Читать книгу "Вне контекста"

Контекст Сильвии

Иру она не тронула. Проявлять Константина тоже не торопилась. Не то, чтобы поверила рыжей, но… Сколько хозяйка небоскрёба живёт в этом мире, столько ему и удивляется. «Всё может быть». В одном она уверена – в сгоревших розетках и прочих поломках виноваты не Костя с Ирой, а повсеместное нарастание энтропии. Она и так снижает масштабы разрушений – где может, разбрасывает вероятностные события. Иными словами – или у всего небоскрёба крыша провалится, или у десятка-другого жильцов лампочки перегорят, кран протечёт, табурет развалится… Мелочи, которые гораздо легче исправить, чем починить всю крышу.

Мелочи… Только не для Святослава Рассветного! В идеале, на него бы вообще не разбрасывать, во избежание истерик. Но так не получится – энтропия не всегда спрашивает, на кого ей разброситься. Да и несправедливо это – выделять одного. Разве что – свести его «долю неприятностей» к минимуму.

Пока же – сделаем гению приятное. Его рыжей заступнице давно пора пройти испытание, которое покажет, чем она может быть полезна небоскрёбу. Собственно, слово «испытание» весьма условно – оно затеивается, скорее, чтобы помочь человеку определиться: «Куда себя приложить? С чего начать?» Потому как те, чей ответ «никуда», и без всяких проверок развоплотятся.

А Вика в рамках экзамена пусть приведёт в порядок квартиру – хотя бы спальню – своего кумира. Чем не общественно-полезное дело? Авось подобреет гений к соседям.

Вика заданию обрадовалась. Понеслась в мастерские, что располагались в стилобате, и не вылезала оттуда две недели. Она сплела для «Святика» бело-синие шторы-макраме, она высмотрела себе из окна фотолаборатории персональный вид – с горами, белоснежными верхушками и пронзительно синим небом – сфотографировала его и создала фотообои на всю стену, для остальных стен надумала светлые обои со снежинками и наклеила их на пару с дочуркой, Ланой. Она лично вырезала из дерева причудливый абажур для новой люстры и расписала его в тон горной вершине.

Под шумок ещё и выпросила себе новую квартиру на пятьдесят втором этаже, рядом с Рассветным. Чтобы работалось лучше. Сильвия не возражала. Тем более что маленькая Лана, пришла в восторг от «высокого этажа». Пока мама возилась с квартирой гения, девчушка нашла себе занятие – взбиралась на подоконник на лестничной площадке и сочиняла истории про каждый пока ещё бутафорский небоскрёб, что виднелся из окна. Сильвия подумала, что неплохо бы записывать за малявкой её выдумки. Авось пригодятся потом, когда до нового строительства дойдёт дело.

Тем временем, испытание Вика прошла, несмотря на заявление гения, что «он сделал бы всё по-другому».

И сделал.

Через день после того, как рыжая закончила работу, небоскрёб проснулся от воя. Впрочем, конкретно Сильвия проснулась от стука – за дверями топтались старосты этажей.

Хозяйка небоскрёба вздохнула. Опять станут жаловаться на Святослава и спрашивать, почему он до сих пор здесь, если ничего не делает, только шумит, думать порядочным людям мешает, почему он вообще остался в их общем доме, хотя даже испытания не прошёл. Особенно Николай, староста первого уровня, упорствует в этом вопросе. Оно и понятно. Хозяйка небоскрёба придумала старост, чтобы облегчить себе задачу – по мелким вопросам жильцы обращались к её «заместителям», каждый староста отвечал за пять-шесть этажей. К ней приходили, только если сами не могли решить некий вопрос. Но, как правило, решали – со старостами она делилась информацией о мире, рассказывала им чуть больше, чем всем остальным. Знали они больше других жильцов, умели больше. И, разумеется, в старосты кого попало не выбирала, слишком большая ответственность на них лежала. Например, Николай – высокий, крупный мужчине с орлиным профилем и рабочими руками – отвечал за звукоизоляцию небоскрёба. Как староста первых пяти этажей, что располагались сразу над мастерскими стилобата, он следил, чтобы шум мастерских не заглушал жизнь дома.

И с задачей своей справлялся отлично, всякий житель небоскрёба всегда мог отдохнуть или поработать в тишине. Но даже старосте первого уровня досаждал буйствующий наверху Рассветный. Заглушить гения оказалось непросто. «До каких пор, хозяйка, нам его терпеть?» – как наяву звучал голос Николая.

Если бы она могла ответить.

Как объяснить загадку, которую сама не можешь разгадать? Она никогда не промахивалась. Ни до Святослава, ни после. Если человек талантлив – он талантлив везде! Где бы ни оказался. Да, нужно время на адаптацию, да, не все сразу понимают и принимают правила небоскрёба… Может, Святославу нужно больше времени? Может, что-то сломалось в нём при проявлении? Или дело и правда в бывших супруге и друге? С другой стороны, он до сих пор здесь, хотя живёт в небоскрёбе и не работает гораздо больше месяца. Ещё одна загадка. И она не имеет права сдаваться, пока не найдёт ответов.

Сильвия выскользнула из шелкового серебристого пеньюара, натянула джинсы и клетчатую рубашку и, оставив волосы струиться по плечам, пошла к старостам.

Вопил Святослав знатно!

И было из-за чего. За ночь свежеотремонтированная спальня превратилась в обшарпанное нечто, ещё более убогое, чем до Викиной работы.

– Это всё они! Они! Всю жизнь мне завидовали – и здесь, и там. Всю жизнь пакостили! Всю-ю-ю…

Гений уселся на пол, обхватил голову руками и причитал, раскачиваясь из стороны в сторону, вокруг бегала рыжая и успокаивала его, словно ребёнка. Её собственный ребенок уныло топтался на пороге.

– Я им… То есть – ей, это она…

– Все выйдите. Прочь, – холодно отрезала Сильвия.

Все не возражали, только Вика ещё несколько секунд цеплялась за рукав рубашки гения, пыталась возразить, что остается, но отступила перед льдом зелёных глаз хозяйки небоскрёба.

– Святослав Рассветный! – рявкнула хозяйка, оставшись с оным наедине. – Немедленно возьми себя в руки!

Святослав, привыкший к жалобным стенаниям Вики и мягким увещеваниям самой Сильвии, вздрогнул и притих.

– Ты же – талантливый человек. Профессионал. Твое бюро интерьерного дизайна не знало себе равных. А теперь ты не в силах починить розетку и приклеить обои. Стыдно!

– Я… Я – творец, – Святослав неуверенно поднялся на ноги. – Не моё это дело розетки чинить.

– В этом доме не бывает постыдных дел, – отчеканила Сильвия. – Любая работа – добрая и почётная, идёт на благо тебе и соседям.

– В задницу соседей, – вяло отмахнулся творец. – Посмотри, что они с моей квартирой сделали. Посмотри! Это доказывает, что они…

– Нет. Это доказывает, что ты – и только ты – неспособен сохранить то, что сделали для тебя другие. Даю тебе не-де-лю, чтобы вернуть комнате приличный вид. Сделай, наконец, хоть что-нибудь сам. Думай о хорошем, сколько тебе повторять? Не о прошлых обидах, а о том, что можешь создать сегодня. Можешь ведь!

Творец растерянно моргнул.

– Неделю, Святослав! Потом я приму меры.

И вышла.

Она не была уверена, что сможет избавиться от Святослава. Слишком уважала его в прошлой жизни, слишком много надежд возложила на него в этой… Да, ни одна не оправдалась, но всё же некая польза от его появления в небоскрёбе была. Костя и Ира. Вот уж кто послужил на благо общего дела.

Даже сейчас, когда Ира одна…

Сильвия остановилась. А ведь она ни разу толком не поговорила с Ириной. Нет, они обсуждали массу деловых вопросов, особенности жизни в небоскрёбе, но никогда не общались «по душам». Даже после случившегося с Костей. Сильвия сообщила молодой женщине, что с её спутником произошло несчастье. Та молча выслушала, кивнула, отвернулась. Сказала, что хочет побыть одна. Сильвия ждала, что Ира придёт к ней с разговором, с просьбами, с требованиями вернуть дорогого человека, но та не пришла. Хозяйка небоскрёба запустила ладонь в чёрную гриву волос. Она сотни раз выслушивала от Святослава, как его предали, использовали, бросили… В конце концов, научилась – как и большинство жильцов – пропускать нытьё мимо ушей. И при этом ни разу не поинтересовалась версией Иры. Или Кости. Не хотелось в чужом белье ковыряться – испытание прошли, пользу приносят, сам Святослав не развоплощается – и ладно.

Что же, пора наверстать упущенное.

Она прошла к лифту, спустилась на два этажа и подошла к двери, выкрашенной разводами в лиловые тона. Постучала.

Контекст Олега

В душевой кабине просел пол.

Любила Наташа поплескаться от души, вот и прогнило дерево. Впрочем, в этом доме без конца и края что-то портилось, барахлило или вовсе исчезало. Вчера, например, пропали огурцовые грядки. С вечера были – утром нету. Помидорные осталась, а на месте рядков огурчиков – неподнятая целина. Сколько ни моргал растерянно Олег на строптивый огород, сколько ни бегал кругами – огурцы не вернулись.

Порой Олегу казалось – это все делается специально, чтобы жители без работы не остались. Только кем делается? Грядку пришлось снова вскапывать, семена – засеивать. Потом ещё и Наташа со своим ноутом… Говорит: страница Вконтакте не перегружается. А как она перегрузится без интернета? Он что смог – то и сделал, в конце концов, его возможности не безграничны. И вообще, если бы он хоть понимал свои возможности… Но, как бы там ни было, надумать некий предмет – хоть светильник, хоть ноутбук, хоть дерево с булками – это одно, а всемирную паутину из ничего соткать – совсем другое. Это слишком даже для столь странного места…

Впрочем, Наташа успокоилась. Принялась писать на «стене» статичной страницы Вконтакта сообщения и сама же на них отвечать. Какие-то философские рассуждения о «настоящем» и «ненастоящем». Дово-о-ольная! Ни одного плохого комментария. И пускай. Меньше под ногами болтаться будет. Из-за душа, опять же, не возмущается – некогда…

А он может спокойно заменить прогнивший деревянный пол конструкцией из труб, пенопласта, цементно-песчаного раствора и нержавеющих металлических пластин. Сверху предполагается резиновый коврик. Что-то раздобыл у соседей, один раз пришлось заглянуть к маме Лейле – за сварочным аппаратом и аккумулятором к нему. Сваркой Олегу заниматься не приходилось, но к аппарату прилагалась инструкция. И только он разобрался с принципами действия зверь-машины, как почуял чьё-то присутствие, даже в ушах тренькнуло. Олег замер над «сваркой» с узкой трубой в руке, медля, прежде чем оглянуться. Неужели Наташа устала от странички, а он не успел…

– Она не устала. И в этом её проблема.

За спиной стоял Илькин. Мысли он читает, что ли? На каком-таком основании? Возникло жгучее желание развернуться и ка-а-ак дать трубой. Но он сдержался, осторожно положил железяку на землю. Обернулся.

– Она ничего не делает, – продолжил тем временем Илькин. – Здесь так нельзя. Кто не работает, тот…

– Не ест?

– Нет. Пропадает. Исчезает из нашего мира. Совсем.

– Что ты несёшь? Ты нас домой обещал вернуть через месяц, помнишь? Прошёл уже твой месяц!

Илькин грустно посмотрел в сторону дома, туда, где росло хлебное дерево.

– Разве вам здесь плохо? Это хорошее место. Ты здесь прижился. Даже более того. А вот Наташа… Месяц – время, которое можно здесь жить, бездействуя.

– Не понял. Ты что… Ты всё врал про возвращение домой?

– Олег, отсюда не возвращаются. Только развоплощаются.

– Чушь какая-то. Мы что – мертвые? Мы в раю? Или в аду?

– Ни там, ни там. Мы – в хорошем месте.

– Ещё раз повторишь про «хорошее место» – по зубам дам, – процедил Олег. – Вытащи. Нас. Отсюда. Верни домой. Ты обещал.

– Здесь ваш дом. И если хочешь, чтобы Наташа жила с тобой долго и счастливо – уговори, заставь её работать. Хоть как-нибудь.

Олег сидел на сварочном аппарате, прижав к вискам ладони. Илькин исчез по своему обыкновению – то есть, внезапно и не прощаясь. Видимо, за зубы испугался. Он почти всегда появлялся и растворялся в воздухе неожиданно, кроме того, Олег даже не знал, где его искать в случае чего. В доме мамы Лейлы сыночка никогда не наблюдалось, отдельного дома у него не было. Во всяком случае, Олег не раз обойдя посёлок вдоль и поперёк, ни разу не встречал жилища черноглазого. Соседи на вопрос: «Где его искать?» – отвечали: «Он сам тебя найдёт». Не в небесах же он обитал? Хотя, с этого станется.

Впрочем, неважно.

Он так и не разобрался с местом, в которое их занесло. Не разгадал ни единой загадки. Даже Наташа, которая сначала поверила в «месячный аттракцион с приветом» уже начала что-то подозревать. Здесь не действовали привычные законы физики, биологии и прочих наук. Сельчане же либо тщательно хранили секрет «аттракциона», либо и сами не знали, как он устроен, просто привыкли к странной жизни. Люди вообще склонны привыкать. Только не он!

– Олег, я так больше не могу! Настрой мне интернет правильно. Мне нужен Яндекс или Гугл. Ой, а что с душем случилось?

– Мы уходим, – он резко встал.

Наташа заморгала.

– Домой?

– Да. Сегодня.

– Наконец-то. Мне здесь ужасно надоело. Олежка, не надо больше таких шуточек…

– Тихо. Слушай меня. Выдвигаемся, как только стемнеет. Собери еды в дорогу – неизвестно, когда и где удастся раздобыть новую. И не придумай каблуки надеть.

– Олежка, ты меня пугаешь. Это что – новый квест?

Он на секунду прикрыл глаза, вздохнул.

– Наташа. Шутки кончились. Прости, я надеялся найти выход. Но я понятия не имею, что это за место, и как мы в него попали. Всё, что я знаю – надо выбираться отсюда немедленно, и нам никто в этом не поможет. Возможно, даже будут мешать.

Наташа всхлипнула, скривила личико, впрочем, тут же передумала плакать, открыла рот, чтобы что-то сказать. Но Олег её опередил.

– Зайди в дом и не выходи никуда до вечера. Можешь поспать, если удастся. А я продолжу чинить пол в душевой, чтобы подозрений не вызывать.

К его удивлению она послушалась.

Наташа действительно заснула.

Олег смотрел, как она лежит, привычно сунув кулачок под щеку, и думал о том, что он должен, нет, обязан её вытащить! Даже ценой своей жизни, если понадобится. Кто-то сыграл с ними злую шутку, кто-то за это ответит. Однажды. Но сначала надо выбраться. И убедиться, что Наташа – в безопасности. А потом разобраться с юмористами.

Не к месту вспомнилась Сильвия, встала перед глазами, как наяву, тряхнула «конским хвостом», повернулась в профиль так, что видно родинку на правой щеке. Он любил её, как не полюбит ни одну женщину. К Наташе чувства совсем другие. Её хочется защищать, оберегать, лелеять. Сильвия сама от кого угодно защитит…

Наташа перевернулась на спину и сладко потянулась. Как жалко будить, но надо. Тронул за плечо, легонько потряс. Девушка открыла глаза, зевнула, приподнялась на локте. Какая же она хрупкая! Всегда была худенькой, но сейчас – будто из стекла сделана, кажется, коснёшься – и рассыплется. И ведь вроде питается нормально, благодаря Поварихе, как-её-там.

– Пора идти, – тихо сказал он.

Наташа тоскливо посмотрела в тёмное окно.

– Ты уверен? Сейчас?

– Да, так надо, – он встал, протянул ей сумку с одеждой. – Вот. Возьми. Раздобыл сегодня у Портного. Сказал, ты решила огородничеством заняться. Он обрадовался…

Наташа достала из сумки широкие джинсы, джинсовую куртку, футболку и косынку. Скривилась.

– В этом тебя никто не узнает, если вдруг выглянет в окно, – быстро объяснил Олег. – Все привыкли, что ты рассекаешь по посёлку в шортиках или тунике. А косынка – фиолетовые волосы спрячет. Не дуйся! Ты выбраться хочешь или нет?

– Спать хочу, – хныкнула девушка, натягивая джинсы. – Ужас какой. Я на мешок похожа. А мы дерево выкопаем?

– Некогда. Я… Я тебе новое выращу. Дома.

– Честно?

– Честнее некуда. Одевайся.

В освободившуюся сумку сложили Шефовы груши, домашние колбаски от Поварихи и, конечно же, булочки собственного урожая!

За весь месяц Олег не увидел ни единой тропики, которая уводила бы из посёлка. Но он найдёт её. Сегодня же. Он думал о ней весь день и весь вечер, и не сомневался, что она сама ляжет под ноги, стоит им выйти из дома. И она легла! Узкая, едва заметная в траве, ведущая за дом – Олег готов был поклясться, ещё полчаса назад её не было. Они прошли мимо круглого озера, дошли до озера в виде подковы, и всё время путь их лежал задворками, ни разу не пришлось идти мимо чьей-то двери или окна. В лесу тропинка виляла между деревьями, дважды их пугала крупная ночная птица. Несколько раз Наташа просила передышки, усаживалась на землю и съедала что-то из запасов. Шла она после каждого привала всё медленней. Платок на голове скособочился, в конце концов, девушка его сняла и бросила в кусты, слабой рукой взъерошила волосы. Казалось, силы покидают её с каждой секундой. Олег тоже устал, но был готов идти и идти без остановки, дни напролёт, нести на себе Наташу, если понадобится.

Лес закончился на рассвете.

Олег с Наташей остановились у подножия горы, прищурились от утреннего солнца.

– И что теперь, – выдохнула Наташа, задирая голову. – Лезть?

– Будем идти по тропе. Где-то наверняка есть перевал. А за горами должна быть цивилизация. Нормальная, – последнее он добавил неуверенно.

– Есть хочу, – девушка сунула руку в сумку, извлекла кусочек колбасы и грушу.

Булочки закончились.

– Надо было дерево брать ш шобой, – она впилась зубами в колбасу.

Перевал нашёлся быстро. Широкая зелёная дорога между двумя горными склонами, поросшими мхом и колючим кустарником с синими листьями. Солнце спряталось, над беглецами сгущались тучи.

– Как бы дождь не пошёл, – испугалась Наташа.

– Пускай идёт. Следы смоет.

И остановился. Замер, открыв рот.

Путь обрывался. Горы обрывались. Даже хмурые тучи – и те обрывались здесь, у края… чего? Реальности? Мира? Воздух от земли до небес подёрнулся разноцветной полупрозрачной дымкой, она дрожала и переливалась, в нее упирался горный хребет, к ней прислонился камень у подножия, у неё застыло небо. А за ней не было ничего. Олег подошёл ближе, протянул руку, но не решился коснуться.

– Олег, я боюсь, – раздалось сзади.

– Я тоже ничего не понимаю, но…

Он обернулся, и теперь уже испугался сам.

Наташа, его дорогая Наташа, стала полупрозрачной, словно дымка у края. Сквозь неё виднелись кусты и дорога. Олег моргнул, отгоняя наваждение, но оно лишь усилилось.

– Я боюсь, – прошелестела девушка.

И осела на землю.

И стала таять.

Сначала испарилась одежда. Потом растворился бок, словно невидимый зверь откусил кусок от тела. Левая рука дёрнулась и исчезла. Парикмахер-призрак сбрил с головы волосы. Олег смотрел и не верил, ждал, что вот-вот проснётся. Они задремали где-то в лесу, а он очень боялся потерять любимую, неудивительно, что кошмар замучил. Сейчас – сейчас же! – он проснётся, прижмёт к себе Наташу и никуда-никуда не отпустит.

Правая нога исчезла по колено.

– Я умираю, да? – еле слышный шёпот.

И карие глаза смотрят с мольбой.

Тогда Олег закричал.

Контекст Художника

Вода блестит чернотой. И воздух дышит свежестью.

Один за другим летят за борт листки бумаги. Шаржи на жениха и невесту – не то, всё не то. Любви и трагедии требует душа, страсти и ярости просит, но никак не насмешки с иронией. На холсте запечатлеть бы эту свадьбу, черный фрак и белое платье, белый лайнер и чёрные волны, восторг жениха и тень тревоги на лице невесты, дорожка лунная на воде и туча на небе ночном. Но давно утрачена кисть Художника, да и писать как – не припомнит он. Да и кому оно нужно – картины писать?

В вечной любви клянутся молодожёны, благословляет их Капитан, а сам улыбается в рыжую бороду.

Художник почти не слушает. Видал он свадьбы, слова везде одни, а что толку в словах? Лишь отмечает краем сознания: вот и стала Анютка сеньорой Анитой-Лучией.

– А теперь – купания! – возвещает Капитан. – Во славу молодых! И да возлюбят они друг друга до последнего вздоха!

Нехороший человек ты, Кэп. И никому ты не нужен, а эти двое хотя бы друг другу нужны, не зная, что и это никому не нужно. Ерошит кучерявую шевелюру Художник, бумагу с карандашом откладывает. Отчего бы и не искупаться сегодня?

Затихают двигатели, замирает лайнер, даже ветер умолкает, и разом исчезают с ночного неба все тучи, звёздам уступают дорогу, и серебрит луна воду. Тихо становится и спокойно.

Радостный визг – устремляются вниз пассажиры, летят брызги, блестит сильней лунная дорога. Кто-то хватает молодых, тащит к борту, жених упирается, хихикает, уговаривает прекратить и даже сейчас потирает руки. Невеста же, блондинка испанская, справляется с назойливыми провожатыми иначе – сама в воду сигает. И океан ворчит, раскрывая объятья.

Мимо Художника топает старший механик – большой и грузный. Мрачно бормочет, что нужно двигатели проверить, пока лайнер стоит. Первый помощник капитана, чопорный мужчина с усиками, вытягивается в струнку рядом с Кэпом на корме, в глазах любопытство. Сам же Капитан с подзорной трубой у бортика устраивается, рыжая борода торчит задорно. Мальчишка-рулевой смотрит растерянно на плескающихся пассажиров, косится по сторонам – то ли искупаться тайком от папаши желает, то ли в каюту удрать.

А вот Геры, пассажирского помощника, нигде не видно. Никогда он на ночные купания смотреть не приходит.

– Окунуться решил? – рядом стоит щербатый матрос, тот, что намедни предлагал поработать.

Недобро ухмыляется матрос, а в глазах – интерес плещется и… надежда?

– А сам не желаешь?

Фыркает матрос.

– К дьяволу морскому… Или – как ты там говоришь? «Это никому не нужно».

– Верно, – кивает Художник. – Не нужно.

И за борт прыгает.

Вспыхивает реальность красками, разукрашивает чёрную воду лазурью, бирюзой, лиловым и гаснет – выныривает Художник на поверхность, вода тёплая, соль на губах, ног что-то мягко касается.

Пассажиры лайнера визжат, брызгаются и хихикают, жениха с невестою загоняют в центр морского хоровода и резвятся вокруг, словно дети малые. Роскошное синее платье сеньоры Равиоли намокает и липнет к пышному телу, тушь течёт, превращает в печальную клоунессу богатую испанку, седоусый мужчина справа держит высоко над головой карманные часы – фамильная реликвия, наследство от деда, слева две сестры расплетают огненные волосы, бросают в океан заколки с бриллиантами. У невесты же нет ни алмазов, ни прочих драгоценных камений – скромное белое платье, из лилий живых веночек, но смотрится она изысканней разодетых сияющих женщин. Пока не намокает.

Тогда все, как одна становятся.

Пропажу лайнера первым замечает жених. Ночные купания ничуть его не радуют, вертит он головой всё время, ищет пути к отступлению, пока не обнаруживает, что отступать некуда. Только, вот, стоял лайнер, нависал громадиной над купальщиками, и вдруг – пусто. Лишь волны шелестят, да пассажиры повизгивают – всё тише и тише, пока все не замолкают, озираются недоуменно. А потом – галдят с новой силой.

– Где?..

– Почему?..

– Как же так?..

– А мы? А мы?..

Кто-то подплывает к Художнику, заглядывает в глаза, спрашивает молча. Что он может ответить? Он наблюдает купания третий раз кряду. Капитан любит менять пассажиров…

Пока другие барахтаются бестолково, кучерявый юноша надумывает себе бревно, но взобраться не успевает – набрасываются на него желающие спастись, валят бедолагу обратно в воду, дерутся, а заканчивается всё тем, что бревно исчезает, как и корабль. На мгновение притихают люди. И в упавшей тиши раздаётся задумчивый голос седоусого:

– Акулы. Есть ли здесь акулы?

– О боже, акулы!

– Акулы, акулы, акулы.

– Да замолчите вы! – возмущается молодой супруг. – Сколько раз я выходил на рыбалку, ни одной акулы не видел.

– Ты просто не думал о них, – уточняет из-за спины новобрачная сеньора Анита-Лучия. – И мы давайте не думать.

– Но что, если всё-таки появятся? – не унимается владелец часов. – Как мы сможем…

Нет акул. Спокойны чёрные воды.

– Я читала, если акула не голодная, она может и не нападать, – пищит женский голос.

– А если голодная – тебе хана! – заключает седоусый. – А если их несколько голодных…

– Да угомонитесь вы, – Алекс пучит глаза и гребёт к паникёру, – говорят вам: нет здесь акул, если бы были, я бы хоть одну да заметил.

– Я знаю, знаю, – кричит огненная сестра, – надо придумать новый корабль!

– Лучше катер!

– Нет – лодку. Подводную.

– Да вы с ума сошли, зачем лодка?

– Гарпун нужен.

– Всегда мечтал о подводке…

– И ружье против акул.

– Идите вы со своими мечтами. Корабль нужен – не лайнер, а простое, но крепкое судёнышко.

– Кто-нибудь знает, как корабли устроены?

– А может, всё-таки наш вернётся? Может он просто отплыл… по делам?

– Я знаю про лодки.

– От акул отстреливаться…

Мелькает под чёрной водой серая тень.

– Акулы!!!

И ещё одна.

– Уплываем отсюда, Анютка. Быстро, – это Алекс молодой супруге.

Седоусый машет часами и с громким бульком уходит под воду. Даже крикнуть не успевает, лишь красные круги по воде идут, но в следующий миг выныривает, жадно глотает воздух, вращает глазами и всё ещё сжимает в руке наследство от дедушки, и снова скрывается под чёрной гладью. Серых теней становится больше. Люди визжат, мечутся по воде, кто-то выкрикивает молитву, кто-то орёт проклятия, кто-то во всю глотку зовёт Капитана, кто-то молча удирает, куда глаза глядят. За девушкой с мальчиковой стрижкой тянется красный след, она рыдает и просит о помощи. Ей вбок тычется небольшая деревянная лодка, девушка затихает, пытается вскарабкаться, на удивление ей не только не мешают, но и помогают – молодой смуглый человек подхватывает сзади, бросает в судёнышко. После прыгает сам, просит: «Держись, Каталина!», – и, что есть, силы гребёт, отбиваясь вёслами от акул и людей.

Кто-то снова кричит.

Художник ищет глазами молодожёнов – те уплывают недалеко, останавливает их морская хищница, нападать не спешит, кружит около пары, молодые супруги прижимаются друг к другу, замирают. Художник медленно плывёт к ним.

– Тебя нет, нет, слышишь?! НЕТ!!! – вопит сеньора Анита-Лучия и по носу хищному хрясь.

И акула исчезает. Пропадают и прочие серые тени.

– Видите?! – кричит молодая жена перепуганным купальщикам. – Их нет. Поймите это! Нет!!!

– А мистера Родрика кто съел?

– И моя Каталина пропала. Кати!

– Мы все их видели.

– Ну… хорошо, были акулы. Но они самоликвидировались. Теперь – их нет!

– Нее-еет, нет-неееет! – высоким голосом поёт синьора Равиоли, она лежит на воде, чёрные волосы налипают на лицо, дополняют картину расплывшейся туши, мужа её нигде не видно. – Не-ет ничего-о-о, не-ет никого-о-о. И меня-я-я больше не-е-е-ет!

Испанская миллионерша медленно растворяется в воде. Не тонет, а сливается ней, сначала становится плоской, кажется, на поверхности плавает фотография человека в полный рост. Огневолосая владелица бриллиантов подплывает к ней, трогает за ногу, пальцы проходят сквозь колено, сквозь синее платье, размывают его. Огневолосая отшатывается, судорожно глотает воздух. А синьора Равиоли моргает быстро-быстро, взмахивает плоскими руками, дёргается всем телом и рассыпается брызгами. На миг остаются на водной глади чёрные волосы и огромные глаза, а потом и они исчезают.

– Выпустите меня отсюда! – кричит огневолосая, колотит руками по воде. – Кто-нибудь, заберите меня! Я не могу так больше! Я не хочу!

Сестра успокаивает её, хотя у самой блестят слёзы на ресницах. Или это морская вода? Вокруг них кучкуются люди. Кто-то утешает, кто-то кричит, что мы все здесь сдохнем, кто-то говорит о морских чудовищах, пострашнее акул.

Художник приближается к молодожёнам. А вода всё холоднее…

– Поплыли. Медленно и без паники.

– Куда? – Анютка цепляется за Алекса.

– Подальше отсюда. Спастись можно, только думая сообща. А здесь – это невозможно.

– Никто из них не спасётся? – шепчет юная сеньора, загребая воду.

– Могли бы. Будь с ними их Капитан. Греби, не трать силы.

Долго плывут они, пока не затихает вдали голос последнего купальщика. А после, уставшие, укладываются на холодную воду и думают о плоте – большом, удобном и безопасном. Два раза норовит задремать Художник, но и в полудрёме видит спасительное судно. Плот появляется с рассветом. Деревянный, пахнущий сосновым бором, метров десять в длину и пять в ширину, на белом парусе нарисовано солнце, посередине красуется палатка.

– Хм. И кто думал о палатке? – интересуется Художник.

– Я, вдруг дождь пойдёт, – Алекс, немедля, карабкается на плот, тянет за собой Анютку.

У обоих – кожа в мурашках и зуб на зуб не попадает.

Художник следует за ними, оглядывается.

– А об апельсинах?

– Я, – краснеет новобрачная, глядит на парус. – И о «солнышке» – тоже.

– Понятно. Значит, о запасе пресной воды один я позаботился, – он кивает на бутыли, привязанные к мачте вместе с сетками с апельсинами.

Затем шагает по плоту взад-вперёд, придирчиво осматривает поперечины, прыгает на месте. Заглядывает в палатку – видит вёсла и удочки.

– Что ж, ребята, стало быть, вы не пропадёте.

– Конечно, не пропадём, – Анита-Лучия, не стесняясь постороннего мужчины, стягивает мокрое платье, остаётся в кружевных трусиках и бюстгальтере, подставляет тело утреннему солнышку. – Подожди. А что значит «вы»? Ты разве не с нами.

– Плывите на север, ветер будет попутный. – Художник выпрямляется во весь рост, потягивается, легкий тёплый ветерок шевелит кудрявые мокрые волосы, давно не стриженые, а оттого торчащие во все стороны. – Я люблю север. Вам обязательно встретится остров, очень скоро встретится. Даже палатка не понадобится.

– На севере холодно, – бурчит Алекс, недовольно косясь то на полуобнажённую жену, то на Художника. – Ай, ногу свело.

Молодой супруг смешно прыгает на правой ноге, затем садится и растирает левую.

– Хорошо, что не в воде прихватило, – бросает Художник. – А на острове будет тепло. И апельсины будут на ветках и много рыбы в воде. С рыбой Алекс обращаться умеет, с остальным – справится прекрасная сеньора.

– Да постой же! – Анита-Лучия хватает его за руку. – Ты так говоришь, будто прощаешься. Ты должен плыть с нами! Иначе… Как же иначе?

Он грустно улыбается.

– Нет, друзья. У меня другая дорога.

– Тут нет дорог! Только вода!

– И правда, друг, – подходит Алекс, прихрамывая. – Мы тебе жизнью обязаны.

– Вот и постарайтесь прожить… Пожить… Может недолго, но счастливо.

Художник мягко скользит в светло-зелёную воду, ложится на спину. Холодно, но это не страшно. Друзья тянутся к нему, но Художник в один миг оказывается в нескольких метрах от плота. И как ни стараются молодожёны подгрести к нему – не получается. Тогда Анита-Лучия прыгает в воду, плывёт к Художнику, но приблизиться по-прежнему не может. Испуганный супруг торопливо загребает веслом, затаскивает дорогую Анютку на плот. Та садится, бросает взгляд на Художника и закрывает лицо руками, словно боясь, что Художник растворится, как миллионерша в синем. Но он просто лежит, качается на волнах. И улыбается.

– Что же ты… Мы-то поживём, а ты, – тарахтит Алекс, – одному-то сложнее выжить, да ещё среди моря.

– Выживу-не выживу, никому это не нужно, – Художник задумчиво смотрит в небо.