Читать книгу "Тайна лесного омута"

Немудрено: ярмарка всегда была главным событием в губернии. Если в Серафимовске проживало не больше восемнадцати тысяч человек, то на ярмарку приезжало сто пятьдесят тысяч гостей, и торговля шла на десятки миллионов серебром.

Настя вежливо отвечала на вопросы, и хотя большинство по-прежнему посматривало на неё высокомерно, ей показалось, что в голосе некоторых гостей даже слышалось уважение.

Четвёртая перемена стала испытанием на прочность. На столе появилась жареная дичь: рябчики, куропатки, индейки. Кожа птиц блестела от жира, гарниром служили солёные огурцы, маслины и яблоки, пропитанные рассолом. Впрочем, вместе с дичью на столе появились и жареный осётр со снетками, и бараний бок с гречневой кашей.

Изобилие поражало воображение. Но Настя, не в силах съесть больше ни крошки, думала о том, что рассказали ей князь с иеромонахом. Они сидят за столами, ломящимися от яств, а совсем неподалёку – не больше двух-трёх вёрст – кто-то вбил лезвие косы в грудь несчастной девушки… Деревенских кузнецов уже всех обошли, и если замки изготовили в кузнице поместья… нет, не хотелось даже думать, что кто-то из семьи Засекиных мог быть причастен к смерти девушки. Кузнец… Но тогда совсем рядом стучит молотом убийца.

Она пообещала не вмешиваться, но ведь есть другая загадка, которую она попытается разгадать. Загадка Софьи Мелецкой…

Настя очнулась, услышав обращённый к ней вопрос.

Речь за столом зашла о новой кофейне. В то время в Серафимовске не было ни одной книжной лавки. Желающие приобрести книгу или журнал отправлялись в аптекарско-парфюмерный магазин на Покровской, который принадлежал казанскому татарину Пендрину. В глубине магазина, за прилавками с корсетами, одеколоном, мозольным пластырем и персидским порошком, скромно стояли несколько полок с печатными изданиями. Совсем недавно в городе появилась кофейня кондитера Кемарского. В задней части помещения стояли книжные шкафы, где к услугам посетителей находилось более двух тысяч книг и журналов. Если посетитель брал кофе, чай с лимоном или венские вафли, чтение было бесплатным, а за вынос книги и чтение дома приходилось вносить абонентскую плату.

Настя извинилась, что не может поделиться впечатлениями – в кофейне пока не побывала. Её выручил Гагарин, который красочно и со вкусом описал и сладости, и прекрасный чай, и возможность пролистать самый новый и модный журнал.

– Вы ничего не едите, племянница, – прогромыхал Засекин. – Силы нужны, дела семейные хлопотны! А у нас впереди… – и умолк под грозным взглядом супруги.

Все тут же перешли на обсуждение будущего осеннего и зимнего сезона – визитов и балов, хотя до осени ещё палкой не докинешь.

Под грозным взглядом родственника Настя взяла вилку, уколола кусок яблока. Кисло-солёный вкус взорвался во рту, отрезвляя, уводя от мыслей о Софье.

Наконец все вышли из-за стола. Впереди ждал ужин; нужно было прогуляться, чтобы появился аппетит. Солнце клонилось к закату, лес темнел, от воды потянуло свежестью, и зазвенели в воздухе комары. Это не отпугнуло гостей, отправившихся прогуливаться вдоль реки и пить шампанское в деревянной беседке у воды.

– Госпожа Мичурина, – поклонился Гагарин.

– Ваше сиятельство, – кивнула девушка, чувствуя полдюжины глаз, устремлённых на них двоих. – Надеюсь, у вас всё хорошо.

– Вполне, вполне, госпожа Мичурина. Могу я узнать о вашем здоровье? – Гагарин говорил вежливым, безразличным голосом, но в его глазах мелькала искра, и он еле сдерживал улыбку.

Настя тоже с трудом сдержала внезапный, непреодолимый смех. Ей казалось, что они с князем участвуют в пьесе, а зрители смотрят, не отрываясь, хотя делают вид, что им совершенно не интересно.

Засекин спас её: подхватил Гагарина под руку и повёл куда-то в сторону.

– Я вижу в ваших глазах облегчение? – Филарет тоже еле скрывал улыбку. – Или это лишь мое отражение? Восхитительно чувствовать себя заговорщиками, не правда ли?

Настя бросила на него укоризненный взгляд. Иеромонах пожал плечами.

– Не волнуйтесь, Анастасия Васильевна. Дама справа от вас глуха на оба уха, а тот господин, что уставился на нас, так занудлив, что может думать и говорить только о своём и не понимает ни слова из нашего разговора. Вечер становится невероятно скучным. На месте Засекиных я придумал бы какое-нибудь состязание – вроде стрельбы по тарелочкам или скачек. Даже нашего друга князя Гагарина не хватит, чтобы оживить обстановку, – все слишком объелись. Полагаю, здесь есть прекрасный сад или парк для прогулок.

Настя кивнула, но последние слова иеромонаха услышала Наташа.

– Здесь прекрасный сад, но самые красивые места – по дороге в усадьбу Мелецких. Несколько озёр, мостики… – Она тут же смутилась, вспомнив о запретной теме. – Но я не была там уже два года.

– Думаю, никто не хватится нас в ближайший час, и мы можем прогуляться. Что скажете, барышни?

– Но там… говорят, что там водятся…

– Русалки. Я помню. Но так как я лицо духовное, думаю, мы можем не опасаться встречи с этими водяными существами.

– О, они совсем не водяные! – раскраснелась Наташа. – Вернее, водяные, но не любят проточную воду.

– Вот как?

– Проточная вода не для них. Они живут в озёрах и прудах. И хвоста у них нет! Обычные бледненькие девушки, только… неживые. Ночью при луне они водят хороводы и качаются на ветвях.

– До ночи далеко. Так вы составите мне компанию? Прогуляемся? Нужно хорошенько пройтись, иначе придётся сказаться больным, чтобы избежать ужина, а это расстроит вашу матушку, Наталья Константиновна.

Настя давно сгорала от нетерпения: так хотелось посмотреть на усадьбу Мелецких. Как же все эти неспешные обеды и прогулки ей не подходят… хочется убежать, завопить от скуки… Прошлое трагическое происшествие открыло в тихой воспитанной барышне такие страсти и такое любопытство, каких она и сама в себе не подозревала. Но тогда она хотела отыскать убийцу брата. А сейчас? Неужели ей так не хватает приключений?

Вдвоём они быстро уговорили Наташеньку, да и той самой хотелось посмотреть на усадьбу.

Глава 5.

По мере того как смех за спиной стихал, а дорога всё глубже уходила в лес, энтузиазм Наташи таял с каждым шагом.

Да и Настя чувствовала нарастающую неуверенность.

«Дело в том, – сказала она себе, – что я абсолютно городской житель. Загородная жизнь привлекает меня из окна: когда светит солнце, сверкает вода в реке, поют птицы. А когда вокруг смыкается лес и близки сумерки, любой почувствует себя неуверенно».

Чем дальше они уходили от благополучных владений Засекиных, тем гуще становилась тень. Впереди твёрдой поступью шагал иеромонах Филарет. За ним – Наташа, нервно кутавшаяся в шаль. Замыкала шествие Настя.

Лес вокруг стоял стеной. Старые ели сплелись ветвями так плотно, что небо превратилось в узкую серую щель – бледный разрез на тёмной плоти леса. Свет угасал быстро, словно кто-то невидимый задувал свечу за свечой по мере их продвижения. Сначала погасли дальние просветы между стволами, потом пропали блики на стволах и остался только густой, почти осязаемый сумрак, который клубился у корней и тянулся к ногам.

И с каждым шагом в душе Насти поднималось древнее, липкое чувство страха. Это был не страх перед преступником или разбойником, или чем-то еще, что можно увидеть, назвать и понять. Это было нечто глубокое, идущее из той части сознания, где ещё не родились слова. Так, наверное, чувствовали себя предки тысячи лет назад, сидя у костра и вслушиваясь в шорохи темноты, зная наверняка: за пределами круга света живут чудовища. Лес дышал. Он скрипел, стонал, вздыхал. Каждая тень за стволом казалась живой, каждая могла в любой момент обрести форму и шагнуть навстречу.

– Не бойтесь, – голос Филарета прозвучал ровно, без единой нотки напряжения, словно они шли не по мрачному тракту, а по аллее монастыря. – В этих местах тихо. И благодать Божия нас не оставит.

Наташа вздрогнула и вцепилась в руку Насти – не взяла под руку, а именно вцепилась, пальцами, до боли.

– Я не была здесь с того дня, как… теперь всё по-другому. Как будто я не узнаю этих мест…

– Другой дороги здесь нет.

– Я не говорю, что мы заблудились. Просто… всё стало другим. Как будто… из этого места ушла жизнь.

Наташа говорила, не умолкая, словно отгоняла страх словами, заливая тишину девичьей болтовнёй, как светом. Но от звука тоненького голоса в вечернем лесу становилось ещё больше не по себе. Слишком хрупким был этот голос для такой темноты. Слишком испуганным.

– Соня любила гулять в сумерках, – продолжала Наташа, и голос её сорвался на шёпот. – Плела венки и бросала в воду. Говорила – подарок русалкам. А теперь люди говорят, что она…

– Люди много чего говорят, – оборвала её Настя, стараясь говорить уверенно, но собственный голос показался ей чужим – тонким и неестественным в этой тяжёлой, сырой тишине.

Её взгляд скользнул по широкой спине иеромонаха. Чёрная ряса развевалась на ходу, превращая Филарета в огромную тёмную птицу.

Настя знала то, что кроме неё здесь знал лишь Гагарин. Под этой одеждой скрывалась сила, способная сокрушить стену. Она слышала, как он однажды остановил рукой бешеную лошадь. Видела, как его взгляд становился холоднее стали. Для неё он был героем, воином в облачении монаха. Это знание грело лучше любой шали. Пока Филарет рядом, никакое чудовище – реальное или выдуманное – не посмеет напасть.

Но девушки такие противоречивые… ей всё равно было страшно. Особенно когда справа, за деревьями, открылось озеро.

Вода не блестела, как в реке у Засекиных. Она была чёрной, неподвижной, затянутой плотным слоем ряски и зелёной тины – будто земля затягивала рану. Веяло затхлостью и холодом. Казалось, что под этой зелёной коркой скрывается бездна, готовая в любой момент разверзнуться и поглотить того, кто ступит слишком близко. Настя невольно замедлила шаг. Ей почудилось, что вода дышит – медленно, тяжело, как огромный лёгкий зверь перед прыжком.

– Вот и усадьба, – сказал Филарет, останавливаясь.

Дом Мелецких возник перед ними как декорация к дурному сну – такая же зыбкая, такая же неправильная. За два года усадьба словно постарела на десятилетия. Каменные колонны, обрамляющие въезд, облупились, обнажая грязный кирпич. Кованая решётка, когда-то бывшая предметом гордости хозяев, покрылась рыжими потеками ржавчины и местами погнулась, словно от чьего-то мощного удара изнутри – или от отчаянной попытки выбраться.

Жизнь ушла отсюда вместе с гибелью дочери. Окна главного дома зияли тёмными провалами, стёкла либо были выбиты сильными ветрами, либо настолько заросли грязью, что не пропускали свет. Насте показалось, что оттуда на них смотрят. Не лица – безмолвные обвинители. Или жертвы, застывшие в ожидании.

В сумерках дом казался иллюстрацией к страшной немецкой сказке, которую Настя нашла в шкафу и потом несколько ночей подряд не могла заснуть. Мать, помнится, спрятала книгу подальше от любопытной девочки. Но картинка въелась в память навсегда: замок, в котором живут не люди, а тени.

Трава во дворе была скошена, но выглядела скорее как луг, чем как газон – неухоженная, с проплешинами и жёсткими кочками. Два маленьких окна, спрятанных под самой крышей, следили за непрошеными гостями, словно два злобных, немигающих глаза.

Наташа вспомнила, что в детстве это вызывало у неё мурашки по коже. Во взрослом возрасте трудно было избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. Наблюдают и ждут.

Солнце окончательно спряталось за лесом. Наступили сумерки – вязкие, сырые, липкие. Воздух стал тяжёлым, потянуло прелой листвой и болотной водой – сладковатым запахом разложения. От озера поднялся туман. Он казался живым существом: полз по земле, обвивал корни деревьев, подбирался к воротам усадьбы, затекал под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками.

В сумерках всё казалось ненастоящим, зыбким, сотканным из полутонов и ошибок зрения. Словно граница между миром живых и миром ушедших истончилась до предела – до нити, которая вот-вот лопнет.

– Там кто-нибудь живёт? – спросила Настя тихо, почти шёпотом. Ей показалось, что говорить громко опасно – можно привлечь чьё-то внимание. Того, кто наблюдает из этих тёмных окон.

– Отец Сони. Мелецкий. Сказали, что его хватил удар, – ответила Наташа, тоже шёпотом. – А Сонина мать уехала в Петербург почти сразу. Не вынесла тишины и одиночества. Так матушка говорила, я слышала.

Настя перевела взгляд на озеро. Туман сгустился над водой, и ей на мгновение почудилось движение в белой пелене. Будто кто-то высокий и бледный вышел на берег. Беззвучно. Бесшумно. Встал у самой кромки воды и смотрит. Настя моргнула – видение исчезло. Но ощущение взгляда осталось.

– Пойдёмте отсюда, – сказала Наташа хриплым, сорванным голосом. – Мне тут не нравится. Тут всё… другое. Незнакомое. Страшное.

– Но раз мы пришли… – Настя снова взяла кузину за руку. Пальцы Наташи были ледяными. – Мы справимся.

Они шагнули под арку. Скрипнуло кованое украшение над колоннами, а потом что-то ухнуло в глубине дома, будто эхом отозвалось. За спиной плеснула вода – отчётливо, громко, словно что-то тяжёлое вошло в озеро. Или вышло из него.

Даже сейчас было видно, как хорош когда-то был дом. Построенный из красного кирпича, окружённый розарием, но розы одичали, превратились в колючие, непролазные заросли. Белые и розовые лепестки валялись на земле, бурели, гнили. Все вокруг пропитано увяданием.

Девушки обошли дом справа. Наташа шёпотом рассказала, как увидела Соню в ту ночь из своего окна. Окно Сониной комнаты выходило на другую сторону.

– Вон там, – Наташа подняла руку и взвизгнула.

На широкой каменной террасе с балюстрадой в кресле сидела тёмная фигура.

Девушки замерли. Потом Наташа пропищала едва слышно:

– Аркадий Владимирович…

Мужчина по-прежнему молча смотрел прямо сквозь них, будто они были прозрачными – или их не существовало вовсе.

Прошло два года с момента гибели Сони, но казалось, что минуло двадцать – так сильно постарел некогда импозантный помещик. Густые тёмные волосы поседели за одну ночь, на бледной коже виднелись глубокие морщины, не возрастные, а прорытые горем, как трещины на высохшей земле. На лбу обнажился шрам – изогнутая серебристая линия на виске.

Бежать было неудобно и глупо. И страшно – потому что если бежать, то этот дом и этот человек останутся за спиной, а оборачиваться нельзя. Девушки осторожно поднялись по мраморным ступеням. Камень был холодным, скользким от влаги.

– Аркадий Владимирович, здравствуйте. Это я, Наталья Засекина.

Мужчина по-прежнему смотрел невидящим взглядом.

Потом вдруг спросил – тихим, безжизненным голосом, от которого кровь стыла в жилах:

– Вы сейчас уйдёте?

Это была не грусть. Это была надежда. Надежда на то, что они немедленно уйдут и оставят его одного – навсегда.

– Нет, господин Мелецкий. Мы не уйдём. – По ступеням поднялся иеромонах Филарет. Голос его звучал спокойно, но в нём появилась новая нота – стальная. – Мы пришли вас навестить. Справиться о вашем здоровье. Разве это не приятно?

Мелецкий молчал.

– Вы же не один здесь живёте? С вами кто-то есть?

Тишина. Тяжёлая, давящая. Казалось, сам воздух вокруг сгустился и ждёт ответа.

Филарет легонько подтолкнул девушек к ступеням:

– Давайте узнаем, есть ли в доме кто-то ещё.

Настя повернулась – и тут ледяная рука схватила её за запястье.

Хватка была на удивление сильной – нечеловечески сильной для больного, разбитого человека. Девушка вскрикнула, увидев искажённое лицо Мелецкого. В глазах его больше не было пустоты.

Филарет навис над ними чёрной птицей. Полы рясы взметнулись на ветру, и Насте на миг показалось, что за спиной иеромонаха выросли крылья.

– Отпустите её, Мелецкий.

Настя схватила длинные ледяные пальцы и начала отрывать их от своего запястья – один за другим. Но он сжимал снова. А потом притянул её ближе, пока их лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Глаза их встретились – и Настя увидела в них не безумие. Она увидела ум. Острый, ясный, живой ум в мёртвом теле. Бледно-серые глаза смотрели на неё с пугающей осознанностью.

– Я знаю, что они сделали, – тихо сказал Мелецкий. Голос его больше не дрожал. Он был твёрдым. – Они не могут притворяться невинными передо мной.

Филарет схватил Настю за плечи и с силой оторвал от помещика.

В ту же секунду распахнулись двери, и на пороге появился лакей – бледный, растерянный, заспанный.

– Он причинил вам боль, барышня? Всё в порядке?

Настя кивнула, едва в силах говорить. В ушах всё ещё звучали слова Мелецкого: «Я знаю, что они сделали».

– Наталья Константиновна, простите, – кланялся лакей. – Мы не ждали гостей. Если бы вы предупредили, прислали посыльного… к нам никто давно не заходит. А барин… немного не в себе. Обычно он такой тихий. Вы просто его испугали.

Мелецкий откинулся в кресло, снова уставившись в пустоту невидящим взглядом, словно ничего не произошло. Словно рука, сжимавшая запястье Насти минуту назад, принадлежала не ему.

– Всё в порядке? – чуть громче спросил лакей, видимо решив, что барышни в шоке.

Честно говоря, так и было.

– Всё в порядке, – сказала Настя, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это было неожиданно… вот и всё.

– Я не думаю, что он хотел вам навредить, барышня. – Лакей почти до земли поклонился Филарету. – Батюшка, простите… что же не предупредили…

– Давно ваш барин был на исповеди? – спросил Филарет, не сводя глаз с Мелецкого.

– Да какая тут исповедь… – Лакей виновато развёл руками. – Первое время приезжал батюшка из деревни, да какой смысл… он и перестал ездить. К нам вообще никто не заходит уже, почитай, год. Вы первые.

– Аркадий Владимирович, – Филарет шагнул ближе к креслу. – Если вы хотите исповедоваться, я к вашим услугам. Или мы можем просто поговорить.

Но Мелецкий по-прежнему смотрел в пустоту. Только веки дрогнули – один раз, коротко, будто он услышал что-то, что не предназначалось для чужих ушей.

Филарет кивнул лакею, и они спустились с террасы. Лакей всё ещё кланялся и извинялся, когда они обходили дом. Остановились на подъездной дорожке перед тёмными окнами. Вдруг Наташа вскрикнула и вцепилась в Настю – так сильно, что ногти впились в кожу.

– Что случилось?

– Там… – Девушка клацнула зубами, кивнув на окно. – Там моё отражение. В окне.

– Чего ж ты испугалась?

– Мне на миг почудилось… – Наташа всхлипнула. – Что это Соня.

За воротами простиралась лужайка и несколько больших деревьев, отбрасывающих длинные тени – чёрные, неестественно вытянутые, словно пальцы, тянущиеся к ним. Вдали мерцал лунный свет на воде. Или это разыгралось воображение? Летом темнеет поздно… но здесь тьма наступила раньше, чем должна была. Или она просто не отпускала этот дом никогда?

После двух лет запустения пруды, несомненно, нужно осушить и очистить, прежде чем снова наполнить водой. Но до чего же очаровательным местом должна была быть усадьба в пору своего расцвета! Настя почти могла представить: цветущие розы, смех, свет в окнах, девушку с венком на голове у воды.

Они молча шли по лесной дороге. Настя думала о том, что она ожидала увидеть. Девушку, плывущую в воде с рыбьим хвостом? Призрака? Или правду? Был ли смысл в их прогулке в эту отчаявшуюся усадьбу? Кажется, вопросов стало только больше.

– А Мелецкого навещают, – негромко сказал Филарет.

– Кто? – удивлённо вскинулись девушки.

Филарет пожал плечами:

– Свежие следы экипажа возле усадьбы. Глубокие – значит, простоял он долго. И дальше земля взрыхлена. Лошадь, когда стоит долго, перебирает копытами – от скуки или отгоняя мух. Если бы экипаж стоял минут десять, земля осталась бы относительно ровной. А там грунт взбит. Экипаж стоял не меньше часа. А может, и больше.

Они обошли поместье Засекиных слева, чтобы появиться как раз перед ужином возле беседки, ведя душеспасительную беседу на религиозные темы. На это и списали чуть побледневшие лица девушек. Да и что, собственно, разглядишь в сгустившихся сумерках?

Мистический флёр старой усадьбы остался позади. Ему на смену пришло другое чувство – тяжёлое, вязкое беспокойство. У усадьбы были совсем не мистические, а вполне реальные секреты. И кто-то очень хотел, чтобы они остались погребёнными вместе с мёртвой девушкой в неосвящённой земле.

Глава 6.

Ранним утром Гагарин вновь отправился на церковное кладбище. Увы, постоялый двор в Богородицке оказался ещё хуже, чем он представлял, и уже вторую ночь выспаться не удалось. Первая прошла в дороге, вторая– в ужасных условиях.

Он вертелся на неудобной кровати, мысли перескакивали со странного захоронения на встречу с Анастасией, потом он проваливался в сон – и ему снилась Настя с косой в руке, встающая из гроба посреди ночи. Потом она превращалась в светловолосую красавицу, которая призывно смотрела на него весь ужин, но чьего имени он так и не запомнил.

Павел вскакивал в холодном поту, ругал переедание, вызывающее кошмары, снова ворочался – а потом заголосили петухи. В довершение всего из окна так несло навозом, что князь начал задыхаться.

Интересно, в Амвросиевом монастыре найдётся келья для высокопоставленного чиновника или тамошние монашеские постели ещё хуже?

На кладбище он обнаружил двух мужчин. Их лопаты с остервенением впивались во влажную от утренней росы землю. Мужчины были очень похожи: один выглядел точной копией другого, только намного моложе. Помнится, тем утром их привёл староста, чтобы унести тело в холодник.

– Доброе утро, – окликнул Гагарин.

Старший мужчина воткнул лопату в землю, опёрся на рукоятку, затем снял кепку и вытер вспотевшее лицо грязным платком. Скомкал платок, засунул обратно в карман и только после этого ответил на приветствие коротким кивком.

– Доброго утра, барин. Вы заблудились? – спросил младший.

– Я чиновник по особым поручениям, расследую случай незаконного захоронения. Вы, я полагаю, в курсе.

Старший кивнул:

– Верно, барин.

– Странное происшествие, не находите?

– Ой, барин, – сказал младший, – да я как увидел эту косу, чуть не обделался.

Гагарин поморщился.

– Простите, Ваше благородие, испугался сильно, в общем.

– Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

– Здесь нет. Но все знают, что это лучший способ похоронить мутницу, – тоном знатока сообщил младший.

– Мутницу?

– Ну да, барин. Нежить.

– А ты веришь в нежить? – поинтересовался Гагарин у старшего.

– Я, барин, верю в то, что мне платят. И если мы не выроем эту могилу к сегодняшним похоронам, останемся голодными.

Гагарин достал из кармана несколько мелких монет и протянул могильщику.

– Кто-то из вас видел раньше эту девушку?

– Не видели, – резко ответил старший, но деньги взял.

Младший молчал, хотя в глазах его вспыхнула искорка. Он явно что-то знал, но не хотел признаваться при отце.

В ожидании иеромонаха – который несомненно прекрасно выспался, в этом князь не сомневался – Гагарин вернулся к пустой могиле на границе церковной земли. Возможно, при свете дня обнаружится что-то, пропущенное на днях на рассвете.

Он внимательно осмотрел территорию рядом с могилой, но не нашёл ничего, кроме брошенных инструментов, которые видел раньше. Крышка не могла открыться случайно – учитывая количество торчащих из толстого дерева гвоздей, а лом был оставлен в могиле.

Единственный правдоподобный сценарий: кто-то открыл могилу, использовал лом, чтобы сорвать крышку, затем увидел содержимое и в ужасе убежал, чуть не попав под колёса экипажа. Не вскрой могилу грабители, никто ничего бы не узнал. Увидев, как похоронена девушка, даже грабители решили, что она может восстать из могилы и выпить их кровь, чтобы вернуть свою силу.

Но это образованные люди читали романы о вампирах. А что знают об этом в деревне? Что-то точно знают. Не зря отец Степан предупреждал, что нельзя игнорировать убеждения простых людей.

Гагарин достал карманные часы и посмотрел время. Иеромонах всё ещё не появился, а он по глупости отпустил кучера, предполагая, что они с Филаретом отправятся куда-нибудь позавтракать в его экипаже. Наверняка монастырь снабдит московского гостя средством передвижения – не пешком же он пойдёт.

Князь взглянул на небо. Густые низкие облака потемнели, ветер трепал трепещущие листья, отважно цепляющиеся за колышущиеся ветви. Неминуемо приближался дождь. Если иеромонах немедленно не появится, деться некуда, кроме как укрыться под раскидистым кленом на краю кладбища.

Гагарин собирался снова посмотреть на часы, но заметил молодого могильщика, идущего в его сторону. Юноша пару раз оглянулся, высматривая отца, но того нигде не было видно. Возможно, он зашёл в часовню или вернулся в хозяйственную постройку, где могильщики хранили инструменты.

– Ты хотел мне что-то рассказать?

Юноша замялся, глаза забегали. Потом он отступил на шаг назад и наконец сказал:

– Я это… видел, да. Видел однажды. Ну… девушку.

– Правда? Где?

– Вон там. – Парень указал на ряд надгробий. – Вон там, каменный крест справа. Она положила туда цветы.

Час от часу не легче. Девушка, кладущая цветы к надгробию на деревенском кладбище, никак не могла быть простого сословия. Хотя… бывают же, наверное, крестьянки, рвущие полевые цветы и приносящие их на могилы близким? Этого Гагарин не знал и вообще имел весьма смутные представления о жизни крестьянок. Что-то вроде пейзанок с веночками на распущенных волосах, бегущих по полю… Дальше его воображение не распространялось.

– Я это… пойду. Отец ругаться будет. В общем, там что-то не по-нашему написано. По-нашему – и не по-нашему.

Как это может быть, князь не понял и направился к ряду могил, на которые указал юноша.

Каменный памятник-крест и правда оказался странным.

Вроде и не крест совсем, а каменная плита, обрезанная по краям, чтобы придать форму креста. И ни одного свободного места: вся плита испещрена какими-то рисунками, знаками. Что это такое? Нужно немедленно выяснить у отца Степана, что за странные кресты у них тут на церковном кладбище.

– Крайпуташ рассматриваешь? – раздался из-за спины знакомый голос.

Вот ведь способность у иеромонаха появляться бесшумно! Или это странное захоронение так увлекло князя, что он ничего больше не замечал…

– Край… что?

– Крайпуташ. Сербский памятник-барельеф. От язычества у сербов осталось верование, что надгробный камень является своеобразным домом души, покинувшей тело. Наличие памятника было ей необходимо, а его облик – символика, защитные знаки – обеспечивал душе комфорт и безопасность. Если серб умирал далеко от дома, то на обочине дороги ставили памятник, под которым покоилась его одежда, чтобы родственники могли приходить навещать усопшего.

– Резной камень?

– Душа умершего по поверьям обречена на блуждания. Чтобы перестать быть скиталицей, она может привязываться к растению, птице, животному, дереву или камню. Камень, обладающий силой, твёрдостью и долговечностью, обеспечивает душе лучшее пристанище. Надгробный камень, с одной стороны, даёт душе умершего жилище, с другой – живым память. Фактически памятник считается единственной материальной связью между умершим и тем, кто пришёл на его могилу. Люди всегда хватаются хотя бы за крупицу материального – духовное им, увы, недоступно для понимания.

– Но что означают эти символы?

– О, здесь всё просто. Люди не знают, как выглядит мир мёртвых, поэтому резчик или заказчик памятника обычно боятся недосказать, потерять что-то значимое для души. И говорили, что отсутствие пустого места на памятнике не оставляло лазейки для темных сил. Смотри, всё же понятно: круг – это голова, птица и дерево – душа и крест. Фруктовое дерево с корнями – свадебное дерево, значит, здесь лежит весьма молодой человек. Солнце и месяц символизируют рождение и смерть; слева от Распятия месяц символизирует Ветхий Завет, солнце справа – Новый. Солнце вместе с луной напоминают о смерти и оживлении, о новом рождении. А вот две спирали – жизнь и смерть.

– Но кто здесь похоронен?

– Ты невнимательно смотришь. Вот здесь, внизу.

Внизу креста были выбиты слова: «Бог. Честь. Отчизна». И имя: Янош Вукович.

– Возможно, покойный был родственником или другом нашей молодой женщины. Начало положено! Невозможных задач не бывает: теперь у нас есть имя и, возможно, его знали.

На дорожке показался отец Степан. Он, разумеется, был оповещён о прибытии высокопоставленной духовной особы из Москвы и торопился выразить своё почтение.

Филарет помахал ладонью в воздухе: «хватит, хватит». Даже слегка поморщился, пока молодой священник разливался соловьём.

– Отец, вы ведёте записи обо всех похоронах и о том, кто их организовывал?

– Да, конечно. Но никто ко мне не обращался по поводу похорон той девушки, – слегка раздражённо ответил отец Степан. Видимо, он приготовил целую речь, но был оборван гостем в самом её начале.

– Я совсем не о ней. Я вот об этом памятнике. Не могли бы вы проверить имя: Янош Вукович?

Отец Степан пообещал просмотреть записи, а пока спас гостей от голода. К чаю прилагались пироги с журавихой – день-то постный. И пироги с луком и морковкой.

Гагарин откусил осторожно: кто её знает, эту журавиху? Что это вообще такое? Но уж не отравят в доме Божьем. Оказалось – обычная клюква, коей был полон Серафимовск: болота черемисские недалеко, а там этой клюквы… Журавиха… чудные они тут. Каких-то пятьдесят вёрст от города, а поди ж ты – журавиха.

* * *

Следующим пунктом назначения стала Богородицкая земская больница, куда перевезли тело из холодника при церкви.

По законам Российской империи вскрытие производилось лишь в случае уголовного преступления, но наука не стояла на месте, поэтому вскрывали часто и в случаях обычной смерти. Родственники ломились в двери, требовали прекратить издевательства над покойным, а простые люди часто забирали родных, особенно детей, из больницы: лучше пусть дома сам помрёт, зато после смерти резать не будут.

Сейчас имелись все признаки преступления, родственников не имелось, так что доктор мог работать спокойно. Перед началом вскрытия он надеялся найти ключ, чтобы снять кандалы, но ничего подобного не нашлось. Да и кто же будет класть ключ в могилу той, кого приковали, чтобы после смерти не восстала!

Девушка была так молода… Ничто в её внешности не указывало на болезнь или продолжающееся насилие. И лезвие косы воткнули и наручники надели, похоже, посмертно, а нежная кожа, блестящие волосы и чистый цвет лица говорили о жизни в относительном комфорте. Поразительная красота! Глаза при жизни были глубокого синего цвета, как лесные колокольчики. Может, из-за красоты её и выбрали?

А вот ночная рубашка, похоже, не принадлежала жертве. Она была из качественной хлопчатобумажной ткани. Швы мелкие и ровные, кружева нежные и выглядели как новые. Рубашка была немного коротковата и слишком широка, чтобы быть сшитой специально для жертвы. Возможно, она принадлежала женщине крупной комплектации, которая добровольно или невольно ею поделилась.