающей всю социальную целостность идеи государства.


[Закрыть].

Это объясняет реальную силу государства и то, каким образом она используется и развивается. Поначалу монарх, из рук которого современная континентальная демократия получила или собирается получить государство, по большей части действительно был его хозяином. Но позднее во многих случаях можно было бы скорее говорить о том, что государство – это бюрократия. И в конце концов государству удалось – и этому способствовал кулак монарха – настолько глубоко проникнуть в психику народа, что оно действительно смогло превратиться в нечто неперсональное, в машину, которой управляют умы, умеющие лишь служить, но не властвовать. Такое государство, возможно, сохранится только как мысленная привычка своих граждан. Быть может, в некоторых странах это уже так.

Но в любом случае у него есть совершенно определенные границы. Разумеется, не в смысле концептуально устанавливаемых границ сферы его действия, а в смысле границ его финансовых возможностей. В каждом конкретном случае они весьма различаются по объему, в зависимости от богатства или бедности страны, от конкретных особенностей ее национальной и социальной структуры, от типа богатства государства. Ведь есть большая разница между новым, активным, растущим богатством и богатством старым, между предпринимательскими и рентными государствами. Кроме того, границы могут существенно различаться в зависимости от масштабов военных ассигнований или расходов на обслуживание долга, от силы и морали бюрократии, от интенсивности присущего народу «этатизма» и т. д. Однако они всегда существуют, и в общем и целом их можно теоретически определить исходя из сущности государства.

Кроме того, современное буржуазное государство никогда не господствует в своей чистой форме. Оно повсюду пронизано элементами прошлого, на него повсюду падают – более или менее различимые – тени образов будущего. Однако сегодня оно все еще является выражением наиболее созидательных сил. И всюду его существование обособлено не только от индивидов и семей, частная жизнь которых стала для них центром и самоцелью, но и от совокупности этих индивидов. Всюду государство относительно ограничено в средствах по сравнению с частными хозяйствами (смысл и движущая сила которых состоит в обслуживании этой частной жизни и которые производят свою продукцию только для этого) и зависит от того, что оно у них отнимет. Даже если его присутствие становится ощутимым повсюду, оно, несмотря на фразеологию, которую государственные органы внушают всем гражданам с детства, всегда остается чем-то периферийным, чуждым, даже враждебным собственным целям частного хозяйства, в любом случае чем-то производным.

Здесь мы сталкиваемся с фактом, который может стать руководящим принципом для теоретического исследования экономической продуктивности налогового государства: в буржуазном обществе каждый работает и экономит для себя и своих близких, а сверх этого – разве что ради им самим выбранных целей. То, что вообще производится, производится для целей частных экономических субъектов. Движущей силой является индивидуальный интерес – разумеется, взятый в очень широком смысле и отнюдь не тождественный гедонистическому индивидуалистическому эгоизму. В этом мире государство живет как экономический паразит. Оно может извлекать из частной экономики лишь столько, сколько совместимо с сохранением этого индивидуального интереса в каждой конкретной социально-психической ситуации. Иными словами, налоговое государство не должно требовать от людей, чтобы они теряли финансовый интерес к производству или прекращали вкладывать в него всю свою энергию. Существуют весьма значительные различия в том, как люди относятся к конкретному государству и конкретной исторической ситуации, в которой выдвигаются соответствующие требования. В периоды патриотического возбуждения налоговая нагрузка, которая в нормальной ситуации привела бы к остановке производства, совместима с адаптацией производственных сил к чрезвычайной ситуации. Однако, хотя эта граница в зависимости от обстоятельств может устанавливаться по-разному, ее в любом случае можно обнаружить на основании нашего принципа.

Сначала рассмотрим потенциал косвенных налогов. Последствия, которые они вызывают, стимулируя процессы перераспределения и ограничения потребления, невозможно кратко описать во всей их огромной сложности. Однако нас интересует не то, каким образом они тормозят или разрушают сначала экономику, затем образ жизни, а вследствие этого, в конечном счете, уровень культуры и в какой мере ими можно объяснить интеллектуальный и моральный кризис большинства населения многих государств нашего времени. Нам достаточно того, что они составляют пока что необходимый и в любом случае – важнейший элемент механизма налогового государства, а также того факта, что для налоговой нагрузки по каждой статье и, следовательно, для всего налогообложения в целом существует определенный уровень, превышение которого ведет не к увеличению, а к уменьшению налоговых поступлений. Однако установлению такого уровня, который приносит максимальный доход, препятствуют две серьезные практические трудности. Во-первых, любой значительный косвенный налог вызывает изменения – как технической, так и коммерческой природы – в производственном организме, последствия которых весьма затруднительно предвидеть. Во-вторых, ситуация, в которой вводился налог, не остается неизменной и в других отношениях; почти всегда появляются и какие-то другие «причины нарушений», которые, как, например, случайное расширение производства соответствующего товара за границей, ослабляют воздействие налога на потребителя или, как, например, одновременный рост населения, обостряют ситуацию для потребителя, но смягчают для производителя. Этими трудностями отчасти объясняется (а отчасти и, возможно, в большей мере причина состоит в несостоятельности финансовой политики) то обстоятельство, что вплоть до наших дней почти все государства в том или ином случае косвенного налогообложения выходили далеко за рамки поставленных целей и устанавливали такой уровень нагрузки для некоторых товаров, который наносил ущерб финансовым интересам самого государства, так что снижение налогов способствовало бы росту доходов. Самые блистательные примеры такой политики повышения доходов путем снижения налогов дали Питт-младший и Гладстон. Однако всегда имеется определенный уровень максимального дохода от всякого косвенного налога, после превышения которого доход вновь снижается. При достаточной компетентности его всегда можно было бы установить. Больше этого – а стало быть, независимо от воли государства – максимального дохода из косвенного налога не может выжать никакая фискальная система. Если он достигнут, то достигнута и граница эффективности данного метода налогообложения. Никакая потребность в дополнительных средствах не в силах ее подвинуть.

С прямыми налогами на практике дело обстоит менее ясно, но оно иное только на первый взгляд. Мы рассмотрим только налоги на отдельные виды доходов: на предпринимательскую прибыль, на монопольную прибыль, на процент с капитала, на земельную ренту и на заработную плату. (Мы можем ограничиться ими, поскольку к специальным налогам на отдельные формы доходов из этих категорий, таких, как налоги на строения, налоги на дивиденды и т. д., применим тот же самый ход рассуждений, что и к рассмотренным выше косвенным налогам. А подоходный налог для каждого является лишь налогом на те поступления, из которых состоит его доход. Только налог на имущество, который не выплачивается из доходов, подобно прусскому, представляющему собой просто особый подоходный налог, а предусматривает действительную передачу имущества, составляет самостоятельный случай, который, однако, мы можем здесь лишь принять к сведению, не останавливаясь на нем подробно, – мы вернемся к нему в следующем разделе.)

Предпринимательская прибыль в собственном смысле слова – то есть взятая отдельно от процента с капитала, с которым ее ранее смешивали, от премии за риск, которая очевидным образом не является чистым доходом, и от заработной платы предпринимателя, которая представляет собой особый случай заработной платы, – в капиталистической экономике возникает всюду, где с успехом вводится какой-нибудь новый метод производства, новая коммерческая комбинация или новая организационная форма. Она представляет собой премию, которую капитализм связывает с внедрением новшеств. Она непрерывно появляется, но и непрерывно же исчезает в силу растущей конкуренции, которая, привлекаемая прибылью, следует по пятам за успешным первым инноватором. Если бы эта прибыль изымалась в качестве налога, то в экономическом процессе отсутствовал бы тот элемент, который в настоящее время составляет важнейший индивидуальный мотив для труда, способствующего индустриальному прогрессу. Даже если бы вследствие обложения ее налогом она только существенно сократилась, то индустриальное развитие – и это в достаточной мере демонстрирует судьба Австрии – значительно бы замедлилось. Очевидные последствия для национальной экономики – а вследствие этого, в конечном счете, и для государственных финансов – нас здесь не интересуют. Для нас важно лишь одно: то, что для обложения прибыли налогом существует определенная граница, выше которой налоговая нагрузка не может подняться, сначала не нанеся ущерб объекту налогообложения, а затем его не уничтожив. Идеально совершенная, индивидуально трактующая каждый случай появления предпринимательской прибыли налоговая практика могла бы принести гораздо бо́льшие суммы, чем реальная практика, которая при относительно незначительных успехах брутально уничтожает многие возможности экономического развития. Однако и самая идеальная налоговая техника натолкнулась бы на определенную границу, причем очень скоро.

Иначе обстоит дело с монопольной прибылью и земельной рентой. Например, монопольную прибыль какого-нибудь картеля, то есть разницу между чистым доходом и суммой, необходимой для оплаты использованных средств производства (включая процент с капитала), можно почти целиком изымать в качестве налога, не опасаясь каких-либо неблагоприятных последствий. То же самое относится и к чистой земельной ренте, то есть тому элементу чистого дохода от сельского или городского земельного участка, который останется, если вычесть проценты на инвестированный в него капитал (включая и суммы заработной платы, израсходованные на вложение капитала и эксплуатационные издержки), – но, естественно, не проценты покупной цены! Ведь поскольку эта чистая земельная рента представляет собой лишь плату за данные природой блага, которые никуда не деваются, даже если собственник не извлекает из них дохода, и поскольку мотив эксплуатации земельного участка состоит в возможности получения дохода от труда и капитала, который все еще остается и при изъятии земельной ренты в качестве налога, то такой налог никак не влияет на производственный процесс. То же самое относится и к случайным прибылям, не являющимся результатом специальной экономической деятельности. К ним, разумеется, лишь в редчайших случаях относятся наследства, но, пожалуй, часто – различные формы «необоснованного завышения стоимости», хотя обычно очень тяжело из всего обилия того, что обыватель считает необоснованным завышением стоимости, выделить то, к чему действительно подходит эта характеристика, и где именно завышению стоимости нельзя приписать функцию премии за риск или элемента процентной ставки. Во всех этих случаях перед нами идеальные объекты для налогообложения при условии, что их можно безошибочно распознавать, отделять от похожих, но весьма от них отличающихся, и корректно обрабатывать с точки зрения налоговой техники. Впрочем, до сих пор это еще никому не удавалось – скорее, на практике мы по большей части сталкиваемся с чем-то вроде попытки взвалить мешок с мукой на тень осла. Здесь также имеется определенная граница: однако она задается только наличием и размерами таких объектов налогообложения.

В случаях процента с капитала и заработной платы налог не может проникнуть слишком глубоко в объект налогообложения. Так как мы здесь подразумеваем налогообложение всех форм дохода с капитала и заработной платы, то, разумеется, вопрос не стоит о переориентации капитала и труда на какое-либо иное использование. А поскольку речь здесь идет о проблеме, общей для всех налоговых государств, мы не намереваемся обсуждать и склонность капитала и рабочей силы мигрировать в страны с минимальным налоговым бременем – сколь бы важным ни было это именно для Австрии. Но и тогда как для капитала, так и для труда все еще возможны две реакции. Поскольку налоги ведут к повышению процентной ставки и ставки заработной платы, которые должен платить предприниматель, они препятствуют расширению производства, которое происходило бы без них. Но пока эти налоги взимаются с дохода капиталиста или рабочего, они в некоторых случаях могут даже способствовать большей экономии и выработке. Однако для капитала вообще эти случаи представляют собой редкие исключения, а для труда они будут иметь большее значение лишь в том случае, если рабочий день до введения налога был относительно коротким. Во всех прочих случаях образование капитала парализуется, а в конечном счете при отсутствии амортизации и, соответственно, неисполнении ремонтных работ оно может превратиться в сокращение капитала. А изъятие более высоких трудовых доходов, о которых, собственно, только и идет речь, препятствует любой производительности труда, превышающей средний уровень, если только она сама не является самоцелью. Повторим: народно-хозяйственные последствия таких налогов нас здесь не интересуют. Важно то, что их доходность ограничена не просто, скажем, размерами объекта налогообложения за вычетом прожиточного минимума налогоплательщика, а природой движущих сил свободной экономики. Разумеется, обыватель считает доходы, приносящие крупные поступления, почти неисчерпаемыми источниками налогообложения. А наш преимущественно мелкобуржуазно ориентированный интеллектуал склонен проводить границу, с которой, как он говорит, начинаются большие доходы, чуть выше уровня заработной платы или размера какого-то иного дохода представителей тех классов, которые он надеется достичь сам. Однако количество, уровень и налоговый потенциал[20]20
  Впрочем, налоговый потенциал больших доходов только с точки зрения современного идеала справедливости выше, чем потенциал равной суммы, если она распределена между более мелкими доходами, за исключением того случая, когда они приближаются к прожиточному минимуму: в общем и целом тут нет никакого отличия в зависимости от экономического потенциала, то есть те реакции частного хозяйства на налоговую повинность, о которых шла речь в тексте, возникают в целом как при больших, так и при небольших доходах.


[Закрыть]больших доходов не так уж и высоки, причем едва ли они где-нибудь ниже, чем у нас. Случай бездетного и живущего на унаследованную ренту миллионера, чей доход определен раз и навсегда и поэтому, не снижаясь, может облагаться любым налогом, редок – хотя, возможно, однажды настанет время, когда вся буржуазия превратится в одного бездетного миллионера-рантье.

Разумеется, налоговое государство не ограничивается получением вторичных доходов. Оно не только распоряжается – чаще всего небольшим – наследством, доставшимся ему от его предшественника, но и создает в мире капитализма свою собственную экономическую сферу и становится предпринимателем. Я говорю здесь не об «участии в прибылях» частной индустрии, ведь это просто другое слово для обозначения налога, а только о предприятиях, которыми оно само управляет. Если оно это делает, то, конечно, выходит за свои собственные границы. Однако пока налоговое государство не поглотило всю или большую часть национальной экономики, оно остается по своей сущности тем же, чем и было. Решающим критерием является то, работает оно все еще – если не принимать во внимание то монопольное положение, которое оно способно себе обеспечить, – в среде свободной экономики, данные и методы которой оно должно применять и на своих предприятиях, или нет. Если да, если государство в капиталистическом духе работает прежде всего ради максимально высокого денежного дохода, то его прибыль ограничена экономическими законами капиталистической производственной прибыли. А эти границы у́же, чем полагает обыватель. Поскольку государство, как и всякий другой предприниматель, разумеется, должно работать с денежным капиталом, а приобрести этот капитал оно может только путем займа, маловероятно, что оставшаяся прибыль – даже при чрезвычайной финансовой выгоде возможного монопольного положения и даже если мы совсем не будем принимать во внимание действительно весьма незначительные предпринимательские умения государства – будет существенно выше той суммы, которую можно было бы извлечь из этой отрасли посредством прямого и косвенного налогообложения, включая налогообложение доходов, полученных от этой отрасли.

Итак, мы видим, насколько бездоказательно утверждение, что в государственной экономике, в отличие от частного хозяйства, доходы просто определяются расходами. Финансовая эффективность налогового государства имеет свои границы[21]21
  Чем ближе налоговое государство подходит к этим границам, тем с бóльшим сопротивлением и потерей сил связана его работа. Растет армия чиновников, необходимая, чтобы претворять в жизнь налоговые законы, становится все более настойчивой налоговая инквизиция, все более невыносимым налоговое крючкотворство. Эта непродуктивная трата сил демонстрирует, что смысл организации государственного налогообложения состоит в автономии частного хозяйства и частной жизни и что она утрачивает свой смысл, если не может более соблюдать эту автономию.


[Закрыть]не только в некоем самоочевидном смысле, который относился бы и к социалистическому сообществу, но и в намного более узком, фатальном для налогового государства смысле. Если воля народа требует все больших общеэкономических расходов и все большие средства используются для достижения целей, которые не предусматривались создававшими их частными лицами, если за этой волей стоит все более мощная сила и, наконец, если новый взгляд на частную собственность и образ жизни распространяется во всех слоях народа, то это означает, что налоговое государство исчерпало себя и общество должно полагаться не на индивидуальные эгоизмы, а на какие-то другие экономические движущие силы. Эта граница (а стало быть, и кризис, который оно не переживет) вполне достижима: нет сомнений, что налоговое государство может рухнуть.