Читать книгу "Опасная ложь"

35

На кладбище я была всего лишь раз в жизни, когда хоронили папу. Но в тот день вокруг была суета, много незнакомых людей, и пелена перед глазами от полувменяемого состояния. Сегодня все по-другому. Мы с Костей вдвоем стоим у могилы отца в полнейшей тишине. Только слышно, как поют птицы в кронах деревьев, и едва различимо шелестит листьями летний ветер.

Памятник у папы хороший, на нем гравировка и его портрет. Спасибо агентству ритуальных услуг, они позаботились обо всем от и до, сама бы я ни за что не справилась. В моих руках цветы, но я никак не могу заставить себя подойти и возложить их на могилу. Костя свои возложил сразу, как только мы пришли.

Мы молчим. С тех пор как сели в машину и оказались здесь, оба не проронили ни звука. Я не хотела, чтобы Костя ехал со мной, думала, буду плакать, но он настаивал, а спорить с ним невероятно сложно. В конце концов, я не в праве ему запрещать.

Мы стоим у могилы так долго, что время теряет счет. В какой-то момент, я забываю о существовании своего спутника, потому что мысленно обращаюсь к папе. Я бы хотела сделать это вслух, но это настолько личное, что позволить слышать мой монолог кому-то еще, кроме папы, я не могу.

Я снова прошу у него прощения. За все, что натворила. Снова обещаю стать лучше, счастливее. Мне представляется его лицо, будто он слушает меня и улыбается. А в уголках его глаз собираются едва заметные морщинки. Я знаю, что он не злится на меня за мою глупость, наивность, взбалмошность. Я знаю, что он любит меня очень сильно. Такую, какая я есть. Несмотря ни на что.

По моим щекам градом катятся слезы, я делаю несколько шагов вперед и опускаюсь перед ним на колени. Обнимаю руками могилу, прижимаюсь щекой к прохладной земле, и закрываю глаза. Меня сотрясает от рыданий.

Спустя вечность я успокаиваюсь, но продолжаю лежать так, поглаживая пальцами холодный мрамор. Удивительно, что все это время даже не вспоминаю, что я не одна здесь. И лишь когда сзади ко мне прикасается чья-то рука, вздрагиваю, но не оборачиваюсь, потому что не хочу показывать Баженову свое заплаканное лицо.

– Ну все, хватит, Алена. Поехали домой, – глухо произносит он, обхватывая за плечи, и поднимая на ноги мое безвольное тело.

И в этот момент я вдруг понимаю, как хорошо, что он здесь со мной. Что, будь я одна, вряд ли смогла бы самостоятельно встать и уйти. Особенно, осознавая, что улетаю в чужую страну, чтобы больше не возвращаться. Какая же я глупая, я ведь не смогу не возвращаться.

Делаю шаг вперед и утыкаюсь лицом в грудь Косте, чтобы снова разрыдаться. Он обнимает и крепко прижимает к себе.

– Спасибо, что поехал со мной, – шепчу сквозь слезы.

Он ничего не отвечает, только опускает тяжелую ладонь мне на затылок и ласково проводит по волосам, а потом и по спине. И я вдруг чувствую такой прилив нежности и тепла к нему, что сложно выразить словами.

Когда мы возвращаемся в машину, он сам открывает мне дверь и помогает сесть, жестом указав водителю, чтобы садился за руль. После обходит машину и садится с другой стороны, но я тут же к нему придвигаюсь, чтобы вновь почувствовать его объятия. Я не хочу думать, как это выглядит со стороны, потому что они необходимы мне сейчас, как воздух. Он не возражает – и это главное. Даже наоборот, крепко прижимает к себе, снова гладит по голове, я чувствую его теплое дыхание прямо на затылке. А потом он прижимается к нему губами и оставляет едва ощутимый поцелуй. И что-то больно екает в груди в этот момент, и сердце начинает биться совсем иначе. Я тоже прижимаюсь к нему изо всех сил и закрываю глаза. Так мы едем всю дорогу. И меньше всего на свете мне хочется, чтобы мы приехали и это кончилось.

Но это, конечно, невозможно. Мне кажется, будто мы доезжаем слишком уж быстро, и от того, что вскоре придется прекратить объятия, грудь жжет горечью.

Машина плавно въезжает на территорию дома и тормозит у входа, но я так и не могу заставить себя от него оторваться.

– Я не буду спешить с отъездом, – тихо произношу ему в грудь, плотнее прижимая ладошки к его спине. – Сначала хочу вернуть себе свое имя, снова стать Аленой Дмитриевной Черных. Официально, я мертва, но, думаю, если подать заявление, что это ошибка, можно будет как-то…

– Я ведь сказал тебе, что это плохая идея, – обрывает меня Костя, отстранившись и строго посмотрев в глаза.

– Ну и что, мне все равно, – упрямо вздергиваю подбородок. – Я хочу носить папину фамилию, и отчество.

– Не получится. Забудь об этом. И Диме это не нужно.

– Это нужно мне!

Он ничего не отвечает, но его взгляд становится очень тяжелым. Я уже знаю, что он злится, чувствую это каждой клеточкой кожи. И вместе с ним злюсь сама. Не понимаю, что может помешать. Наверняка такие случаи встречаются, что человека посчитали мертвым по ошибке, и можно как-то откатить все назад. Неужели он не понимает, как это для меня важно?

– Ну почему я не могу даже попробовать это сделать, ты можешь объяснить? – тяжело вздохнув, спрашиваю с обидой.

Он молчит какое-то время, будто решая, стоит ли отвечать на мой вопрос, а потом внезапно обращается к водителю:

– Игорь, выйди. Потом машину отгонишь.

Когда мы остаемся в салоне одни, он начинает говорить, и с каждым новым произнесенным им словом я чувствую, как все сильнее у меня леденеют руки.

– Твои пальцы в ментовской базе числятся за Алёной Малининой. Если начнут устанавливать твою настоящую личность, это как минимум ещё два уголовных дела. Ты, наверное, не в курсе, кто лежит в твоей могиле вместо тебя?

Кажется, вся кровь отливает от моего лица и конечностей.

Нет. Этого не может быть.

Я думала, этот кошмар уже остался позади, но нет. Он всегда будет со мной. Всю мою жизнь. Алена Малинина лежит в моей могиле. Оснований не доверять словам Баженова, у меня нет. Вряд ли он сказал бы мне такое, если бы не был в этом уверен. Выходит, никто не делал этой девушке новых документов и не отправлял заграницу. Ее просто убили. И сожгли в той машине вместо меня.

Из-за меня.

Из-за моей непроходимой глупости. Тупости. Погибла невинная девушка.

Внутри леденеет все, я не чувствую рук, ног. Отодвигаюсь на сидении как можно дальше от Баженова, обхватываю себя руками, и смотрю прямо перед собой. Понимаю, что надо выйти из машины, но не могу заставить себя пошевелиться. Куда я пойду? Как я могу идти теперь куда-то, что-то делать? Как я вообще могу жить дальше?

Меня внезапно берут за локоть и тянут обратно. Заключают в объятия. Смотрят в глаза так пронзительно.

– Алена, ты не виновата. Тебя обманули, воспользовались твоим горем очень мерзко и подло. Не вздумай себя накрутить еще и по этому поводу. Ты такая же жертва, как и она. Только ей сейчас куда проще.

– Но как же… Ведь это я к нему пришла…

– Ты никому не желала зла, ты всего лишь хотела справедливости. Ведь так?

– Так, но… Если бы не я, ее не убили бы.

– Один раз ты уже сделала неправильные выводы, не повторяй свою ошибку, Алена.

Я кручу головой, находясь на грани крайней степени отчаяния. Когда уже все. Когда уже хуже быть просто не может. Столько людей пострадало из-за меня. И эта девушка… Молодая. Наверняка красивая. Ей бы жить да жить…

И вдруг меня пронзает новым приступом паники – Николай! Господи, я ведь совсем забыла о нем из-за всех этих ужасных событий, и за последние несколько дней даже ни разу не поинтересовалась, как он там?

– Как Николай?! – выпаливаю, затаив дыхание, глядя на Костю во все глаза.

– Он в порядке, и скоро снова будет в форме, – отвечает он после секундной паузы, и я облегченно выдыхаю.

Но уже спустя мгновение отчаяние вновь накрывает с головой. Подаюсь вперед и снова прижимаюсь к его груди.

– Я не прощу себе, не прощу, никогда не прощу… – шепчу, как безумная. – Столько людей из-за меня пострадало, девушка погибла, Николая ранили, Мила пережила такое потрясение… Ненавижу себя, ненавижу, презираю…

Рука в моих волосах сжимается и больно тянет за них назад, чтобы снова подчинить тяжестью его взгляда.

– А ну прекращай самобичевание, – цедит он в приказном тоне.

Наверное, хочет, как лучше, но делает хуже. Отчаяние захлестывает меня настолько, что хочется орать. И я почти делаю это, почти ору на него, но не повышая голоса.

– И ты тоже меня ненавидишь. Просто жалеешь, или из уважения к папе поддерживаешь. Но мне не нужна твоя жалость, понятно? Я не заслуживаю ее. И вообще ничего не заслуживаю.

– Господи, ну какая же ты дура… – тяжело выдыхает он, а потом вдруг наклоняется к моему лицу и целует в губы.

Грубо, пошло, сразу проникая глубоко в рот своим языком, вызывая шквал острых ощущений. Сначала я совершенно теряюсь под его напором, но потом начинаю отвечать с такой же яростью. Меня буквально трясет от возбуждения, каждая клеточка тела трепещет, пылает, горит огнем.

– Что ты делаешь? – хриплым шепотом ошарашено выдыхаю, едва его губы смещаются с моего рта, и с такой же жадностью начинают жалить щеки, подбородок, шею.

И это становится моей роковой ошибкой. Потому что он отрывается от меня, и смотрит в глаза помутившимся взглядом.

– Чтобы больше не было в твоей голове этих самоуничижительных мыслей. Еще раз услышу, или увижу, что грузишься, я сниму ремень и выпорю тебя им так, что потом неделю сидеть не сможешь. Поняла меня?

Сказав это, он отпускает, и первым покидает машину. Меня всю трясет, я не знаю, куда деться. И вздрагиваю, когда дверь с моей стороны открывается, и я снова вижу его.

– Идем домой, – холодно произносит и подает мне руку, чтобы помочь выйти из машины.

36

Уже глубокая ночь. Не знаю, сколько сижу здесь вот так, неподвижно на своей кровати. Мне невыносимо находиться одной, кажется, будто схожу с ума. Хочется выть и лезть на стену от нестерпимой тоски, что раздирает изнутри грудную клетку. А ещё очень хочется к нему. Снова обнять его крепко-крепко, чтобы пожалел, успокоил, утешил… Бред какой. Даже подумать страшно, что я в самом деле желаю этого. Но я желаю. И желаю безумно, просто до одури.

После того, как он сегодня поцеловал меня, внутри будто что-то переключилось. Я вдруг отчетливо поняла, как сильно он мне нужен. Как тело изнывает от болезненного желания прикоснуться, прижаться, вдохнуть полной грудью нереальный запах его парфюма, раствориться, забыться в его объятиях. Только он способен излечить меня от этой чудовищной боли, что отравляет собой каждую секунду моего существования. И еще Мила, она тоже помогает, как маленькое солнышко освещает своим присутствием мою черную реальность. Но сейчас я хочу не к ней, я хочу к нему.

Сегодня за ужином эта мелкая хитрюга снова нашла повод, чтобы сбежать пораньше и оставить нас с Костей наедине, вот только на этот раз её отец не был таким разговорчивым. Мы закончили есть в полной тишине, а я не осмеливалась даже посмотреть в его сторону.

Сейчас отчаянно жалею об этом. Нужно было поговорить, обсудить то, что произошло между нами в машине, и понять, что это для нас обоих значит.

В какой-то момент я вдруг отчетливо осознаю, что больше не могу. Не могу просто сидеть и ждать, я не доживу до утра, если не увижу его и не поговорю прямо сейчас.

От задуманного меня слегка трясет, но я настроена решительно. Накидываю халат поверх ночной сорочки, и потихоньку выхожу из комнаты. Прохожу мимо охранника, который смеряет меня цепким взглядом, но не останавливает. Сначала решаю заглянуть в кабинет, но там оказывается пусто, и тогда я возвращаюсь в холл, чтобы подняться на второй этаж. Оказавшись в просторном коридоре, освещенном лишь тусклым лунным светом, сочащимся из окон в противоположных его концах, осознаю, что понятия не имею, где находится его спальня. Но это не останавливает меня – я готова проверить каждую. Однако это не требуется, в дальнем крыле открывается одна из дверей, и Костя сам выходит ко мне на встречу. Он босой, но в брюках, и рубашка полностью расстегнута. Наверное, раздевался и… услышал шаги? Не знаю, почему он вышел, но его взгляд не выражает удивления, когда встречается с моим.

Приближаюсь к нему на ватных ногах, и от волнения забываю напрочь, что хотела сказать. Просто молчу и смотрю взглядом побитой собаки – мне так нужна его поддержка, и так страшно, что он прогонит.

– Что случилось? – тихо спрашивает он, сделав несколько шагов мне на встречу, и мне едва удается заставить себя разомкнуть онемевшие от волнения губы.

– Не могу уснуть.

– На кухне в аптечке есть снотворное. Идем, я тебе покажу.

– Нет, – выдыхаю я, сокращая остатки расстояния между нами до минимума. – Мне не нужно снотворное.

– Зачем ты пришла?

Неужели непонятно. Чтобы ты обнял. Пожалел, приласкал. Ты нужен мне, Костя.

– Поцелуй меня…

Эта фраза срывается с губ сама собой.

– Иди спать, Алена.

Растерянно моргаю несколько раз. Нет. Ты не можешь меня прогнать. Только не так. Только не сейчас.

– Я ведь знаю, что ты тоже хочешь этого. Ведь хочешь? Поцелуй меня…

Подхожу ещё ближе, кладу руки ему на грудь, встаю на цыпочки и тянусь вверх, к его губам. Но меня грубо осаживают.

– Я сказал, иди спать.

– Я никуда не уйду, – упрямо кручу головой, готовая разреветься от досады. – Я хочу тебя, хочу, слышишь?

Костя бросает напряженный взгляд мне за спину, а потом неожиданно резко хватает за предплечье и затаскивает к себе в спальню, плотно прикрыв за нами дверь.

В его комнате темно, и я, воодушевившись пусть и таким грубым, но приглашением, снова бросаюсь к нему, скольжу ладонями по твёрдой мужской груди. Его кожа такая горячая, и я чувствую, как внутри меня все начинает знакомо трепетать от возбуждения и восторга.

– Алена, подожди, – он снова убирает мои руки, останавливая меня. – Нам надо поговорить.

– Давай потом, – шепчу, и вновь тянусь к его губам, одержимая желанием впиться в них как можно быстрее. – Не порть момент…

Что-то в его взгляде подсказывает, что он не позволит мне этого сделать. И я не понимаю почему. Ведь сегодня в машине он так целовал. Невозможно так целовать человека, которого не хочешь. В то, что он обманул меня, сказав, что не держит зла и ни в чем не винит, верить не хочется. Может быть, все дело в том, что я оказалась дочерью его бывшего друга? Неужели именно это его останавливает? Но какое теперь это имеет значение? Я взрослая давно, мы хотим друг друга, и мы уже занимались сексом. От одного воспоминания о котором сердце ухает вниз, а между ног становится горячо и влажно.

Хочу заставить его забыть обо всех сомнениях сейчас же, сию секунду, хочу получить его любой ценой. Смотрю ему в глаза, как безумная, облизываю губы, и медленно опускаюсь на колени. Он ведь так хотел минет, и он его получит. Он получит все, что только пожелает. Собственные намерения дико возбуждают меня, тело горит, голову ведет, я будто пьяная. А сердце колотится так, будто сейчас вылетит из груди и улетит к чертовой матери.

Но он не разделяет моего состояния.

– Что ты делаешь? – цедит со злостью, перехватываете мои руки, которые норовят расстегнуть ремень на его брюках.

Но мне непросто отказаться от своей задумки, я, наверное, и правда сошла с ума, раз ничего не соображаю от этой ослепляющей страсти.

– Я кое-что тебе задолжала…

– Встань.

– Нет…

– Да угомонись ты, я сказал…

Он хватает очень грубо за волосы, и отшвыривает меня от себя в сторону. Я приземляюсь на бок, и какое-то время даже не могу пошевелиться от шока.

Мне больно, обидно и ужасно стыдно. Кое-как нахожу в себе силы переместиться в сидячее положение и посмотреть на него в упор, стараясь не обращать внимания на стремительно растущий в горле ком.

– Почему? – спрашиваю как можно строже, требовательнее. – Я ведь знаю, что ты тоже хочешь меня. Так почему? Только не говори, что твои моральные убеждения не позволяют тебе спать с дочерью друга, я все равно не поверю. Мы никому ничего плохого не делаем, и мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой!

Он молчит. И даже не смотрит на меня. Вместо этого обходит кровать, подходит к окну, и смотрит вдаль.

Я закрываю лицо руками, чувствуя, как внутри все дерёт от боли.

– Скажи, ведь это все из-за того, что я натворила, правда? Ты все же винишь меня, просто жалеешь, поэтому не признаешь… Черт…

– Я ведь сказал, что не виню, – резко отвечает он, не поворачивая головы.

– Нет, винишь, – мои губы сами собой растягиваются в болезненной ухмылке. – А может, и не винишь, но все равно презираешь. И правильно делаешь, я это заслужила.

– Я тебя предупреждал, что не хочу больше слышать этот бред?

– Это далеко не бред, – упрямо кручу головой. – Разве ты бы отталкивал меня так, если бы я не была тебе противна?

– Я предупреждал тебя, Алена? – он отворачивается от окна и смотрит на меня с неприкрытой угрозой.

– Да что предупреждал?! – с раздражением выкрикиваю я.

– Что отлуплю тебя, – цедит со злостью, – Если будешь загоняться.

– Да мне все равно, лупи! – практически ору я в ответ.

И он вдруг разворачивается всем корпусом и быстрыми шагами идет ко мне, так, что мне за доли секунды становится не по себе. Подходит, хватает за шкирку, как нашкодившего котёнка, и бросает грудью на свою кровать.

Я тут же пытаюсь подняться, но он толкает в спину, роняя меня обратно, и сразу после я слышу, как позади брякает металлическая пряжка ремня.

Этот звук в одно мгновение отрезвляет. По спине толпами бегут колючие мурашки, становится страшно.

– Ты что, серьёзно? – растерянно выдыхаю, пытаясь встать, но он не даёт. Опускает колено на мою поясницу, и прижимает им к кровати.

– А я что, блять, похож на шутника? – со злостью отвечает.

– Перестань сейчас же, я не хочу! Отпусти! – меня начинает колотить от паники, пытаюсь высвободиться, но он лишь давит коленом ещё сильнее, бросает рядом с моим лицом на кровать ремень, сложенный вдвое, задирает подол халата вместе с сорочкой, и начинает стягивать с меня трусы.

– Нет, прекрати, не надо… – в шоке хриплю, задыхаясь от паники.

Никто никогда не был меня, даже папа. А ремень перед моим лицом выглядит настолько устрашающе, что горло сковывает ужасом. Особенно пугает пряжка. Воображение неумолимо рисует, как он попадает ею по моим ягодицам, и меня всю передергивает так, будто он уже это сделал.

Оголив мой зад, он поднимает ремень, и со мной случается самая настоящая истерика.

– Нет! Нет! Не надо! Пожалуйста! Отпусти! Я не буду больше! Не буду! Клянусь!

Из глаз брызжут слезы, я задыхаюсь от ужаса, зажмуриваюсь, вся сжимаюсь в комок, но удара так и не следует. Ремень снова летит на кровать и приземляется рядом с моим лицом, а придавливающее меня к кровати колено, наоборот, исчезает.

Я тут же сползаю на пол, судорожно натягивая трусы обратно и поправляя подол халата, кое-как поднимаюсь на дрожащие ноги, чтобы тут же броситься к двери, с целью убежать из его комнаты как можно быстрее, но меня хватают за локоть, разворачивают и толкают обратно на кровать.

Я вся сжимаюсь в комок, вжимаю голову в плечи, готовя себя к чему угодно, но он больше меня не трогает. Просто стоит рядом, нависая сверху и глядя в упор.

– Я последний раз прошу тебя по-хорошему – прекращай страдать дурью. Убийца этой девушки ответил по заслугам, и это тоже произошло не без твоего содействия, так что если и был у тебя долг перед ней, ты его закрыла. Ты не желала ей зла, тебя обманули. Никто от этого не застрахован, и не надо мнить себя Господом Богом, который все может предвидеть. Ты всего лишь человек, Алёна. А человеку свойственно совершать ошибки.

Я молча слушаю его, и отчего-то вдруг верю. Я ведь, и правда, не хотела этого, даже предположить не могла такое. И все бы отдала, если бы только можно было вернуть все назад.

Я даже готова кивать на каждое его слово, но не делаю этого, только потому, что все еще нахожусь в состоянии шока.

Договорив, он снова идет к окну, и зачем-то его открывает. Разворачивается ко мне лицом, опирается ягодицами на подоконник, и в его руках откуда-то появляется пачка сигарет. Он достает одну, подкуривает, и выпускает вверх струю дыма, после чего снова смотрит на меня, прищурив глаза.

– Ты долбаный псих, – шок, наконец, отпускает меня, и ему на смену приходит злость. – Но спасибо.

– Полегчало? – иронично усмехается.

– Знаешь, да.

– Обращайся.

Он снова глубоко затягивается, и выдыхает дым прямо перед собой.

– Не думала, что ты куришь, – порывисто озвучиваю свои мысли, плотнее запахивая на груди халат, и горделиво выпрямляя спину.

– Я и не курил. Давно уже бросил.

– А чего тогда снова начал?

Спросила и осеклась. Он так посмотрел на меня, что холод пробежал по коже. Еще бы, после того, что случилось с его дочерью, любой бы закурил. Но его ответ становится для меня полной неожиданностью, и вводит в замешательство.

– Из-за тебя и начал. В тот самый день, когда ты первый раз продинамила меня, сучка такая.

– Неужели расстроился до такой степени? – интересуюсь, буквально опешив от такого признания.

– Нет, – отвечает, делая еще одну затяжку. – Меня так вставило, как ты кончала тогда в машине, что после дико захотелось покурить.

Сердце делает кульбит от его слов, и начинает биться часто-часто. Щеки горят. Вся кожа горит.

– Вот как, – нервно усмехаюсь. – Понравилось, значит?

– Ты и сама знаешь, что да.

– Конечно, я знаю. Только никак не пойму, почему тогда ты меня оттолкнул сегодня? Если ни в чем не винишь, не презираешь, и хочешь. Что же тогда? Может, снизойдешь до объяснения, если тебе и правда есть дело до моих переживаний?

– Ты меня не слушала, Алена. Я хотел поговорить с тобой.

– О чем?

Он делает еще одну затяжку, после чего тушит сигарету в пепельнице на подоконнике, и складывает руки крест-накрест на груди.

– Скажи, тяжело было расти без матери? – интересуется будничным тоном после небольшой паузы.

А я в ответ несколько раз растерянно хлопаю глазами, совершенно не понимая, к чему сейчас этот вопрос.

– Ч. что?

– Знаешь, кому должна сказать спасибо за это?

– Ты о чем, я не понимаю?

– Твоя мать ушла от твоего отца ко мне.