Читать книгу "Опасная ложь"

32

Уже третьи сутки подряд я не могу спать. Не могу вообще ничего делать – ни есть, ни разговаривать, ни даже дышать нормально…

Он так и не пришёл ко мне. Ни в первый день, ни во второй. Ни сегодня. Я не видела его с тех самых пор, как он унес на руках Милу из того подвала. И третий день схожу с ума, одна в своей комнате. Только Елена заходит иногда, интересуется моим самочувствием, да приносит еду, которую я не ем. И ещё врач приходил в самый первый день, и сегодня снова, но я не позволила ему себя осмотреть. Сказала, что не нуждаюсь в этом, что я в полном порядке.

И пусть это чистой воды враньё, ведь порядком мое состояние не назовешь даже с большой натяжкой, но обычный врач все равно ничем не смог бы мне помочь. Разве что психотерапевт… Да и он вряд ли поможет. Все, что мне сейчас нужно – это поговорить с ним. Но он не приходит.

И это убивает меня. Даже больше, чем картина развороченной головы Жанны, каждый раз возникающая перед глазами, стоит мне прикрыть их даже на непродолжительное время. Не знаю, почему она преследует меня, ведь мне нисколько не жаль эту тварь, она заслужила смерть в полной мере. Но мысль о том, что на ее месте могла оказаться Мила, каждый раз заставляет сердце болезненно сжиматься в груди. Представляю, какого ее отцу. Наверное, он ненавидит меня. Я бы на его месте ненавидела. Презирала бы.

Да я итак презираю… Саму себя. Не знаю, смогу ли когда-нибудь справиться с этим, простить себе такую ужасную ошибку.

Я, может, и смогу, но он точно вряд ли простит. Казалось бы, какое мне до этого дело? Все, что меня должно сейчас волновать, это – сдержит ли он своё обещание и поможет ли улететь в Цюрих? И это волнует меня, очень волнует, потому что находиться в его доме – у меня больше нет сил. Убраться отсюда как можно дальше – вот все, о чем я сейчас мечтаю.

Скорее начать новую жизнь, скорее забыть все, как страшный сон, и никогда в жизни больше не возвращаться в Россию.

Только пойти к нему и попросить об этом – не хватает смелости. Даже просто взглянуть ему в глаза – страшно.

Не знаю, как я смогу пережить это, как справлюсь. Но сама первая к нему точно ни за что не пойду. Не смогу, не посмею.

Остается только ждать и молиться, чтобы эта пытка скорее закончилась.

Дверь в ванной починили, и я очень много времени провожу именно там. Пытаюсь отмыть от себя несуществующую грязь, которая в моем болезненном воображении въелась мне под кожу. Иногда сижу у раскрытого настежь окна. С того самого дня погода изменилась, и теперь каждый день идёт дождь. Воздух, наполненный озоном, успокаивает меня на время. Но стоит спрыгнуть с подоконника, как весь кошмар повторяется снова.

Я бы, наверное, сидела вот так у окна всю ночь, слушала, как капли дождя барабанят по листьям деревьев, но бессонница измотала меня настолько, что сил на это попросту не осталось. Приходится лечь в постель и ждать, что вселенная смилостивится надо мной, и позволит сознанию провалиться в полноценный сон хотя бы на несколько часов. Иначе я просто сойду с ума.

Но вместо того, чтобы вырубиться от сокрушительной усталости, я продолжаю лежать и глупо пялиться в потолок.

Наверное, это мое наказание за все то плохое, что я сделала в этой жизни.

Ни минуты спасительного забвения. Ни секунды.

Не знаю, сколько времени проходит в попытках уснуть, когда я вдруг слышу, как в дверь моей спальни кто-то тихонько скребется. Сначала решаю, что мне показалось, когда-то давно я где-то читала, что от продолжительной бессонницы могут начаться галлюцинации, но звук повторяется снова, и я понимаю, что он вполне реален.

А потом вдруг дверь спальни приоткрывается, и лишь каким-то чудом я не ору в голос от страха, а лишь подскакиваю на кровати.

– Алена, ты здесь? – раздаётся негромкий шёпот, в котором я узнаю Милу, и с облегчением выдыхаю.

– Здесь, – отвечаю так же, шёпотом. – Ты меня напугала.

– Прости, – чуть громче отзывается девочка, входя в комнату и прикрывая за собой дверь. – Можно к тебе? Папа куда-то уехал, а я не могу уснуть одна.

– Конечно, Мил. Заходи.

Девочка бодро шлепает через спальню босыми ногами и забирается ко мне на постель, усаживаясь рядом поверх одеяла.

– Прости, что разбудила тебя, – виновато вздыхает она. – Но я теперь совсем не могу спать одна. И не только спать… Папе пришлось уехать сегодня, и он просил Лену посидеть со мной, но мне неуютно в присутствии посторонних. Папа говорит, надо поработать с психологом, но я не хочу. Я же не псих. Просто время нужно, и это пройдет.

– Глупенькая, психологи с психами и не работают. Ты путаешь с психиатрами. А психологи как раз помогают психически здоровым людям справиться со своими страхами и переживаниями.

– А ты работала с психологом?

– Нет. Но ты подсказала мне эту идею. Думаю, мне это необходимо…

Мила вдруг меняется в лице и снова становится такой взрослой, что я в очередной раз испытываю от этой перемены неловкость.

– Ален, я ведь так и не сказала тебе спасибо, за то, что ты приехала тогда за мной, не побоялась, – с сожалением произносит она, отчего моя неловкость только усиливается.

– Ну что ты, малыш. Это я должна просить у тебя прощения за то, что тебе пришлось это все пережить по моей вине.

– Папа сказал, что ты не виновата.

Сердце в груди пропускает удар. Он говорил с дочерью обо мне?

– Правда?

– Да, он сказал, что ты так же, как и я, стала жертвой злоумышленников.

– Так и сказал?

– Да.

Меня буквально бросает в жар, и справиться с этим волнением никак не выходит.

– Значит, он не злится на меня…

– Не думаю, – серьезно отвечает девочка. – Папа никогда не злится без повода.

С моих губ непроизвольно срывается горькая усмешка. Как раз в этом случае повод у него есть. И он более, чем серьёзный.

– А ты? – пытаюсь улыбнуться Миле, но, кажется, это выходит у меня слишком жалко. – Не держишь на меня зла?

– Конечно, нет, – качает она головой, и почему-то опускает взгляд. – Наоборот. Папа сказал, что если бы не ты, ему было бы сложнее меня найти. И, может быть, он вообще не смог бы. А на самом деле, это я во всем виновата, Ален. Я ведь сама обманула охрану, и сбежала от них, чтобы погулять с друзьями в парке без надзора. Мне надоело все время быть под присмотром, как маленькой. Я думала, что папа сильно перегибает с этим…

Я печально улыбаюсь девочке и широко расставляю руки для объятий, в которые она тут же бросается, чтобы доверчиво прижаться ко мне.

– Не вини себя во всем, малыш, – тихо прошу ее, ласково поглаживая по голове. – Все мы порой совершаем ошибки. Самое главное, сделать правильные выводы и больше не наступать на те же грабли.

– Вряд ли после такого я рискну ещё раз сбежать от охраны, – невесело усмехается девочка.

– Вот и правильно, – снова непроизвольно улыбаюсь я, и впервые за эти три дня, чувствую себя невероятно легко. – А зачем ты летала в Китай? – быстро меняю тему, только чтобы не разрыдаться от этого потрясающего чувства. – Я слышала, на какую-то олимпиаду?

– Да, на международную олимпиаду по химии.

– Ого, ничего себе! Значит, любишь химию?

– Не то что бы очень сильно, но я шарю в ней. А вообще мне больше нравится физика…

– Я думала, ты ещё маленькая, чтобы изучать такие предметы.

Мила возмущённо и очень смешно закатывает глаза:

– Вообще-то мне скоро пятнадцать.

– А по тебе и не скажешь.

– Алена, я ведь и обидеться могу.

Мы оживлённо болтаем обо всем на свете, смеёмся, и на какое-то время я напрочь забываю обо всем, что разъедало меня изнутри все эти дни. Чувствую себя так, будто я тоже снова беззаботная школьница, весёлая, открытая, добрая… Умеющая радоваться жизни.

Мила смогла сотворить настоящее чудо, и меньше всего на свете мне хочется ее отпускать от себя куда бы то ни было. Я понимаю, что ее отец скоро должен вернуться домой, и, скорее всего, первым делом он заглянет к ней, а когда не обнаружит, будет искать и волноваться. Хочу напомнить Миле об этом, ведь было бы кощунством после всего, что случилось, снова заставлять его переживать, но не успеваю.

Мы лежим на спинах рядом друг с другом и громко хохочем над очередной шуткой, когда дверь спальни раскрывается, вспыхивает яркий свет люстры, и мы обе как по команде садимся, чтобы увидеть на пороге комнаты её отца.

– Веселитесь? – ледяным тоном интересуется он, просканировав окружающую обстановку взглядом.

– Пап, я не могла уснуть одна, и решила побыть с Алёной, пока ты не вернёшься, – виновато улыбается Мила.

– Я уже понял, – холодно отзывается он. – Иди в свою комнату, я сейчас подойду.

– Спокойной ночи, – девочка поворачивается ко мне и дарит ласковую улыбку, а потом совершенно неожиданно чмокает в щеку.

От неожиданности и тут же накрываю место её поцелуя ладошкой, и не могу сдержать растроганную улыбку.

– Спокойной ночи, Мил.

Она ловко соскакивает с постели, подбегает к отцу и так же легко целует его, а потом скрываться в тёмном коридоре.

Когда ее шаги затихают, я заставляю себя оторвать взгляд от собственных рук и посмотреть на Баженова. Он по-прежнему стоит в дверном проёме неподвижной скалой, и взгляд, тяжёлый, жёсткий, застыл на моем лице, вызывая волну неконтролируемого смятения.

– Тебя насиловали? – внезапно спрашивает он, и это вопрос бьет наотмашь в грудную клетку, заставляя сердце дрогнуть и болезненно сжаться.

Вся лёгкость, все светлые эмоции, что зародились во мне во время общения с Милой, стремительно растворяются в воздухе, не оставляя после себя и следа. В груди снова поселяется невыносимая тяжесть, от которой я уже просто смертельно устала…

– Нет, – тихо отзываюсь я, уводя в сторону взгляд. – То есть, я не знаю. Пока я была в сознании, точно нет.

– Почему не дала врачу себя осмотреть?

Я молчу. Не знаю, что ответить на этот вопрос. Ведь это действительно очень глупо так безответственно относится к своему здоровью. Но как сказать ему, что мне ничего не нужно было, пока не увижу его? Как объяснить, что простой разговор с ним был для меня намного важнее всего остального?

– Завтра утром поедешь в больницу, – безапелляционно заявляет он, так и не дождавшись моего ответа.

Прикрываю глаза и несколько раз согласно киваю.

Он медлит несколько секунд, а потом я понимаю, чувствую, что собирается уйти. Больше не сказав ни слова. Я не жду его прощения, но хотя бы что-то, хоть один взгляд, который позволил бы мне спокойно дышать. Мысленно прошу его об этом, умоляю… Но нет. Ничего подобного давать мне он не собирается. Он действительно хочет уйти. Разворачивается и делает шаг.

– Прости меня, – шепчу ему в спину с глазами полными слез, едва осмелившись вновь поднять их на него.

Он замирает на мгновение. Потом оборачивается и смотрит на меня. Смотрит, но молчит.

– Прости меня за все, – снова шепчу, потому что боюсь, что голос выдаст слезы, которые стоят в глазах, но с такого расстояния он вряд ли может видеть их.

И знаю, что не ответит он ничего. Не простит. Слишком это все. Я слишком виновата. Ведь его дочь действительно могли убить.

И понимаю, что больше не вынесу этого давящего на психику чувства вины. Что не могу больше терпеть его, что с ума сойду, если это будет продолжаться дольше.

Костя медленно проходит в комнату и садится на край моей кровати. Смотрит на меня задумчиво, будто хочет сказать что-то, но мне вдруг становится невыносимо страшно это услышать. Так страшно, что хочется сжаться до размеров молекулы, исчезнуть…

– Могу я попросить тебя? – нервно произношу, подавив судорожный вздох.

– Конечно, – отзывается он, и, кажется, будто его голос звучит чуточку мягче, чем прежде.

– Я бы хотела улететь в Цюрих как можно быстрее. Ты поможешь мне? Я понимаю, что не имею права просить тебя об этом, но… больше просить мне некого.

Его взгляд тяжелеет, челюсть плотно сжимается, и мне окончательно хочется провалиться под землю. Наверное, все же лучше было молчать. Ведь я и, правда, не имею никакого права…

– Твоими документами уже занимаются, – сухо произносит он, спасая от самого настоящего приступа паники. – Сможешь улететь в ближайшие дни.

– Спасибо… – выдыхаю с облегчением.

Он ничего не отвечает. Встаёт и выходит из комнаты.

33

Эту ночь я впервые сплю как младенец. Так крепко и сладко, что даже не вижу снов. И наверняка я могла бы проспать так до следующего вечера, но рано утром меня будит Елена, она получила распоряжение от своего босса отвезти меня в больницу.

Я принимаю душ, привожу в порядок волосы, наношу макияж, и впервые за долгое время снова чувствую себя человеком. Ехать в машине по оживленным улицам, видеть людей вокруг себя, общаться с врачами – так необычно после стольких дней заточения. Но это позволяет мне почувствовать себя немного лучше. Отчаяние уже не давит так яростно, настроение стремится вверх, и жизнь больше не кажется сплошным дерьмом. В конце концов, ведь все обошлось. Мила жива и невредима, я тоже, как показало обследование, в полном порядке. Только ссадины, синяки, да ушибы, но и они скоро пройдут, не оставив после себя и следа.

Елена оказывается на удивление приятной компанией и интересным собеседником. Кажется невероятным, что у нас находятся общие темы для разговора, но на обратном пути мы практически не замолкаем. Особенно после того, как заезжаем в торговый центр, чтобы купить мне телефон взамен утерянного во время похищения, и другие необходимые вещи, о чем так же распорядился Константин Владимирович.

Я стараюсь не думать о нем. О том, как виновата перед ним, и как многим ему обязана. Потому что каждый раз, когда я себе это позволяю, в груди начинает болезненно ныть. Иногда до такой степени, что слезы на глаза наворачиваются. Но самое паршивое, что я ничего не могу с этим поделать. Кажется, я всегда буду сгорать от стыда перед ним за все, что натворила. Всю свою жизнь. Радует только, что скоро улечу, и хотя бы не придется больше смотреть ему в глаза. Улечу и больше никогда не вернусь. Только к папе бы съездить перед этим, попрощаться… Я ведь так ни разу и не была у него со дня похорон.

Мы с Еленой возвращаемся домой, все ещё оживлённо обсуждая преимущества iOS и Андроида, и в какой-то момент я теряю нить разговора, потому что вижу в холле его. Кажется, он тоже только что вернулся домой – на нем классическая белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, и светло-серые строгие брюки, которые невероятно ему идут. Через предплечье переброшен такого же цвета пиджак, взгляд сосредоточен на экране смартфона, брови сведены к переносице, что делает его лицо ещё более строгим и мужественным. Ловлю себя на том, что любуюсь им, и снова со мной происходит это – в груди сильно щемит.

Одёргиваю себя и уже собираюсь отвести глаза, как он поднимает на меня свои, и наши взгляды встречаются. Меня буквально бросает в жар от этого контакта. Ноги становятся ватными. Во рту пересыхает, и хочется сглотнуть.

– Я отнесу это в твою комнату? – с улыбкой произносит Лена, кивнув на пакет с покупками в моей руке, а я настолько растеряна, что даже не могу ничего ответить. Только послушно передаю ей эту нетяжелую ношу, и несколько секунд наблюдаю за тем, как кивнув на ходу своему боссу, девушка тактично удаляется из холла.

Костя прячет смартфон в кармане брюк, и неторопливо подходит ко мне. Его взгляд неспешно скользит по моей фигуре, задерживается на лице и, в конце концов, фокусируется на глазах. А мне до невозможности хочется отвести их, потому что в груди начинает жечь от смятения, но я не делаю этого – не хочу выглядеть совсем жалкой.

– Что сказал врач? – бесстрастно интересуется он с нечитаемым выражением лица.

– Осмотр никаких отклонений не выявил, а анализы будут готовы завтра, – тихо отзываюсь я, и собственный голос кажется мне каким-то странным, неестественным.

– Хорошо, – кивает он, и внезапно берет меня за руку.

Осторожно берет, без резких движений, но я все равно вздрагиваю от теплого прикосновения его пальцев к моей коже, потому что меня буквально простреливает насквозь от него, как от мощного разряда тока. Он будто не замечает этого, по-хозяйски задирает рукав моего лонгслива, и несколько секунд изучает огромный бардовый синяк у меня на запястье.

– У хирурга была?

– Да. Переломов нет, только синяки и ушибы.

Он отпускает мою руку и снова смотрит в глаза. Так тяжело смотрит, что мне хочется убиться.

– Завтра запрет на выезд из страны тебе снимут, так что, если анализы будут в порядке, сможешь улететь в любой день, когда пожелаешь. Заранее скажешь Лене дату, она позаботится о билетах, и обо всем остальном.

Отчего-то мне становится просто катастрофически неуютно от тона, которым он все это говорит. Снова стыд и ощущение собственной ничтожности захватывают с головой, и хочется скорее скрыться с его глаз, чтобы не доставлять неудобства своим присутствием.

– Спасибо, – тихо произношу, собираясь сейчас же избавить его от необходимости продолжать со мной диалог, но не успеваю.

– И еще, пока ты здесь, – он ловит мой взгляд и удерживает его какое-то время, прежде чем говорить дальше. – Мила спрашивает, почему ты никогда не ужинаешь с нами и вообще не выходишь из своей комнаты…

– Ты знаешь, как я себя чувствую после всего… – сбивчиво отвечаю я, опережая его возможное предложение присоединиться к их семейным трапезам. – Мне неловко даже просто с тобой говорить сейчас, я не смогу… Не хочу лишний раз мозолить тебе глаза.

– Алена, – резко обрывает он меня едва ли не со злостью в голосе. – Разве я в чем-то тебя обвинял? Или как-то по-другому заставил думать, что мне неприятно твое общество?

– Нет, – сухо отзываюсь, впервые за последнее время позволив себе посмотреть на него, дерзко вскинув вверх подбородок. – Но я и сама способна это понять.

Он на секунду прикрывает глаза, после чего снова поднимает их на меня и тяжело вздыхает.

– Ты ошибаешься.

И снова это чувство. Снова ломит в груди до боли. Я отвожу взгляд, чтобы позорно не разреветься прямо перед ним от переизбытка эмоций.

Он не презирает меня… Ну, почему мне так сложно в это поверить? И почему это настолько важно для меня, ведь все равно ничего уже не исправить?

– Если захочешь, приходи сегодня ужинать с нами. Мила будет рада.

– Хорошо, я приду.

Он удовлетворенно кивает, задерживает на мне взгляд ненадолго, после чего разворачивается и уходит. А я еще какое-то время стою в холле одна, прежде чем, наконец, отмереть и пойти вслед за ним.

34

– …а потом Богдан взял и разбил гитару прямо об стол, представляешь, какой псих?

– И что на это сказала Лиля?

– Сказала, что все расскажет отцу.

– И все?

– Да пап, я уверена, что она потом вообще передумала, и ничего никому не сказала. Лилька слишком уж добрая. Была бы я на ее месте, точно его уже убила…

Я наблюдаю за тем, как общаются отец с дочерью, и не могу не улыбаться. Но вместе с тем чувствую в груди давящую тяжесть. Мне вспоминаются наши редкие вечера с папой, когда мы не ругались, и тоже могли болтать обо всем на свете часы напролет. Кажется, это было так давно… Словно в прошлой жизни.

Думала, во время ужина буду чувствовать себя неловко, настраивалась на это, но, как оказалось, зря. Мне легко и комфортно даже не смотря на то, что я не принимаю никакого участия в разговоре. Мила периодически пытается меня в него втянуть, задавая разные вопросы, но безуспешно. Я только по-доброму ей улыбаюсь и отвечаю односложно, потому что в такие моменты Костя переводит на меня свой взгляд, и мне становится душно.

Мне нравится смотреть, как он общается с Милой. С ней он становится совершенно другим – никакой напускной строгости, повелительного тона и привычной холодности, напротив, он открыт, искренне заинтересован и внимателен к тому, что она говорит, и его взгляд пропитан теплом. Меня завораживает такой Баженов.

– Ой, блин, я совсем забыла, сегодня же у Таечки Александровны день рождения! – внезапно восклицает девчонка, схватившись двумя руками за голову, что сразу меня настораживает. – Ален, пап, вы не против, если я побегу позвоню ей, пока еще не сильно поздно?

– Мы не закончили ужин, Мила, – строго отвечает Костя. – Позвонишь позже.

– Пап, да я уже наелась! – морщит нос она, вскакивая со стула и подбегая к нему, чтобы быстро чмокнуть в щеку. – И так неудобно вечером поздравлять, а вдруг она рано спать ложится? Не обижайся, ладно? Тем более, я тебя не одного оставляю, вон, поговори пока с Аленой.

С этими словами она уносится из столовой, а я чувствую, как начинает гореть мое лицо, и сердце пускается вскачь галопом. Костя по-доброму усмехается, глядя ей вслед, а после переводит взгляд на меня, и я замираю, в первые секунды даже перестав дышать.

Ругая себя за это нелепое смятение, опускаю глаза в тарелку. Сделав вид, что меня резко заинтересовало её содержимое, начинаю увлеченно водить приборами, но руки почему-то дрожат, и мне никак не удается подцепить отрезанный ломтик бифштекса вилкой. В сердцах роняю приборы на стол и закрываю лицо руками, упершись локтями в столешницу.

– Что с тобой происходит? – слышу спокойный вопрос, и с неохотой отрываю лицо от ладоней, чтобы вновь встретиться с пронизывающим взглядом.

– Тебе действительно это интересно? – неожиданно для себя отзываюсь довольно резко.

Я знаю, что не имею никакого права злиться или обижаться на него за то, что он игнорировал мое существование целых три дня после того ужасного события. И что, возможно, если бы не Мила, я бы до сих пор сидела одна в своей комнате и сходила с ума от неизвестности, сомнений и чувства вины. И все же это больно колет меня. Не понимаю, чем вызвано его внезапное участие и забота, наверняка теми качествами, которые я бы ни за что в жизни не приписала ему еще неделю назад, но точно знаю, что это не теплые чувства ко мне. И это тоже отчего-то невыносимо ранит меня и злит.

– Если спрашиваю, значит, хочу знать, – холодно произносит он, пригвождая к стулу вмиг потяжелевшим взглядом.

И мне снова становится стыдно. Мало того, что благодаря своей тупости я подвергла такой страшной опасности его дочь, так после этого еще и дерзить пытаюсь. Радоваться должна, что он вообще не выкинул меня из дома как собаку, а вместо этого еще и помогает.

– Прости… – пытаюсь заставить себя улыбнуться, но никак не выходит, и я просто смотрю ему в глаза с едкой горечью. – Мне просто сложно после всего… находиться здесь. Я улечу, как только будет можно. И все сразу станет проще.

– Там действительно кто-то ждет тебя?

– У меня есть парень.

– Швейцарец? – равнодушно интересуется он после небольшой паузы.

Не знаю, зачем сказала ему это, и понятия не имею, чего ожидала в ответ, но настолько спокойная реакция с его стороны внезапно очень сильно задевает меня. До такой степени, что вновь хочется хамить, и это просто не укладывается в моей голове. Что за абсурдные эмоции? Я что, всерьез надеялась, что он может меня приревновать?

– Нет, американец. Но живет в Лондоне, – сухо отвечаю, и поясняю на его немой вопрос. – Мне в Цюрих нужно только чтобы попасть в местный банк, а потом я планирую вернуться в Лондон.

– К парню? – снова бесстрастно интересуется он, и я едва не закусываю губу от досады.

– Не совсем. Мне осталось год доучиться, а потом… Потом видно будет.

– Как ты продолжишь учиться с новыми документами? – огорошивает он меня, заставляя вмиг позабыть обо всех своих дурацких переживаниях.

– Я… Я еще не думала об этом, – растерянно отзываюсь, осознавая масштабы проблемы. У меня новое имя. По сути, я сейчас совершенно другой человек, и вернуться к началу осеннего терма, как ни в чем не бывало, уж точно теперь не получится. – Наверное, мне придется сначала как-то вернуть свои старые документы…

– Не лучшая идея.

– Почему?

– Просто поверь на слово. Ладно, не переживай, я подумаю, как можно это решить. Когда у тебя начинается учеба?

– В сентябре…

– Хорошо. Значит, время еще есть.

И снова это ужасное чувство. Мне бы радоваться, что он помогает, а вместо этого внутри все дрожит. Выходит, я не смогу теперь так быстро улететь.

– Я уже попросила Лену подыскать мне рейс на послезавтра…

– Если учеба начнется только в сентябре, куда ты так торопишься, Алена? Оставайся у нас до конца лета. Мила будет рада.

– Нет, я так не могу, – верчу головой, чувствуя в горле неприятный ком.

– Почему?

– Просто не могу и все.

– Ты слишком накрутила себя, Алена. Никто тебя ни в чем не винит.

– Дело не в этом, – снова отчаянно кручу головой. – Я просто хочу улететь, понимаешь? И чем быстрее, тем лучше!

– В таком случае, я могу отправить тебя в Лондон чартером завтра, – мрачно произносит он, не отрывая от меня внимательных глаз. – Как только мне сообщат, что ограничение сняли.

– Нет, завтра я хотела съездить к папе… – тихо отзываюсь я, в один миг растеряв всю решимость. В груди начинает тянуть сильнее, а в горле саднит от подступивших слез.

Он молчит. Смотрит в сторону. Потом переводит взгляд на меня.

– Завтра я тебя отвезу. Тоже все к нему собирался.