Текст книги "География времени. Повести и рассказы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/geografiya-vremeni-povesti-i-rasskazy-147223.jpg)
Автор книги: Юрий Быков
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Она в одиночестве сидела на стуле.
– Алёша! – позвала Софья Дмитриевна.
Он не отозвался.
Миновав коридор, Софья Дмитриевна вбежала в спальню, но мужа там не было. И не было его нигде.
– Да что с вами? – пыталась добиться ответа Глаша. – На вас лица нет! Что случилось-то?!
А Софья Дмитриевна всё металась по квартире, пока не упала, обессиленная, в кресло.
– Он остался там, – прошептала Софья Дмитриевна поблекшими губами.
– Кто остался?
– Алёша.
– Где?
– Не знаю… В другом мире…
– Да что вы такое говорите, барыня?
Вдруг Софья Дмитриевна оживилась:
– А Алексей Арнольдович не выходил из дому?
– Да нет. И шуба их вон висит в прихожей.
Софья Дмитриевна закрыла лицо руками и, раскачиваясь, начала повторять:
– Он остался там… Он остался там…
– Барыня, Софья Дмитриевна, – мягко опустилась перед ней на колени Глаша, – ну объясните вы мне всё по-человечески!
Софья Дмитриевна порывисто откинула руки, сухо блеснула глазами:
– Объяснить? Пойдём, Глаша…
Она взяла её за руку и повела в спальню.
Глаша оторопело замедлила шаг, увидев на месте зеркала тусклый свет проёма.
– Идём, идём, – преступив черту стены, потянула её за собой Софья Дмитриевна. – Ещё не пришли…
Глаша встала посреди потайной комнаты, озираясь с широко раскрытыми глазами.
– Барыня, откуда всё это? – наконец, промолвила она. – Стол, картина… А свечу вы зажгли?.. Стулья какие-то чудные… Уж больно спинки выпирают.
Глаша подошла к одному из них.
– Наверно, сидеть неудобно…
Софья Дмитриевна напряженно смотрела от порога, вся натянутая, как струна, в том горячечном состоянии, когда на что угодно готов, лишь бы отринуть свое горе. И, похоже, способ она нашла.
– Не вздумай! – вскрикнула Софья Дмитриевна. – Не вздумай садиться!
И как-то зловеще улыбнулась:
– Не то будет вот что…
Она быстрым шагом подошла к стулу и села.
Софья Дмитриевна знала, что сейчас наступит мрак, а потом она окажется в том самом ужасном мире, но… рядом со своим Алёшей.
Однако оказалась она вовсе не там, где рассчитывала встретиться с мужем. Поначалу Софья Дмитриевна вообще не была уверена, Мясницкая ли это улица, поскольку и Почтамт, и дом Юшкова лишь отдалённо походили на привычные для её взгляда здания. А вместо чайного магазина Перлова стоял, прижимаясь к земле, одноэтажный деревянный домик, да и дальше за ним тянулись такие же унылые домишки. И лишь в храме на углу переулка однозначно угадывалась церковь Фрола и Лавра.
Вся улица была заполнена людьми, которые на повозках, в каретах или просто пешком, гружёные скарбом, двигались в одном направлении. Негромкий гул, сродни протяжному стону, запах общего горя витали над этим потоком. Софья Дмитриевна стояла у стены дома.
Иногда мимо верхом проезжали военные. Софья Дмитриевна не слишком разбиралась в мундирах, но ей показалось, что они отличаются от тех, какие носят сейчас офицеры. Один из них, гусар (она определила это по неизменным гусарским атрибутам – доломану и ментику), попридержав коня, склонился:
– Сударыня! Нынче холодный ветер! Не угодно ли набросить на плечи?!
Из притороченной к седлу сумки он извлек бежевый платок и с улыбкой протянул его Софье Дмитриевне.
– Мерси, – опешила она.
– Что же вы? Теперь французский не в чести! – с предостерегающей интонацией проговорил он, отъезжая…
«Отчего не в чести? Что это значит?» – недоумевала Софья Дмитриевна.
Впереди, очевидно, появилось какое-то препятствие, потому что людской поток начал замедляться. Напротив, совсем близко остановились две женщины, одинаково повязанные шалями. Одна рассказывала другой:
– Говорят, в среду это случилось. Ястребок залетел на Сухареву башню, на самый шпиль. А у него путы на ногах были, так он ими аккурат в крылья орла угодил, ну, того, медного, что на шпиле. Побился, побился и околел…
– Знак это! – отвечала ей вторая женщина. Не одолеть супостату Расеи! Запутается Бунапарт в крылах нашего орла!
– Вот и молва про то же толкует…
Софья Дмитриевна содрогнулась: господи, да вокруг неё – прошлое! Это осень 1812 года, москвичи покидают город… Что же наделала она! Теперь ей ни за что не свидеться с Алексеем!
От отчаяния Софья Дмитриевна горько заплакала.
Обе женщины что-то говорили ей, утешая, но она продолжала рыдать. В какой-то момент Софья Дмитриевна поднесла к лицу подаренный гусаром платок и, промокая слёзы, крепко сомкнула веки…
И тогда случилось то же, что и в первый раз – она вернулась в потайную комнату!
6Глаша смотрела на неё опустошённым взглядом. В нём не было ни испуга, ни потрясения, как и присущей человеку разумности. Похоже, осознание самой себя покинуло её – только лишь Софья Дмитриевна исчезла из виду. Но и теперь, когда та очутилась на стуле снова, Глаша продолжала оставаться в состоянии отрешённости. До тех пор, пока Софья Дмитриевна не обнаружила у себя в руках бежевый платок и не вскрикнула от неожиданности. Только тогда Глаша очнулась, в глазах у неё всполошился страх. Отбежав в угол, она трижды наложила на Софью Дмитриевну крестное знамение.
– Барыня! – осевшим голосом молвила она. – Барыня, вы ли это?
Но Софья Дмитриевна её не слышала.
– Посмотри, – растеряно показала она на платок, – и вещи оттуда переносятся…
– Да что же это происходит?! Объясните вы мне Христа ради! То пропадаете куда-то, то появляетесь…
И через паузу, притихнув, боязливо спросила:
– Вы, барыня, – ведьма?
Софья Дмитриевна ужаснулась её предположению, точнее тому, что такое возможно подумать про неё, тогда как она – несчастная жертва какого-то загадочного явления! Конечно, сейчас же нужно открыться Глаше, тем более, что злополучная метаморфоза повторилась у неё на глазах, а значит, не понадобится разубеждать Глашу в том, что Софья Дмитриевна сошла с ума.
– Что же получается? – подытожила её рассказ Глаша, – как только человек здесь садится, он тут же переносится в прошлое?
– Не знаю… То время, в котором оказались мы с Алексеем Арнольдовичем, на прошлое не походило.
– Значит, вы были в будущем?! – изумилась Глаша.
– Мне страшно о таком даже подумать… – печально опустила взгляд Софья Дмитриевна, которая умолчала про надпись на одежде молодого человека. – Ничего я не желаю сильнее, – тихо продолжила она, – как только бы вернулся Алёша… К сожалению, мне неизвестно, что надо для этого сделать…
Но вдруг оживилась:
– Что же я говорю! Конечно, знаю! Это наподобие какого-то ритуала! Нужно встать напротив Почтамта и плотно закрыть глаза!
А в следующую секунду сникла:
– Но вряд ли он об этом узнает, потому что и моё знание – только случайность. Как он там? Что с ним?.. Остаётся лишь на Господа уповать!
– Ну почему же? – воскликнула Глаша.
Ей давно уже не было страшно. Теперь она стояла рядом с Софьей Дмитриевной посредине комнаты, то и дело бросая цепкие взгляды на стулья.
– Можно снова попробовать попасть к Алексею Арнольдовичу. Чего бояться-то? Мы же знаем, как вернуться назад!
– Мы? – рассерживаясь от догадки, переспросила Софья Дмитриевна. – Я запрещаю тебе, Глаша, не только приближаться к стульям, но и заходить в эту комнату!
– Конечно, как прикажете, – с обидой потупилась Глаша, – только почему?
– Да пойми ты: совершенно неизвестно, в каких обстоятельствах можно оказаться! Вот, например, триста лет назад там, где сейчас Мясницкая, наверняка разъезжали на конях опричники. И любой из них, попадись ты ему на глаза, может схватить и умчать тебя неведомо куда. Ты уверена, что сумеешь благополучно освободиться и найти потом нужное место? А, скорее всего, ты его даже не сыщешь: Мясницкая тогда была, наверно, не Мясницкая, а Почтамта и дома Юшкова не существовало вовсе.
– Что вы такое, барыня, говорите! Опричники какие-то… Нечто когда-нибудь по Москве разбойники разъезжали?
– То-то и оно, что разъезжали… И ещё много чего случалось!
– Так что же делать?
– Пойдём отсюда, – взяла Софья Дмитриевна Глашу за локоть.
Объяснение с ней подействовало на Софью Дмитриевну успокаивающе. Теперь происшедшее не потрясало, как прежде, – ведь даже ужас, усмирённый разумом, становится только пережитым страхом.
Они прошли коридором в спальню. Софья Дмитриевна без особого труда нашла и нажала на оправе кнопку. Проём в стене тут же закрылся, и она увидела себя в зеркале. Во всём – от лица с тёмными окружьями глаз до подола платья, тяжёлыми складками упавшего на пол, – сквозила какая-то застылость изваяния – изваяния скорби. Как же глубоко, до самой её сути, вошла боль! Да и Глаша, всегда светлая, как лужок на солнце, выглядела погасшей.
– Идём в гостиную, – сбрасывая оцепенение, сказала Софья Дмитриевна.
Потом спросила про кухарку:
– Мы одни дома? Где Клавдия?
– Так она в синематографе. Вы же ей ещё утром разрешили пойти.
Софья Дмитриевна опустилась в кресло, на подлокотнике которого – вспомнила она – еще утром сидел её Алексис…
– Глаша, она не должна ничего знать. И вообще, никто ничего не должен знать! Пообещай мне, что будешь молчать.
– Да вот вам крест! Разве ж я не понимаю? Только как быть с Алексеем Арнольдовичем? Его же на службе хватятся.
Софья Дмитриевна прикрыла рукой глаза.
– Глаша, иди. Мне надо побыть одной.
Ничего иного не приходило на ум, как только сообщить об исчезновении мужа в полицию. Конечно, придется солгать, что вечером 2 января он вышел из дома и не вернулся. Но так лучше, нежели она объявит правду, и её сочтут не в себе. Трудно представить, какие это может вызвать последствия. И самое страшное из них – разлучение с домом (не оставят же душевнобольную на попечение прислуги, а родные её далеко). Но покидать теперь эту квартиру нельзя ни в коем случае! Иначе пропадет единственная возможность связаться с тем миром, где теперь Алеша.
7Приехавший к вечеру следующего дня участковый пристав был вежлив, но угрюм.
– Кулик Василий Геннадьевич, – отрекомендовался он. – Прошу великодушно простить, однако мне теперь же надлежит выполнить ряд процедурных действий.
Всё говорило в нём о неудовольствии заниматься этим пустым делом, да ещё в Святки. Опыт подсказывал ему, что розыск коллежского асессора не даст, скорее всего, никакого криминального результата.
– Прошу садиться, – указала ему на стул Софья Дмитриевна.
– Сударыня, отчего решили вы, будто с господином Бартеньевым что-то случилось? Ведь он всего одну ночь отсутствовал. Тому может быть множество причин, вполне, между прочим, прозаического свойства.
Говоря это, Кулик с осторожностью располагал свое грузное тело на стуле, казавшемся ему довольно хрупким.
– Каких же, например?
– Ну, знаете ли – тёплая дружеская компания, карточная игра…
– Вы хотите закончить женщинами лёгкого поведения?
Кулик одобрительно взглянул – ну вот же, умница, всё понимаешь!
– Мой муж не таков…
– Конечно, конечно, – пробормотал он, и глаза его, словно столкнувшиеся с чем-то бесконечно знакомым, устало моргнули.
– А ко всему прочему, сегодня мы должны быть на Предводительском бале в Благородном собрании. Ни при каких обстоятельствах Алексей Арнольдович не допустил бы, чтоб пропустить его.
– Разумеется, разумеется… – взгляд его сонно помутнел, но Кулик тут же встрепенулся. – Ну-с, позвольте начать? Я хотел бы осмотреть все комнаты.
– Что ж, пойдемте. Однако это странно. Уж не думаете вы, что мой муж спрятался где-нибудь под кроватью?
– Не думаю, но таков порядок.
В спальне Кулик задержался перед зеркалом.
– Какое большое, – произнес он, проводя рукой по оправе.
У Софьи Дмитриевны звонко забилось сердце. Она даже испугалась, что Кулик его услышит. В следующее мгновение, конечно же, пришло осознание невозможности этого, однако легче ей не стало. Кулик, словно зная правду и изощрённо оттягивая момент истины, всё оглаживал и оглаживал раму. Софье Дмитриевне явилась ужасная мысль: «А вдруг ему, действительно, всё известно?! Неужели Глаша успела проговориться?»
И тогда Кулик повернул к ней гладкое свое лицо:
– Ну-с, проследуем дальше?
Софья Дмитриевна остро испытала к нему неприязнь, которая стала еще больше, когда по завершению осмотра комнат, Кулик объявил:
– Теперь мне необходимо опросить вашу прислугу. С глазу на глаз.
– То есть в моё отсутствие?
– Прошу великодушно простить, – учтиво поклонился Кулик. – И тем не менее… Так сколько у вас человек прислуги?
– Горничная и кухарка. Как в каждом приличном доме.
– Превосходно, – скорбно поджал пухлые губы пристав, и Софья Дмитриевна мстительно подумала, что у него в доме, вероятно, не так. – Начнем, пожалуй, с горничной.
Софья Дмитриевна очень волновалась, пока Глаша беседовала с Куликом. Она рассчитывала, что когда её место займет Клавдия, Глаша придёт передать состоявшийся разговор, но ошиблась.
Между тем, пристав откланялся, сказав на прощание:
– Вы уж дайте знать, если господин Бартеньев объявится. Все-таки я рассчитываю на благополучный исход дела.
В прихожей за ним глухо стукнула дверь, и в гостиную торопливо вошла Глаша. Возбуждённым шепотом она произнесла:
– Барыня, я всё подслушала… Я поэтому задержалась.
– Глаша, это дурно, что ты подслушиваешь!
– Конечно, дурно, – энергично согласилась она, – но это лучше, чем быть змеёй, как Клавдия!
– Что ты такое говоришь?
Глаша настороженно обернулась.
– Как бы она нас тоже… не подслушала…
А ведь раньше горничная и кухарка всегда ладили между собой. Значит, и в самом деле, открылось что-то чрезвычайное.
Клавдия была женщиной с красивым лицом и пышным телом. При том, чем ей каждодневно приходилось заниматься, трудно не обзавестись налитыми бёдрами и пухлой, раскидистой грудью. Правда, форм рубенсовской модели Клавдия ещё не достигла. В сравнении с Глашей, она не отличалась бойким характером, но и нельзя было назвать её тихоней. Клавдия вела себя ровно, спокойно, разве что тушевалась только, когда Алексей Арнольдович обращался к ней с каким-нибудь пожеланием, например, отведать блинов или съесть борща (а готовила она превосходно!) Тогда в смуглость её лица вливался медноватый оттенок, а тёмный взгляд еще больше темнел. Она, в конце концов, его отводила, склоняла чёрную головку и, ослепив белой стрелкой пробора, негромко отвечала: «Слушаюсь, Алексей Арнольдович».
Софья Дмитриевна, разумеется, догадывалась о причинах этой её робости, но была спокойна: не во вкусе её Алёши были пышнотелые красавицы. Хотя, что ж… То и дело случались неприглядные истории, когда хозяин заводил интрижку с прислугой, особенно, если та бывала не против. Трудно утверждать, что явление это отражало характерную особенность того времени, поскольку впоследствии прислугу сменили секретарши, а потом к ним, похоже, присоединились снова горничные и кухарки. Конечно, стать доминирующим самцом или нет, всегда зависело от индивида. Уверенная в глубокой порядочности мужа, Софья Дмитриевна не беспокоилась относительно Клавдии. Ну и потому ещё, что та была не в его вкусе.
– Хорошо, Глаша, пойдем в кабинет Алексея Арнольдовича, там всё расскажешь.
– Так вот: Клавдия заявила приставу, – шепотом начала Глаша, но, оглянувшись на плотно закрытую дверь кабинета, заговорила приглушенным голосом, – что у неё с Алексеем Арнольдовичем… что они с Алексеем Арнольдовичем… были… – Глаша все не решалась закончить ужасную фразу, – были полюбовниками!
– Да она в своем уме? – воскликнула Софья Дмитриевна. – Какой вздор!
– Конечно, вздор! Только она ещё сказала, что вы, Софья Дмитриевна, как про то прознали, так его и извели… А помогала ей, говорит, Глашка! Всё в тот вечер по квартире бегали, думали, что я в синематографе, а я лежала у себя в комнате – нездоровилось мне. Они потом в спальне чего-то делали, а когда в гостиную пришли, уговорились никому ничего не рассказывать.
– А что же пристав?
– Похвалил и велел за нами наблюдать. Если что, говорит, сразу беги ко мне… Наверно, надобно ей от места отказать.
– Ни в коем случае! Это только утвердит Кулика в его подозрениях. Не думаю, что он безоговорочно поверил Клавдии. Ведь логично допустить и оговор… оговор своей, так сказать, соперницы… Хотя, какая я ей соперница? Непостижимо! Такое возомнить может только психически больной человек!
– Вот она от своей несчастной любви умом и тронулась…
– Бедная…
– Софья Дмитриевна, вы её ещё и жалеете! Змея она подколодная!
– Не говори так, Глаша!.. Однако нам необходимо её поостеречься.
Софья Дмитриевна встала, но, качнувшись, снова села на диван, обхватила себя руками за плечи.
– Зябко, – сказала она и потеряла сознание.
8От случившейся с ней нервной горячки Софья Дмитриевна очнулась утром 16 января. Она лежала на диване в кабинете Алексея Арнольдовича и чувствовала себя вернувшейся из далёкого далека. Оттуда дотягивались лишь смутные отражения лиц и голосов.
Доктор Остапенко с белыми усами и бородкой. «Ни в коем случае не беспокоить! Оставить лежать здесь!» – произносит он, и высокие ноты его натужного голоса вязнут в каких-то ватных клубах, пахнущих эфиром. Глашины конопушки; всхлипывая, она кладет ей на лоб холодное. Высокий тучный человек пытливо смотрит из дверей. Ах да, это же Кулик… А ещё рядом больше нет Алёши…
Собравшись с силами, Софья Дмитриевна позвала: «Глаша!» и услышала, как бегут к ней, нетерпеливо приближаются увесистые её шаги. На пороге Глаша замерла со счастливой улыбкой.
– Ну, слава богу! Мне вчера доктор так и сказал: на утро кризис должен миновать. Теперь дело пойдет на лад!
– Глаша, – протянула к ней руку Софья Дмитриевна, – спасибо тебе…
– Не надо, барыня, – попросила та, увидев у Софьи Дмитриевны слезинку на реснице, – а то я тоже сейчас заплачу…
– Хорошо, хорошо… А какое сегодня число?
– Так шестнадцатое января.
Софья Дмитриевна забеспокоилась:
– Что на службе Алексея Арнольдовича? Там знают о случившемся?
– Знают. Кулик сам к начальству ездил. До того, как пропасть…
– Пропасть? – недоумённо подняла брови Софья Дмитриевна. – Ты о чём?
– Мне, Софья Дмитриевна, много о чём нужно вам рассказать.
– Так скорее рассказывай!
– Вы только не волнуйтесь. И простите меня Христа ради, потому что из-за меня всё случилось…
А произошло вот что.
Тринадцатого января, в полдень, когда жар у Софьи Дмитриевны ненадолго отступил, и она заснула спокойным сном, Глаша вошла в её пустую спальню. Глаша, конечно, понимала, что нарушает запрет, но слишком хотелось ей изведать полёт во Времени. Именно полёт, потому что само Время её мало интересовало: занесёт ещё, не дай Бог, к этим опричникам… Главное, с места не сходить и вовремя зажмуриться.
Увы, ничего замечательного в полёте не было – просто, как будто теряешь сознание. Да и как-то странно переместилась Глаша во времени, поскольку попала она вовсе не в прошлое. Судя по привычному виду Мясницкой и одежде прохожих, это было настоящее. Даже метель всё также вилась, посвистывая, вдоль домов.
– Аглая Спиридонова, если я не ошибаюсь? – услышала она справа от себя знакомый голос, умягчённый интонацией вежливости. Глаша повернулась и увидела Кулика. – А я как раз к Софье Дмитриевне иду. Не изволите ли со мной проследовать?
«Зачем ему барыня в горячке? – подумала она. – А я ему зачем? Не понимаю. Похоже, ничего у меня не получилось: никакое это не перемещение во времени, а дурацкий сон». И она крепко зажмурилась…
Закрывая за собой зеркало-дверцу, Глаша твердо решила никогда больше не ходить в потайную комнату – как и велела ей Софья Дмитриевна.
А на следующий день Глаша возвращалась из чайного магазина Перлова. Переходя от «китайского домика» на другую сторону Мясницкой, она остановилась, чтобы пропустить проезжавшие сани. Неожиданно ей в лицо бросилась метель, гулявшая по Москве вот уже несколько дней, и Глаша плотно сомкнула веки.
– Аглая Спиридонова, если я не ошибаюсь? – раздался справа голос Кулика. – А я как раз к Софье Дмитриевне иду.
Глаша опешила: что это? вчерашний сон?
– Не изволите ли со мной проследовать? – в полном соответствии с её видением продолжил Кулик.
Глаша закрыла глаза, постояла так довольно долго, потом открыла их, и… пристав никуда не исчез.
– Соринка попала? – участливо спросил Кулик.
«Какая соринка?» – скользнуло поверх единственной, во весь мозг, мысли: если это явь, то что было вчера?
– А барыня болеет… – ответила Глаша после паузы, в течение которой поняла: вчера она, действительно, перенеслась во времени, но не в прошлое, а в будущее, на день вперед!
– Вот я её и проведаю. Доложу, что на прошлой неделе посетил начальство Алексея Арнольдовича. По долгу, так сказать, службы. Его превосходительство был весьма огорчён случившимся с господином коллежским асессором… Так не появлялся барин?
– Нет, не появлялся. А у барыни горячка, в беспамятстве она.
– Ну, Софья Дмитриевна мне, может, и не понадобится. Если вы, Аглая, поможете…
Сердце у Глаши вздрогнуло и повернулось как-то неловко, с тихой болью, и, словно от этой боли, родилось прозрение: а ведь знает Кулик про их с Софьей Дмитриевной тайну!
«Нет, нет! Я не верю! Ни за что на свете!»
Пока ужасное откровение не успело овладеть рассудком, его ещё можно было вытеснить, заглушить, и Глаша начала мысленно ругать себя, называя выдумщицей и трусихой.
Путь предстоял недолгий. Подумав об этом, Глаша испытала некоторое облегчение: скоро уж придём, и все разъяснится, хуже нет неведения.
Перед самым домом Кулик замедлил шаг.
– Час назад у меня была Клавдия, – начал он тихим голосом, и сердце у Глаши опять вздрогнуло, и снова прежнее озарение возникло перед ней, мгновенно заставив уверовать в себя.
– Вчера, – продолжил пристав, – она обнаружила загадочный ход куда-то из спальни и увидела, как вы оттуда выходили. Не там ли, куда ведёт этот ход, томится в неволе бедный Алексей Арнольдович?
Он замолчал и уставился на Глашу холодными глазами. В отличие от январского мороза, ярко подрумянившего её светлокожее лицо, этот взгляд сделал Глашу пунцовой.
– Господь с вами… – растерянно прошептала она.
– Значит так, – жёстко сказал пристав. – Сейчас мы заходим в квартиру, и вы ведёте меня к вашей барыне, чтобы она чистосердечно во всём призналась. В случае, если та в беспамятстве, вы немедленно ведёте меня к Алексею Арнольдовичу, и я вам, как соучастнице преступления, делаю послабление. И учтите: отпираться бесполезно, ведь Клавдии известно место, откуда начинается ход. Оно за зеркалом. Верно? А способ проникнуть туда, ежели вы решите молчать, отыщется непременно.
Глаша подавленно молчала. Никогда еще не попадала она в такую беду.
Клавдия открыла дверь, едва Кулик повернул вертушку механического звонка. На Глашу она не взглянула. Она вообще беспрерывно смотрела в пол, даже когда пристав обращался к ней.
– Что барыня? Приходила в себя?
– Нет, сударь.
– Ступай к зеркалу и жди меня… нас, – поправился он, покосившись на Глашу.
Софья Дмитриевна не была в горячке – это Глаша поняла сразу, войдя в кабинет. Она спала – глубоким, тяжёлым сном, но спала.
– Барыня до сих пор не в себе? – спросил Кулик, вглядываясь от порога в серое лицо Софьи Дмитриевны.
– Да, – подтвердила Глаша, – она в беспамятстве.
– Ну что ж, в таком случае прошу проводить меня в известное вам место. Глаша покорно шла впереди, не зная, как выбраться из беды, когда пристав произнес:
– Клавдия говорит, что на оправе зеркала имеется какой-то механизм. Это так?
И Глаша окончательно поняла: выхода у неё нет!
– Так, – ответила она и почувствовала спиной, что сосредоточенный взгляд Кулика ослаб.
Через несколько шагов они достигли спальни, но к удивлению обоих Клавдии там не оказалось. Тут же, правда, её отсутствие объяснилось: зеркало было «открыто».
– Напрасно она не стала никого ждать! – с досадой воскликнул Кулик. – Ну, что же вы встали, Аглая? Ведите дальше!
Пока они шли по коридору, Глаше показалось, что внутри неё, где было всё черным-черно, начинает отчего-то светлеть. Она поняла отчего, когда ожидаемо не встретила в потайной комнате Клавдии.
«Значит, не удержалась, присела на стульчик», – усмехнулась про себя Глаша.
А Кулик недоумевал:
– Странно, никого… Но что это за помещение?
Он прошел к столу, огляделся.
– Рассказывайте, Аглая! – потребовал Кулик. – Прямо сейчас всё рассказывайте!
И, готовый слушать, сел на ближайший стул.
Глаша его не остановила… А он в следующую секунду растворился в воздухе.
– Так что оба они пропали, – закончила свой рассказ Глаша.
Софья Дмитриевна молча лежала с закрытыми глазами, потом посмотрела на потолок, как в пустоту.
– Скажи, тебе их не жалко?
– Может жалко, а может… – Глаша потупилась и вяло продолжила:
– Всё-таки не на том же свете они! А, если разобраться, – с Клавдией моей вины никакой нет. Это уж она сама… Ну и пристав… тоже сам…
Понимая, что её неправда очевидна, вскинула голову:
– Да вы сами, Софья Дмитриевна, подумайте, чтоб теперь было, останови я его! Вина моя только в том, что вас ослушалась – пошла в эту проклятую комнату, а Клавдия за мной подглядела! И кто больше виноват, что они пропали? Я или она?
– Как же нам теперь жить? – оставила Софья Дмитриевна её вопрос без ответа.
– Как и прежде, – уверенно сказала Глаша.
– Как и прежде? А что мы скажем про Клавдию, про Кулика?
– А кто про них спросит? У Клавдии здесь родни нет, все далеко – в Сибири, а с Куликом пусть полиция разбирается, где он и что. Вы же его всего один раз и видели – тогда, третьего января, помните?
– Помню, помню…
– И я его тоже никогда больше не встречала.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?