Читать книгу "Тайна лесного омута"

Глава 3.

Утро в усадьбе наступало не сразу, а словно нехотя. Рассвет разливался по небу густым, тёплым мёдом, и лишь потом солнце выкатывалось на небосвод, пускало солнечных зайчиков в окна, щекотало ресницы.

Настя проснулась оттого, что луч солнца, пробравшись сквозь щель в тяжёлых бархатных портьерах, коснулся её щеки. Стало тепло и радостно; она тихо рассмеялась от удовольствия, потом открыла глаза и несколько мгновений не могла понять, где находится. Потолок с лепниной, непривычно высокий; запах другой – не утренних плюшек Аграфены, а что-то сладкое, дурманящее: липа, старое дерево и воск нагретых полов.

Девушка села на кровати, поправила простой утренний чепец. В этом доме, где выросла её мать, она чувствовала себя не владелицей серьёзного торгового дела, а маленькой девочкой. Стало вдруг неловко за практичную ткань дорожного платья, которое она выбирала сама, без оглядки на моду. В стенах, помнящих княжну-мать, она ощущала себя самозванкой.

Настя подошла к окну и распахнула створки. Воздух хлынул в комнату – живой и влажный. Перед ней раскинулось то, что называлось усадьбой, а на деле было целым городком. Главный дом, белый, с колоннами, стоял на возвышении, подобно храму. От него в стороны расходились крытые галереи, соединяющие его с флигелями. Слева, за садом, виднелись красные кирпичные стены конюшен, справа – приземистые строения хозяйственного двора. Даже отсюда, с высоты второго этажа, Настя различала дым, вьющийся над кузницей. Жизнь в имении кипела, но совсем иная – замкнутая, независимая от губернского города.

Внизу, прямо под окном, разрослась клумба, где беспорядочно, совсем «не по-благородному», цвели мальвы. Высокие, стройные, они стояли рядами, как гвардейцы в розовых и лиловых мундирах. Крупные цветы тянулись к солнцу, и в их спокойной красоте было что-то успокаивающее, почти домашнее, несмотря на размах поместья.

Настя оперлась локтями о подоконник. Взгляд её скользнул дальше, за пределы усадебного парка. Там, в низине, серебристой лентой извивалась река. Вода блестела на солнце, манила прохладой, но у Насти сжалось сердце. Вчера Наташенька шепнула, что её подругу русалки утащили и стала она теперь русалка – по ночам расчёсывает волосы ивовым гребнем, сидя на ветвях. Неужели там она и утонула, в реке? Нет, вроде про пруд говорили.

– Глупости, – прошептала Настя, но голос её прозвучал неуверенно в тишине комнаты.

Она не верила в шалости мифических существ. Смерть не пахнет волшебством, она пахнет грехом и жестокостью. Именно здесь, в этом заповедном месте, где время словно застыло в янтаре лета, эти мысли особенно пугали.

Внизу, на гравийной дорожке, появилась баба с большой лейкой. Она медленно поливала клумбы; вода, падая на цветы, сверкала россыпью бриллиантов. Тишина стояла такая, что слышно было, как льётся вода и где-то рядом жужжит шмель, запутавшийся в чашечке мальвы. Казалось, усадьба спит, оградив себя от внешнего мира высокими заборами и густыми липовыми и дубовыми аллеями. Но Настя знала: тишина старых поместий обманчива. Стены имеют уши, а старые грехи, как и старые деревья, пускают корни глубоко.

Она провела рукой по раме. Дерево было гладким, отполированным поколениями ладоней. Её мать жила в этой комнате. Смеялась, плакала, смотрела в то же окно, ожидая сватов или вестей из города. Настя вдруг остро почувствовала своё сиротство. Не то, что осталось после смерти родителей и трагической гибели брата, а более глубокое, родовое. Она была здесь чужой и своей одновременно. Княжеская кровь звала её остаться, раствориться в этой красоте, забыть о счетах и долгах. Но кровь купца, закалённая в горниле выживания, требовала быть начеку.

Правильно ли поступила мать, обучив детей всему, чему учили и её саму? Настя читала взахлёб, прекрасно играла на рояле, танцевала. Но дочь купца не могла войти в светское общество, а дочь княжны, воспитанная в дворянских традициях, не смогла стать своей среди купеческого сословия. А тем более сейчас, когда она, к удивлению всего города, сумела взять дело в свои руки и продолжить успешную торговлю вином. И какое общество примет «виноторговку»?

Матушка была высокая, статная, имела, как все Засекины, прекрасный цвет лица – только немного бледный. Поэтому по тогдашнему обычаю она румянилась: ведь не нарумянившись куда-нибудь приехать значило бы сделать невежество. Отец провожал её взглядом и вздыхал: «Ваша матушка смолоду была писаная красавица».

Она ввела порядки, к которым привыкла с детства, а отец не возражал, позволяя любимой супруге вести дом так, как ей хочется. Дети не смели прийти, когда вздумается, а приходили поутру поздороваться, к обеду, к чаю и к ужину – или когда позовут за чем-нибудь. Им не разрешалось говорить «за что вы на меня сердитесь»; говорили «за что вы изволите гневаться» или «чем я вас прогневала». Не говорили «это вы мне подарили» – это было нескладно, следовало сказать «это вы мне пожаловали, это ваше жалование». Даже чай пили не по-купечески, из блюдец, а по-светски – из чашек. Правда, купеческая традиция пить чай трижды в день прижилась и в их доме.

В коридоре послышались шаги. Тихие, скользящие. Кто-то нёс поднос. Звякнуло фарфором.

Настя отступила от окна. Нужно было привести себя в порядок. Дядя, князь, ждал её к завтраку. Надо обсудить Наташу – её вывоз в свет, покупку нарядов.

Она подошла к зеркалу. Отражение показало молодую женщину в строгом платье, с серьёзным взглядом, но совсем не купчиху, а юную, вновь растерянную барышню, которая не так давно обращалась к городским извозчикам на «вы», приводя их в замешательство.

В этом интерьере, среди позолоты и теней, она растеряла всё, что приобрела за последние полтора года.

«Значит, повезём Наташу в Серафимовск».

– Серафимовск, – произнесла она вслух имя родного города, словно проверяя звучание.

Слово повисло в воздухе и растворилось, впитанное толстыми стенами. Дом молчал. Он принял её, но не спешил открывать свои тайны.

За окном продолжало петь лето, беззаботное и жаркое, но Настя знала: стоит ступить за порог, в тень липовых аллей, и тишина станет звонкой, как натянутая струна.

Она поправила воротник, глубоко вздохнула, набираясь сил, и вышла из комнаты. Впереди был длинный коридор, паркет, скрипящий под ногами, и встреча с прошлым, которое показалось куда непонятнее, чем будущее.

***

Письмо в красивом конверте принесла тем утром Аграфена. Сердце ёкнуло, когда Настя увидела имя князей Засекиных и адрес усадьбы возле Богородицка – в полусотне вёрст от Серафимовска.

Она так и не решилась известить родственников о смерти брата, а тут – вдруг – письмо.

Дядюшка, нынешний князь Засекин (она так никогда и не встретилась с дедом, старым князем), с супругою княгиней Пелагеей сетовали, что семейное общение прервалось, и надеялись, что Анастасия Васильевна Мичурина примет их приглашение провести пару недель в фамильной усадьбе. Настя, может, и не приняла бы, да очень захотелось увидеть место, где родилась и выросла её мать.

До знаменитой серафимовской ярмарки оставалось больше месяца. Повседневная жизнь конторы находилась в надёжных руках управляющих, которых нанял и которым всецело доверял брат, а теперь и она сама. А те знали: ежели что, гнева главного купца-благотворителя не избежать. Взял он худенькую, юную и бесстрашную купчиху под своё покровительство – значит, можно не беспокоиться. Кто ж против Блинова пойдёт в здравом уме!

Личная жизнь закончилась, не начавшись: не по зубам была купчиха Мичурина своим собратьям по сословию, а дворяне на неё не взглянут. Вот если бы серые глаза некоего князя остановились на ней да задержались... Но Настя прекрасно понимала, что этому не бывать – не ровня ему купеческая дочка, хоть и княжеская внучка. Да и во сне порой приходили другие глаза, тёмные, умные, понимающие...

«Чур меня, чур», – говорила тогда Настя. И проговаривала слова, выученные от Глафиры: «Иосиф Прекрасный, забери мой сон напрасный!»

Вот и собралась, и поехала. Целый день ехала, но не потому, что карета двигалась медленно. Просто до села Доскино тракт находился в более-менее нормальном состоянии и регулярно ремонтировался, а далее, как только начинался Горбатовский уезд, можно было вешать табличку «дорог нет».

Вся дорога была перегорожена «промывинами», местами превратившимися в овраги, изрыта огромными колеями и ямами. На протяжении пятнадцати вёрст повозки постоянно застревали, съезжали в кювет и тонули в лужах. Бывало, что обессилевшие лошади просто отказывались двигаться, и возницам приходилось отдыхать и ночевать в придорожных деревнях Шумилово, Банникове, Берёзовке.

Всё потому, что на протяжении сорока лет тракт на этом участке ни разу не ремонтировался, а местные земские власти в ответ на претензии просто выворачивали карманы. Газетчики винили во всём невероятно жадных богородицких промышленников и купцов, которые возводили себе роскошные дома, но ни копейки не давали на ремонт дорог. Не то что серафимовские купцы – настоящие отцы города. А вот бедные крестьяне охотнее скидывались на благоустройство, поэтому крестьянские улицы на Богородичине были более «удобопроездными», чем дороги возле владельческих усадеб.

Княжеская карета, конечно, легче прошла бы колдобины и рытвины, но как объехать, если повозки еле тащатся, а иные и застряли намертво?

Наконец дорога пошла веселее; в одном месте даже колокольный звон за холмами почудился.

– Пустынь это, – пояснила присланная за Настей горничная княгини (ибо не пристало женщине одной путешествовать). – Оранской зовут. Говорят, красиво там, но господа туда не ездят, они всё в Амвросиев на моление. Колокольня там, ух красивая!

А потом открылся такой вид, что Настя не удержалась, заколотила в стенку, приказала кучеру остановиться.

Внизу под холмом раскинулось озеро. Оно лежало широкой чашей, дальше сужалось и уходило в лес уже рекой. Но не в озере дело, а в острове на самой середине, где среди высоких дубов белели храмы и колокольня. Над водой стояла полуденная дымка, отчего остров и монастырь казались нереальными – словно вот-вот растает мираж вместе с дымкой.

Настя даже глаза протёрла и рукой перед лицом провела, чуть не ущипнула себя: не мерещится ли.

– А это Островоезерская обитель, – важным тоном изрекла горничная. – Князьям Черкесским земля тут принадлежит.

– Черкесским? Из Черкесии, что ли?

– Фамилия такая у их сиятельства, а откуда – не знаю. Говорят, от этих… от султанов произошли. Нехристи вроде, а монастырь вон какой отстроили. Царский.

Ноги размяли – пора было и в путь, тем более что осталось совсем недолго.

Родовое поместье Засекиных Настю ошеломило. Не ожидала она увидеть такую усадьбу, а вернее, настоящий дворец. Но глянула хозяйским купеческим взглядом: то тут трещина на стене, то там ворота покраски требуют, а церковь домовую и вовсе закрыли. Вон оно что… Обретённые родственники явно на капиталы купеческие нацелились.

Так оно и оказалось.

***

Князь Константин Петрович и супруга его Пелагея Дмитриевна встретили племянницу радушно, правда, скользило в глазах княгини некоторое превосходство. И хотя сразу стало ясно, что Настя нужна им больше, чем дядюшкина семья Насте, ощущение самозванства не проходило, и девушка очень на себя злилась.

А вот кузина, Наташенька, ей очень понравилась. Понятно, почему не повезут девицу на выданье в столицу или в Москву – на это деньги нужны немалые, а Наташа далеко не красавица, если без особого приданого чисто внешностью брать. Но мила, жива, умна. Возможно, и матушка такой была, и, глядя на Наташеньку, видит Настя сейчас свою мать в юности.

К осени и зиме решила семья переехать в Серафимовск – визиты наносить, девицу показывать. Даже в Петербурге не устраивали чего-то вроде балов дебютанток, а в провинции о таком вообще не слыхивали. Поэтому надо в городе остановиться, снять дом – приличный, по положению, но не слишком дорогой, – гостей звать и самим визиты наносить.

В Серафимовске вполне можно найти подходящую пару Наташеньке, а в здешней глуши никого и нет.

Правда, за чайными беседами выяснилось, что имеется ещё две причины для отъезда. Во-первых, Наташеньке оказывает знаки внимания местный учитель, и хоть встречи эти родители не поощряют, как бы беды не было. А вторая причина…

Все в округе знали, как неразлучны были две подруги – Наталья Засекина и Софья Мелецкая. Но два года назад Софья утонула ночью в пруду возле усадьбы Мелецких. Что её понесло ночью в лес, никто не знает, и разговоры пошли. И про любовника, с которым барышня бежать собиралась, и про то, что озеро нечистое. В общем, подальше надо Наталью от этих разговоров увезти.

Ну, а с хорошими портными, модистками, тканями и прочим Анастасия Васильевна поможет, не оставит кузину без дружеского и родственного участия. Скептический взгляд на простое платье Насти не оставлял сомнений, что если бы были откуда деньги на наряды брать, к кузине бы не обратились.

За три дня, что уже гостила Настя в усадьбе, они очень сблизились с Наташей. Во время прогулки по саду девушка и шепнула обретённой сестрице, что подруга её утопшая теперь русалка.

«И правда, с чего девице четырнадцати лет в лес ночью отправляться, кабы не друг сердечный?» – задумалась Настя. Но Наталья стояла на своём – не было никакого друга.

Загадки купчиха Мичурина любила… может, и эту удастся разгадать?

Глава 4.

Первая из приглашённых гостей прибыла незадолго до полудня. Княгиня занимался важнейшим делом – обсуждала меню на кухне, поэтому Настя вместе с Наташей приветствовали помещицу Черкасову, её дочь Серафиму и подругу дочери – какую-то дальнюю родственницу Черкасовых.

– Где Пелагея? – властно спросила помещица, когда лакей помог ей выйти из кареты.

Насте потребовалось мгновение, чтобы понять, что речь о княгине. Никто при ней не называл жену дяди просто по имени, даже он сам.

– Матушка занята приготовлениями к обеду, – мило улыбнулась Наташа, видимо привыкшая к манерам Черкасовой. – Она попросила нас убедиться, что вам удобно расположиться. А это моя кузина, Анастасия.

– Правда? – Брови помещицы поднялись, разглаживая морщины на лбу, где жемчужная пудра была использована чрезмерно.

Из уст одной из молодых барышень, сошедших следом, раздался заинтересованный возглас. Они были примерно одного роста, но в остальном совершенно разные.

Темноволосая – Серафима, трудно спутать миниатюрную копию Черкасовой с кем-то другим. Главное – без пудры. Одежда сшита безупречно и соответствовала последним модным тенденциям, хотя в тени своей властной матери девушка, казалось, съёживалась.

А вот наряд её подруги явно был перешит, хотя её несколько надменная манера поведения не позволяла никому это заметить. Светлые волосы и большие голубые глаза, несомненно, привлекли бы внимание многих кавалеров.

Настя порадовалась, что взяла с собой несколько приличных нарядов: иначе её непременно приняли бы за горничную.

Именно вторая барышня выразила интерес. Она без стеснения рассматривала Анастасию, явно определяя, появилась ли новая соперница. У девушки сжался желудок. Она не привыкла привлекать к себе внимание, ей это не нравилось. Осознание того, что в ближайшие дни придётся подвергаться ещё большему вниманию, нисколько не облегчало ситуацию.

– Ваши обычные комнаты подготовлены, – сказала Наташа. – И комната в гостевом крыле – для Милены Бояновны.

«Так вот как зовут эту девицу. Странное имечко».

– Надеюсь, не Голубая комната, – резко ответила Черкасова. – Дымоходы продуваются. Я сто раз говорила Пелагее, что следует хорошенько осмотреть эту комнату. Она не обновлялась со времён её свёкра, и это заметно.

– Павлинья комната, – быстро сказала Наташа, когда Черкасова остановилась перевести дыхание.

– Хм. Полагаю, это нормально. Так она что-нибудь придумала насчёт Голубой комнаты?

– Не могу сказать.

– Да, полагаю, ты не можешь. О чём думает твоя мать, Натали, если ты совершенно не приспособлена к хозяйству? Хорошо. Мы выпьем чаю в галерее, когда освежимся.

– Матушка накрыла чай в гостиной.

Настя развеселилась: интересно будет посмотреть на общение княгини с гостьей, это явно обещало быть увлекательным.

Помещица фыркнула:

– Вполне в духе Пелагеи – не обращать внимания на детали. В это время суток в комнате много солнца. Мы выпьем чай в галерее. Это даст Серафиме возможность показать своей подруге семейные портреты, если больше здесь нечего смотреть.

Не говоря ни слова, она направилась к дому. Серафима испуганным, извиняющимся взглядом посмотрела на девушек, а вот Милена улыбнулась весьма загадочной улыбкой, от которой Насте почему-то стало не по себе.

Завершив дела с кухаркой, княгиня была готова встретить следующую прибывшую – овдовевшую племянницу какого-то местного помещика. А девушки провели спокойный час в библиотеке в компании местного дворянина, который явно предпочитал тишину пустой болтовне.

Гости прибывали один за другим, и Настя устала вежливо улыбаться. Вот, вроде, все собрались, но оставалось ощущение, что ждали кого-то ещё. Дамы бросали заинтересованные взгляды на дверь и прислушивались к цокоту копыт на подъездной дорожке.

– Мама, мы ждём кого-то ещё? – спросила Наташа.

Княгиня кивнула:

– Меня утром известили о прибытии в город важной особы из Серафимовска. Конечно, я сразу пригласила князя к нам на ужин. Тебе придётся постараться, Натали. Видишь, все хищницы уже встали в стойку. Князь Гагарин – очень выгодная партия. Я посажу его с тобой. Надеюсь, всё получится и в Серафимовске вы продолжите общение. Теперь он обязан пригласить нас с ответным визитом.

Настя не слышала этого разговора – она оказалась ближе всех к дверям и сразу вышла встречать запаздывающих гостей.

Девушка долго мечтала о встрече, но за полтора года с прошлого происшествия они ни разу не столкнулись даже случайно. Собственно, и не должны были – слишком в разных кругах они вращались, но, в конце концов, князь мог бы… Сейчас она просто стояла столбом, не зная, что говорить: признаваться ли в знакомстве или сделать вид, что они встретились впервые… Боже, ну как же это так получилось, почему он здесь?

Сердце замерло, когда Гагарин, наклонив голову, чтобы пройти через дверцу экипажа, спрыгнул вниз. Выпрямившись и стряхнув дорожную пыль с лацкана безупречного фрака, он поднял глаза – и их взгляды встретились.

На самом деле, она знала его всего несколько недель. С тех пор они провели порознь больше времени, чем вместе. И всё же она почувствовала неожиданное облегчение.

Глаза князя расширились.

– Настя? – Он запнулся. – То есть… госпожа Мичурина.

– Не стоит быть формальным из-за моего присутствия, – рассмеялся человек в тёмном костюме, вышедший из экипажа следом за князем. – В конце концов мы трое немного… соучастники в некоторых событиях, не так ли?

Настя невольно расплылась в улыбке. Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Она хотела спросить, что они оба здесь делают, но её уже отодвигали в сторону: князь и княгиня Засекины вышли встречать важного гостя.

– Мы последние? – осведомился иеромонах Филарет. – Надеюсь, мы не заставили вас ждать.

– До обеда ещё есть время освежиться с дороги. Мужчины в бильярдной. Я представлю вас гостям, а затем разнесут напитки. Ваше сиятельство, ваше преподобие… благодарю, что приняли наше приглашение.

– Отлично, – сказал Гагарин. – Мы освежимся с дороги и присоединимся к гостям.

Он последовал за хозяевами в дом, и Настя на несколько мгновений осталась у входа наедине с иеромонахом.

– Как прошла ваша поездка?

– Как поживаете?

Они произнесли эти слова одновременно и рассмеялись.

– Дорога долгая. И грязная. Ничего нового под луной. Как вы поживаете, Анастасия Васильевна?

– Я поживаю… странно. Но нам пора внутрь.

Лакей проводил их в холл, но прежде чем пройти в библиотеку к остальным гостям, Филарет придержал девушку за руку.

– Я подумал, может быть, мы могли бы выкроить минутку-другую, чтобы поговорить без слуг или других гостей. Есть здесь такое место?

Настя одновременно надеялась на эту возможность и боялась её. Но честно ответила:

– Я бы хотела. Здесь есть небольшая курительная комната. Пока мужчины в бильярдной… это вон там, тёмная дверь направо.

Гагарин и Филарет появились через пару минут после девушки. Сели в кресла напротив дивана.

Они внимательно рассматривали Настю, девушка отвечала тем же. Совсем такие, как она помнила. Оба высокие, широкоплечие. Только один – русоволосый и всегда слегка растрёпанный, отчего выглядит моложе. Второй – темноволосый, с глубокими карими глазами и необъяснимой словами аурой… Любая женщина посчитает его красавцем, но поостережётся флиртовать. Он словно… не в этом мире. Но как же она рада, как же рада!

– Значит, вы приехали в гости в дом детства вашей матери… Как вам дом?

– Мне очень нравится. Он практически идеален. В саду и в лесу вокруг можно заблудиться – я, кстати, уже терялась. Дважды.

– А ваши родственники?

– Княгиня – идеальная хозяйка, – мило улыбнулась Настя.

– Вас привлекли к организации бала?

– Конечно, нет. Я не та родственница, которой можно гордиться в таком обществе. Но да, меня представляют гостям.

– Хорошо. Вы бы сказали нам, если бы что-то пошло не так? Если бы вы… что-то услышали или вам понадобилась помощь?

Мужчины смотрели на неё так внимательно, что она смутилась.

– Что-то случилось, правда? Это не светский визит?

– Ничего такого, что могло бы касаться этой семьи, но действительно случилось. – Гагарин быстро, в смягчённых деталях, рассказал о происшествии. – Если что-то произойдёт… если вам понадобится помощь…

– Я буду знать, к кому обратиться, – улыбнулась Настя. – Моя кузина, Наташа, рассказывала мне о гибели своей подруги.

– Не вздумайте ничего предпринимать. Договорились? – Гагарин встал. Он ещё мгновение внимательно рассматривал её, прежде чем с вздохом сказать: – Меня наверняка уже хватились, и нехорошо, если нас найдут здесь втроём.

– Я же сказал: соучастники. И заговорщики. – Рассмеялся Филарет. – И я присоединяюсь к просьбе князя. Будьте осторожны, Анастасия Васильевна. Пока мы не знаем, с чем или с кем имеем дело… И вы всегда можете послать записку для меня в Амвросиев монастырь, если вам что-то понадобится.

* * *

Гагарин в отведённой ему комнате быстро привёл себя в порядок. Путь от Богородицка короток, но дорожная пыль успела осесть на лацканах фрака, а ветер растрепал волосы. Впрочем, сколько их ни приглаживай – долго в порядке не продержатся.

Поправляя манжеты, он прокручивал в голове встречу с Анастасией Мичуриной. Павел был удивлён, увидев её на мраморных ступенях. Узнав, что приглашение поступило от князей Засекиных, он не вспомнил о родстве девушки с этой провинциальной фамилией. При первой встрече Настя удивила его своими манерами; затем он узнал, что она не только купеческая дочка, но и дочь княжны. Но знакомство оказалось недолгим: они не виделись года полтора, и встреча застала его врасплох своей неожиданностью.

Конечно, он помнил Анастасию и почти не шутил, говоря Филарету о фиалковых глазах, способных растопить любое сердце. Тем не менее, вспоминая девушку, он всегда считал, что преувеличивает её привлекательность. Она лишь казалась более очаровательной, более умной, чем была на самом деле. Но в тот момент, когда Гагарин увидел её, он понял, что ошибался. Она такая и есть, и в памяти он скорее недооценивал хрупкую, порывистую Настю – абсолютно не похожую на купчиху, но ещё менее – на княжну. В том и была особая привлекательность Анастасии: она ни на кого не похожа.

Князь прекрасно понимал, для чего приглашён в этот дом и для чего местные семьи с дочерями на выданье явились на званый ужин. Матушка была бы в своей стихии и наслаждалась, видя, как провинциальные девицы строят глазки её сыну, хотя в душе давно сосватала за него дочь старинной подруги – княгини Долгоруковой.

Спустившись по лестнице, он вежливо поклонился хозяйке поместья.

– Как прошла поездка из Серафимовска? Мне каждый раз кажется, что проходит вечность, пока мы добираемся до города.

– Благодарю. Поездка прошла без происшествий.

Княгиня Засекина провела его в длинный холл, где несколько предков семьи её мужа были увековечены на портретах. По всему дому горели свечи, и казалось, что они отбрасывают на картины зловещие тени.

«Если бы уважаемая княгиня знала, почему мы с такой лёгкостью приняли её приглашение… И, возможно, придётся ещё не раз навестить этот дом».

– Я пригласила лучшие семьи нашей округи, хотела, чтобы вы познакомились с ними поближе… Не каждый раз нам выпадает честь принимать у себя представителя известнейшей семьи Серафимовска, да ещё занимающего важный пост при его превосходительстве. – Тут княгиня не удержалась: слишком сильно распирала её надежда на будущее. – Мы намерены провести осень и зиму в Серафимовске, и я очень надеюсь, что у нас будет возможность продолжить наше знакомство.

Князь вежливо кивнул.

– Я бы не хотела, чтобы вам слишком докучала Мария Васильевна Черкасова… это наша соседка из поместья неподалёку. Она приехала с дочерью Серафимой, и я позволила привезти подругу – Милену. Девушка из сербской семьи, но недостаточно родовитой для общения с петербургскими родственниками…

Так потихоньку Пелагея Дмитриевна проехалась по всем незамужним девицам, присутствующим в поместье, усиленно создавая впечатление, что внимания заслуживает лишь её собственная дочь. Интересно, что сказала бы она об Анастасии Мичуриной, задай Гагарин этот вопрос?

* * *

Настя несколько минут стояла в холле перед гостиной, готовясь к тому, что должно было произойти. Она знала: как только переступит порог, окажется на виду. Экзотическая птичка, купчиха, затесавшаяся в стройные ряды провинциальной знати благодаря родству с Засекиными. Люди будут наблюдать за ней, проверяя, соответствует ли она их ожиданиям с её несчастьями и богатством, разберут по ниточке её наряд.

По крайней мере, она могла быть уверена, что, как бы ни чувствовала себя внутри, выглядит хорошо. На ней было новое платье, сшитое специально для важных случаев. Бордовое шелковое тафтовое платье с золотой отделкой, чудом взятое с собой, – ведь такого пафоса и такого размаха от семьи, где к старому титулу уже не прилагаются деньги, она не ожидала. И не дай Бог даже взглядом встретиться с Гагариным: этот взгляд сразу заметят и оценят, и осудят, и придумают то, чего нет и в помине.

Барышня Серафима Черкасова показалась очень милой, но напуганной, забитой властной, бесцеремонной матерью. Она испуганно улыбнулась и предположила, что они с Анастасией обязательно станут хорошими знакомыми. Говорила она высоким, манерным голосом – видимо, подобных манер требовала мать.

А вот Милена Бояновна… эта своего не упустит. Интересно, зачем Черкасова притащила в гости подругу дочери, которая обставит эту дочь в два счёта на любом светском мероприятии?

– Я думаю, мы подружимся. Как бы я ни любила свою двоюродную тётю, я привыкла сама решать, кто приятен в общении, а кто нет. – Светловолосая красавица высокомерно вскинула голову, но тут же мягко улыбнулась и доверительно добавила: – Поверьте, в наших краях не так много интересных людей для общения, тем более настолько интересных. Вы обязательно должны рассказать, как вам удаётся управляться с делами без помощи мужчин… самостоятельная женщина в наше время – это так необычно!

Вот и думай: комплимент сказан или пренебрежение высказано.

* * *

Обеденный зал в усадьбе Засекиных напоминал скорее тронный зал, чем место для семейной трапезы. Высокие окна выходили в сад, пропуская косые лучи послеполуденного солнца, игравшие на гранёном хрустале и серебряных приборах.

Длинный стол, покрытый белоснежной скатертью, казался бесконечным. На одном конце восседал дядя, князь Засекин – человек крупный и громогласный, полная противоположность сестре, Настиной матери. На другом – его супруга, княгиня, женщина строгая и высокомерная, чьи глаза внимательно следили за тем, чтобы ни одна тарелка не осталась пустой.

Настя сидела рядом с Наташей. Девушка была бледна, теребила салфетку и старалась не поднимать глаз. По правую руку от Насти расположился князь Гагарин, сохраняя невозмутимость чиновника и прожжённого светского льва даже перед лицом кулинарного изобилия. Рядом с ним – иеромонах Филарет. Отец Филарет смотрел на яства спокойно, будто готовясь к посту, а не к пиру.

– В нашем доме голодать не принято, – прогремел князь, приказывая разливать суп. – Начинаем с первого.

Обед в усадьбе строго следовал старинным правилам и ограничивался четырьмя переменами блюд, но каждая перемена была достойна отдельного описания в поваренной книге.

Первым подали суп – густой, наваристый, пахнущий копчёностями и травами. Но суп был лишь прелюдией. Сразу за ним, не убирая тарелок, внесли холодное. На выбор предлагалось несколько блюд; Настя осторожно положила на свою тарелку ломтик студня. Мясо дрожало на фарфоре, окружённое сметаной и тёртым хреном, от которого слезы наворачивались на глаза.

– Пробуйте, господа, пробуйте! – гремел Засекин, накладывая себе на тарелку здоровенные ломти буженины.

Настя чувствовала себя ребёнком, которого кормят через силу. Она привыкла к быстрым перекусам в конторе, к чаю с пирогами Глафиры. Здесь же еда казалась наказанием – тяжёлым и неумолимым.

Вторая перемена была посвящена рыбе. Благо, большая река и многочисленные озера обильно снабжали барские столы, и Засекины не скупились. На столе появилась стерлядь, приготовленная так, что мясо едва касалось костей, и осетрина. Гарниром служили варёные раки – красные и блестящие, словно лакированные.

– Главное в рыбе – свежесть, – заметила помещица Черкасова, аккуратно отделяя кусок стерляди. – Истинные гурманы утверждают: рыбу надо готовить тогда, когда гости уже едят суп.

– Наши пруды богаты рыбой, – прогремел князь. – У соседа, Мелецкого, в запруде раки были хороши.

Наступила неловкая тишина. Имя Мелецкого в обществе старались не упоминать, особенно в связи с прудами. Молчание повисло в воздухе.

– Икры, икры, господа, – вмешалась княгиня, спасая ситуацию.

Настя посмотрела на икру. Она не считалась особенным деликатесом, стояла как закуска в хрустальных икорницах рядом с солёными лимонами.

Третью перемену блюд составляли кушанья горячие. Пахло жареным луком и черносливом. Лакеи внесли утку под рыжиками и телячью голову с изюмом. Настя почувствовала, как тяжелеют веки. Сытость накатывала волной, но отказать хозяйке, которая подкладывает вам на тарелку ещё кусочек, ещё один и ещё, было невозможно. Это граничило с оскорблением дома, тем более что остальные ели и нахваливали – и непонятно, куда это всё влезало.

Филарет ел мало, но с видимым уважением к труду поваров. Гагарин же поддерживал светскую беседу, говоря о дорогах и урожае. Разговоры вертелись возле ярмарки; тут слово дали даже Анастасии.