Читать книгу "Можно"

– Сев, прекрати, – прошу, получая от этого разговора совершенно не то, на что прежде надеялся. Оправдываться за свои грехи сложнее, чем бездумно и в пропасть. А я реально с ней прыгнул. Туда, где нет мыслей. И проблем тоже нет. В какой-то сюрреалистичный пространственный вакуум... В который стремился всю свою сознательную. И только теперь понял, как там нереально круто. Но сейчас вокруг вновь разверзается Ад. И куча мыслей, болезненно осаждающих голову.

– Мне надо понять, что сейчас делать, – повторяю, вспоминая её стоны мне в рот. Дура, бл*дь. Я ведь, считай без прелюдии. Никакой нежности. Голый секс. Жёстче, чем надо. Тем более для первого раза... Привычно терпела. Дура. – Больше и близко к ней не подойду! – зарекаюсь в сердцах, туша пальцем о периллу окурок.

– Марк, знал бы ты, сколько я слышал подобных фраз на своём веку, – издевается своим фирменным спокойным, размеренным. – А сколько раз сам зарекался? Тщетно, сын. Если суждено – с пути не свернёшь. На свой шкуре проверил.

– Да я её терпеть не могу, – губы кривит от одной только мысли. Нахера вообще... ? С Милкой!? Бл*дь...! Повелся на жар от тела; приятный запах, запутавшийся в её волосах; басы сердца, что отстукивало сильную сольную партию; да на её положительный, после моего "можно...?".

Твою ж мать! Да если бы она сама не хотела... Книжек дурацких своих начиталась! Любовь ей подавай! В чистом виде! По классике! Только, бл*дь, отчего-то вы*бал я её далеко не в миссионерской!

– Значит терпеть не можешь? – передразнивает Всеволод, коверкая смысл фразы в своей привычно бездушной манере. – Не особо вяжется с причиной твоего ночного звонка. Прилетай, сын, – заявляет ещё более бодро и уже с неоспоримой улыбкой. – С глазу на глаз обсудим. Да и дочка Мейера без тебя отойдёт.

– Что я... Должен сделать? – слова не вяжутся в нужные смысловые цепочки. Перед глазами вспыхивают смазанные отпечатки пальцев на её трусах; сперма, что стёр со спины одним махом.

– Твои дальнейшие зависят от того, насколько хорошо ты её трахал, – подытоживает смиренно. Чем ввергает в очередную агонию, что воцаряется перед глазами.

– Качественно, бл*дь! – выпаливаю, не задумываясь о громкости голоса. – Твою мать...,– растягиваю дольше и тише, пялясь вниз на периметр двора. Свет, какой-никакой, а присутствует. Моя яркая куртка. Внизу. Ярким пятном. Такую ни с чем и не спутаешь. Светлые волосы поверх, в пышном хвосте. Джинсы и кеды.

– Что ещё? – нетерпеливо осведомляется отец.

– Она уходит, – усмехаюсь, боясь окрикнуть. Как в детстве, когда рассказывали про лунатиков, что ходят во сне. Кнопка сейчас ведёт себя так же. Сбитый шаг. Словно пьяная. Будто вертолеты перед глазами и знатно пошатывает.

– Оставь... , – голос в трубке пытается вернуться к размеренности и спокойствию. – Ты, итак, подлец. А если ещё заставил её поверить...

– Да, ты не понимаешь, – перебиваю рьяно. – Она до сих боится темноты. На улице ещё не рассвело. Нифига не знает района. Телефон выключен.

– Тогда догоняй и приводи в чувства, – подвигает влететь в комнату и нацепить на себя первое попавшееся в руки, сопровождая мои действия чётким приказом: – Беру билет на вечер. До связи.

Первый пролёт исчезает под ногами раньше, чем за спиной с грохотом захлопывается входная дверь. Второй даётся ещё быстрее. На улицу вылетаю, ощущая как мотор теснит ребра. Дробит грудную клетку и качает в сотни раз быстрее обыденного.

Она сидит на лавочке, у калитки с магнитным замком. Колени прижаты к груди. Охвачены руками. Голова вниз. Широкая куртка, словно палатка. Спряталась в очередном домике. От темноты, что никак не растает с рассветом. От всего незнакомого, что окружает вокруг. От меня. Пусть и знает в сотни раз лучше, чем всё остальное.

Красивый голос выводит медленно хитовую битлов. Только, в её интерпретации песня звучит ещё более минорно и грустно. Стою в десяти метрах, засунув руки в карманы. Принудительно глушу собственное дыхание. Слушаю и наблюдаю.

– Yesterday, all my troubles seemed so far away (Вчера все мои беды казались такими далекими)

Now it looks as though they're here to stay

(Теперь, похоже, они здесь надолго)

Oh, I believe in yesterday

(О, я верю во вчерашний день)

Suddenly... (Внезапно...)

– Мейер, – осекаю не громко, – Пошли в квартиру. Поговорим.

– I'm not half the man I used to be (Я и вполовину не тот человек, каким был раньше), – продолжает петь нервно смеясь и качая головой из стороны в сторону. – There's a shadow hanging over me (Надо мной нависла тень)

Oh, yesterday came suddenly...

(О, вчерашний день наступил внезапно...)

– Тогда я вызываю такси, и мы едем домой! – рявкаю громче, чем собирался.

Её правая "выезжает" вперёд. Большой палец от кулака поднимается выше. Битлы идут на долгий монотонный припев, при этом светлая голова всё так же опущена вниз. Всем своим видом, она даёт мне понять, что не желает быть рядом, и удостаивать частицы внимания тоже.

Сажусь. На ту же лавочку. На расстоянии. Ожидаю такси. А сестрица звучно вытягивает бесящие фразы:

– Yesterday love was such an easy game to play (Вчера в любовь было так легко играть)

Now I need a place to hide away (Теперь мне нужно место, где я мог бы спрятаться)

Oh, I believe in yesterday...

(О, я верю во вчерашний день...)

– Дура ты Милка! – ставлю жирную точку взамен её многоточия. – Нет твоей любви и в помине. Деньги есть. Власть. Возможности. Сила. Принуждение. А любви нет. Придуманная сказка для взрослых. Оправдание своих нелепых поступков.

– Ты подонок, Мейер, – бросает негромко, но с ощутимым надрывом. Красивый голос звучит как скрипучий металл. Режет слух. Ставит на репит эту противную, короткую фразу.

– Больше, чем ты думаешь, – парирую отстранено. Перед глазами всё ещё прыгают те картинки, в которых не думалось вообще ни о чём. Там было просто. Хотелось только её. Ту, что теперь по-дурацки сидит рядом. Хотелось глубже. Больше. – Уедешь?

– Да, – выдыхает уверенно.

– Вот и славно. А я вечером свалю. Билет уже куплен.

***

Пересекаем порог дома детства. Кнопка в защитной позе, обняв себя руками за локти. Майка. Джинсы. Моя куртка, повязанная на поясе. Огибает меня и первая взбирается по лестнице к своей спальне. Дом пуст. На первом горит приветственный свет. На втором темнота. Миес не выносит отголосков света под дверью. Считает, что необходимо спать при полностью выключенном. Минимальная подсветка есть лишь на лестнице. Раньше и не задумывался над этим. Считал нормой. А сейчас, поведение Милки ставит привычное под вопрос. Она же с детства боялась темноты, а все лишь отмахивались: перерастёт.

Поднимаюсь в след за ней. Моя дверь соседняя. Далее гостевая. После большая хозяйская. Только я до своей так и не дохожу.

Тихо стучу костяшками о полотно.

– Уходи, – слышится глухо, мгновенно. Не решаюсь надавить ручку двери. Она окрывается внутрь, а Кнопка, судя по всему, сидит на полу, облокотившись спиной на дверь.

Что тут скажешь? Я не хотел? Хотел. Её. А в процессе захотел ещё больше. Это осознание хуже любого ругательства, что она может произнести. Это тащит на дно на бешеной скорости. Так что уже и черти видны. Рукоплещут моему появлению.

Стопорю себя на желании со всей дури врезать в деревянное полотно. Разнести гул удара по дому глухим эхо.

Ворс ковра стирает шаги. Дверь моей спальни так же защелкивается бесшумно. Падаю на постель, не раздеваясь. Именно здесь, на контрасте с чистыми простынями, благоухающими альпийскими лугами, ощущается посторонний аромат, которым пропитано моё тело. Странный. Дразнящий. Запах девчонки, что спряталась от меня за стенкой. Что она делает там сейчас? Ждёт рассвет, что никак не приходит?

Плачет? Чёртова ночь. Впереди не менее приятный день. А дальше самолёт, в котором возможно хоть чуть смогу выдохнуть.

ГЛАВА 4

Скоро сдохнут все выжившие единороги

– Мила Мейер -

Сложнее всего вести себя так, будто ничего не произошло: приветливо улыбаться домашним с утра; описывать вкратце ночные гуляния с братом...на этом моменте вообще лучше притормозить и заткнуться, чтобы не сказать лишнего. Ощущая как Марк прожигает во мне глубокие дыры.

Десять. На завтрак из спальни я выходила сама не своя. Марк прав: радости и позитива прошлая ночь не прибавила. Моя любовь – сущая отрава. А я старательно жру её полными ложками. Давлюсь, а глотаю. В итоге сегодня, из зеркала у порога, на меня смотрела незнакомая тень: пустые глаза, выгоревшие, как серое пепелище; поблекший цвет лица, болезненный, тусклый; небрежно собранные волосы в хвост на макушке; неброская одежда, пришедшая на смену пижаме.

– Добро пожаловать во взрослую жизнь, – приветствую её сипло. – Располагайся, красотка. Мы тут где-то на месяц. Не больше. За это время сдохнут все выжившие единороги. Марк парень целеустремленный. Он доведёт начатое до своего апогея.

Выхожу, едва не врезаясь в маму. Красивая и статная, привычно дорого упакованная с самого утра, проходится по мне неодобрительным взглядом. Описывает нелестными эпитетами мой внешний вид. Кратко уточняет о психологическом. Манерно. Чисто из того, что надо спросить. И настоятельно рекомендует начать принимать витамины. А лучше записаться на курс уколов у её косметолога. Выглядеть так в восемнадцать, по её мнению, полное свинство.

Ссылаюсь на лёгкое недомогание. Отсылаю мысленное "спасибо" своему психотерапевту за действенные методики и проработку всех детских травм. Только с недавних пор я могу общаться с мамой напрямую. На нейтральных. Раньше было сложнее: я была младше; дальше от дома; искала скрытый смысл там, где его нет; на что-то надеялась; слишком многого ждала. А правда оказалась банальнее и проще. В этом тоже Марк прав. Он всегда утверждал, что я счастливый билет по которому моя мама незаконно заняла место в доме. Она вытянула его и оставила меня сувениром на память. Переложила воспитание, опеку, заботу на плечи других. Вокруг меня сменялись имена и лица. Мама всегда была рядом лишь красивой картинкой. Той, кому так часто было не до меня. При этом, у нас на двоих тысячи стильных фотографий, подтверждающих моё «счастливое и беззаботное детство».

А с папой наоборот. Однако, я всегда больше любила именно отца. Он, в отличие от мамы, дарил не брендовые шмотки в несметных количествах. Миес Мейер рассчитывался со мной своим временем. Редким и столь драгоценным. Но только к психотерапевту меня привели именно из-за него. И первый нервный срыв также случился по одноименной причине. Когда тринадцатилетнюю девчонку в одночасье вырвали из привычной домашней среды и забросили за океан. Одну. В закрытую элитную школу. В компанию таких же отверженных и ненужных детей, которых связывает одна неоспоримая вещь: безмерное богатство родителей.

Взгляд мамы не сулит ничего хорошего. Не располагает к откровенному разговору между матерью и дочерью. А ведь это порой так необходимо... Но именно ей теперь никогда не смогу признаться, кто стал моим первым мужчиной. Марк, как и прежде останется моим единоличным секретом. Тем, что я не обсуждаю даже со специалистом. Друзей, как таковых, у меня нет и никогда не было. Однако теперь идея вернуться в туманный Лондон начинает казаться всё более привлекательной. Там, среди тысяч незнакомых людей я уже не чувствую себя лишней. Как сродни тому ощущению, что накрывает здесь. Среди своих.

Завтрак на четверых. Перебрасываемся стандартными приветственными фразами. Продолжаем трапезу в молчании. Иной раз кажется, что в столовой фоном могла бы играть классическая музыка. Она бы утоляла желание разбить гнетущую тишину и позволяла всем немного расслабиться. Да и соответствовала бы антуражу за которым так гонится мама: красивая скатерть; безупречная посуда; повсеместные живые цветы для украшений; сотни приборов вокруг и прочей вычурности, что я игнорирую в Лондоне.

Мама покидает нас до десерта. Извиняется за свою занятость и отчаливает из-за стола, рассылая всем свои безупречные отрепетированные улыбки.

Тишина за столом длиться недолго. Я стараюсь смотреть только в тарелку, в то время, как отец удивляет своим нетерпеливым вопросом:

– Марк ты закрыл тему о которой мы говорили? Мне больше не придётся оправдываться перед уважаемыми людьми за своего сына?

С любопытством присматриваюсь к обоим. Моё присутствие за столом не смущает отца, а вот младший Мейер начинает заметно нервничать.

– Пап, давай об этом наедине, – язвит, искривляя губы странной улыбкой.

– Мила большая девочка, – комментирует старший размеренно и теперь уже я напрягаю губы в косой улыбке. – Она уже должна понимать, как опасны случайные связи. По жизни. И в бизнесе.

– Я всё же считаю, что при ней не стоит обсуждать... , – с присущим упорством, отстаивает Марк свою точку зрения. При этом глаза с тысячью незримых вселенных настоятельно советую мне заткнуть «мои маленькие ушки».

– Моё мнение полностью противоречит твоему, – заявляет отец. – Миле будет полезно ознакомиться с деталями твоего яркого, но кратковременного романа с женой одного из моих компаньонов. Дабы не совершать подобных ошибок, не ставить под сомнение честь семьи, и не вступать в отношения с теми, кто этого не достоин.

Моё онемение вполне логично списать на шок от распущенности старшего брата. Спать с замужней женщиной, да крутить роман за спиной у компаньона отца, Господи, как же это унизительно. Да? И как похоже на Марка. Однако нет. Всему можно найти оправдание и изголить правду по своему. А ещё оправдать Мейера тем, что светская дамочка сама его соблазнила. В этот момент я даже совсем не ревную. Ну, может немного... Хотя, всё же, да. Суть не в этом. Она в словах адресованных нам отцом, точно проклятием: «не ставить под сомнение честь семьи... не вступать в отношения с теми, кто этого не достоин... »

Ладошки моментом становятся мокрыми. Поджилки начинает трясти. Он будто одним мазком описал нашу прошлую ночь. Меня и Марка. Но это не так. Иначе всё было бы... Гораздо жёстче и громче.

Пытаюсь убедить себя в этом. Прячу дрожащие руки под скатертью на коленях. Сижу за столом исключительно в знак уважения. А отпускать меня никто не берется. Мужчины таранят друг друга глазами. Несмотря на возраст, отец не проигрывает силе, молодости, упрямству, напористости.

– Марк, одно дело, если бы твои отношения к чему-то вели. Я бы прикрыл тебя и отмазал. Но совсем другое, когда ты ведёшь себя так безнаказанно и нахально: обедаешь с ней в центре города; в пафосном ресторане, средь бела дня; целуешь и едва ли не раздеваешь в общественном зале.

– Перенял у тебя опыт по выбору пассий, – изрекает Марк громко смеясь. Не оправдывается. Констатирует. – Одна другой лучше, – завершает мазнув по мне холодом.

– Марк, я женат дважды и имею двоих прекрасных детей, – голос отца звучит поучительно. Заставляет прислушаться к своей глубине. Проникнуться. Совестливо скривиться. – Я вполне мог бы отвести под венец ещё одну женщину. В чём-то более подходящую. Но третий, он же не всегда может быть от Бога, правда?

– Как и первый, – презрительно фыркает Марк.

– Как и первый, – спокойно соглашается папа, косвенно припоминая неизвестную мне женщину.

Я никогда не встречалась с матерью Марка. После развода с Алисой отец выплатил ей приличные отступные. Взамен этого она подписала отказ от ребенка. В нашем доме не принято обсуждать эту тему, но ведь даже у стен есть уши. А у прислуги длинные языки. Урывками, наговорами, хоть что-то про неё, но я слышала. И про маму тоже. Особенно звучное сравнение, что обе женщины выходили замуж за папу беременными. Только родным отцом Марка в итоге оказался не Миес Мейер, а в моем случае... Без ДНК теста видно, насколько я похожа на отца. Те же губы, те же глаза. Тот же противный характер и неспособность заводить друзей. У отца тоже их нет. Если знакомые. И компаньоны.

– Марк, ты мой сын, – безапелляционно подтверждает отец, после очередной долгой паузы.

– Это очень своевременное напоминание, пап, – вновь язвительно констатирует младший и проходится по мне тяжелым взглядом. – Я улетаю вечером. Можешь расслабиться. В ближайшее время ничего больше не натворю. Присматривай за любимицей.

– Марк, – осаждает отец за брошенные в меня нападки. – Ты считаешь, что он сможет урегулировать твои дела лучше? Уладить и замять ситуацию, после того, как ты полгода, без зазрения совести наставлял рога моему компаньону? Ты явишься с повинной. Именно об этом мы договорились. И разберёшься с ним с глазу на глаз. По-мужски. Пусть кровью. Раз ты посмел воспользоваться его женщиной.

– Да нахрена на таких жениться вообще? – чеканит разошедшийся Марк. Вскакивает с места, бросая на стол салфетку.

– На каких? – излишне спокойно уточняет отец, а я пропускаю ещё один болезненный в сердце, когда любимый голос жестит тяжёлыми нотами:

– На тех, которые при первой возможности передо мной и любым другим ноги разводят!

– Пап, я тоже улетаю! – некрасиво перебиваю, принимая отцовский удар на себя. Глаза в стол. Не хочу видеть облегчение Марка. Достаточно его выдоха. Главное не думать о том, что он и меня причисляет к таким же... Кто перед ним и перед любым... Причисляет? Причислил. – Я решила вернуться и продолжить учёбу в Англии.

– Мила, к подобным решениям подходят более взвешенно, а не столь импульсивно, – недовольно замечает отец. В его планах было ввести меня в компанию. Одну из... Начать учить управлению, к которому Марк равнодушен.

– Ты прав, – соглашаюсь негромко. – На окончательное решения у меня месяц. С твоего позволения я проведу его дома, но если...

– Конечно, моя девочка, – согревает мягкостью, которая слышится не так часто. Марк язвительно фыркает. И уходит. Слышу. А взгляд поднимать боюсь.

– Какая кошка между вами вчера пробежала?

– Черная, пап, – заключаю, искривляя лицо гримасой. – Я всегда ему мешаю. Вот и сейчас.

– Марк, слишком импульсивный мальчик. Это пройдёт, – комментирует грустно и я старательно прячу глаза и подходящие слезы. В голосе отца, помимо нравоучений ощущается сопереживание и любовь. – Он просто ещё не нашёл свою тихую гавань. Тянет ни туда и ни к тому.