Читать книгу "Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024"

…Когда мы, покурив, вернулись из-за избушки к коллективу, стол был накрыт. Тетя Валя выставила московские деликатесы: шпроты, лосось в собственном соку, баночка красной икры – ее давали в праздничных заказах. Из печени трески она сделала салат, добавив мелко порезанные вареные яйца, лук и соленые огурцы. У нас в общежитии такой салат готовят только на Новый год, 8 Марта и 1 Мая. Деликатес!

В наше отсутствие появился дядя Диккенс, он, присев на корточки, раздувал мангал, размахивая куском фанеры, отчего его пушистые бакенбарды трепетали, как на ветру. В эмалированном тазу млело вперемешку с кольцами лука мясо, мелко нарезанное, залитое винным уксусом и густо поперченное. Шашлычных дел мастер Тигран вместо железных шампуров использовал очищенные от коры ветки местного кустарника, который, как уверяет Ларик, почти не горит. Угли под опахалом мерцали, наливаясь жаром и выпуская синие коготки пламени. Вокруг таза кругами ходила кошка Мася, серая, грязная, тощая, с голодными глазами.

– Нина Егоровна, шашлык ставить? – громко спросил Диккенс, глядя на казачку с блаженной улыбкой.

– Без Пахана не смей!

– А если он не приедет?

– Приедет!

Хозяйка осмотрела стол, нахмурилась и поменяла местами некоторые кушанья. Ей помогала Карина, в детстве нас с ней дразнили женихом и невестой, отчего мы оба жутко смущались, так как в слово «жениться» взрослые всегда вкладывали особый нескромный смысл. «Ну вот еще, – сердилась моя суженая. – Нужен мне ваш московский дурак!» Все знали: ей нравится Алан, хотя любой намек на эту склонность мог привести к потасовке, а дралась Карина как мальчишка, не царапалась, не щипалась, а била крепким кулачком прямо в нюх! Эти вспышки ярости, наверное, случались из-за того, что Ихтиандр до поры до времени не обращал на нее никакого внимания.

– А где Ашотик? – Башашкин вспомнил про старшего сына Сундукянов.

– Зимой в отпуск приедет… – хмуро ответила вдова, проходя мимо с блюдом долмы, это такие маленькие голубцы, завернутые не в капустные, а в виноградные листья.

– Машико, а жилички твои где? Может, их тоже за стол позвать?!

– С Мурманом катаются. Нашли, дуры, с кем связаться! Он завтра в Москву уезжает. Развлекает напоследок. Седина в бороду, бес в ребро! Боюсь, чего бы там не вышло…

– Мурман еще никого не обидел! – игриво заметил дядя Юра.

– Не то что некоторые… – вставила злопамятная Нинон.

– Ну, хватит, хватит! Сколько можно? – застонала нервная Машико, переживая за непутевого сына.

– Давайте садиться, что ли! – неуверенно предложила казачка.

– Без хозяина вроде неудобно… – засомневалась тетя Валя.

И тут хлопнула калитка. За кустами, в сгущающейся темноте, не видно было, кто идет.

– Пахан! – расцвел Ларик и метнулся по тропинке навстречу.

Но это пришел Давид, директор продмага, расположенного в трехэтажке, между вокзалом и Госдачей. Невысокий, пухлый, лысоватый, он был всегда печален, бессонная тревога материальной ответственности залегла в его маслянистых темных глазах.

– А что так рано, Додик? – удивилась Нинон. – Ты же до восьми торгуешь.

– Надоели! Идут и идут! – сердито объяснил гость, натягивая задравшуюся трикотажную тенниску на тугой живот. – Сколько можно! Имею я право на отдых? А еще говорят, у людей денег мало. Много у них денег, курицы не клюют! Вот закрылся и к вам!

– А чего один? Нельку-то где потерял?

– Не отпустили. Напарница заболела. А ресторан сегодня забит. Я заходил за ней – бегает с подносом, как лошадь намыленная. Попозже придет… – С этими словами Давид выставил на стол бутылку с красной этикеткой «Букет Абхазии».

– Ого! – оценили женщины, любившие сладкие напитки.

– Дефицит! – кивнул Башашкин, произнеся это слово с присвистом, в точности как Аркадий Райкин по телевизору.

– Если под прилавок хороший товар прятать, тогда все скоро станет дефицитом! – сердито заметила казачка.

Вторая бутылка, выставленная завмагом, оказалась армянским коньяком с пятью красными звездочками.

– Ого! – воскликнул дядя Юра. – Где мои семнадцать лет?

– Может, развяжешь, Михалыч, на недельку? – мечтательно спросил труженик прилавка. – Как в старые добрые времена! Погудим…

– Ага, а за чертями потом ты с ним гоняться будешь? – сварливо уточнила тетя Валя.

– Нина Егоровна, мясо ставить? – снова нежно спросил Диккенс.

– Вот пристал, черт волосатый! Погоди! Остынет. Ладно, садимся! Наверное, моего врач не отпустил! – Она тяжело вздохнула. – Наливайте уж!

Нас с Лариком погнали мыть руки. Сбоку от «Храма раздумий» к старому инжиру, от которого остался полутораметровый пень, был привинчен алюминиевый умывальник. На ровном круглом спиле в жестяной банке от леденцов, прибитой гвоздем, лежало хозяйственное мыло. Мой друг для блезира погремел железным стержнем, разбрызгивая воду, и пошел к столу, а вот я основательно потер руки шершавым, как пемза, коричневым бруском. В прошлом году, хватаясь за все грязными пальцами, я заработал такой понос, что дня три выходил из «Храма раздумий» лишь для того, чтобы размять ноги, так как в позе орла они быстро устают и затекают. Когда я вытирал насухо ладони висевшим на гвоздике вафельным полотенцем со штампом пансионата «Апсны», у калитки появилась сгорбленная фигура. Это был изможденный старик в мятом обвислом костюме, явно с чужого плеча. В руках он нес круглую коробку с тортом. Видимо, ошибся адресом, здесь такое бывает, отдыхающие ходят друг к другу в гости, не зная местности, а улица Орджоникидзе, извиваясь, делает почти петлю, да еще ветвится тупиками.

– Гражданин, вам кого? – громко спросил я.

– Пацан, не узнал, что ли? – послышался знакомый прокуренный голос.

– Дядя Сандро?!

– А кто ж еще? Разуй глаза, Юрастый!

– Паха-а-ан! – закричал Ларик, метнулся навстречу отцу и повис у него на шее, как девчонка.

Вокруг них, счастливо лая, метался восторженный Рекс.

Утром я проснулся рано. В комнате пахло свежей побелкой и мебельным клеем, снаружи гомонили птицы, а южное солнце, едва встав над горами и пробившись сквозь листву, уже припекало лицо: на окна пока еще не повесили шторы. День обещал быть жарким.

– «Главное сегодня не сгореть!» – подумал я, ворочаясь и вспоминая, как по неосмотрительности «обугливался» в прошлые годы.

Жуть! Я слышал, за границей уже придумали специальный крем: намазался и загорай весь день – даже не покраснеешь. Интересно, почему они там, за рубежом, раньше нас до всего додумываются? В чем тут дело? Лида считает, вся беда в бюрократии, вот, например, БРИЗ регулярно отправляет рацпредложения в главк, а их там кладут под сукно. Я представил себе большой канцелярский стол, застеленный зеленой скатертью, которая буквально вспухла от засунутых под нее рацпредложений. «В “Правду” надо писать!» – говорит в таких случаях наш сосед дядя Коля Черугин. Он, кстати, когда-то пожаловался в газету, что детям в нашем Балакиревском переулке негде побегать-поиграть, в итоге для нас соорудили скверик на углу. «Печать – большая сила!» Даже если тебя в простой стенгазете «протащат» за опоздания на урок, все равно действует на нервы. А тут напечатали в типографии в жутком количестве экземпляров да еще засунули в каждый почтовый ящик!

Ребристая раскладушка, застеленная тонким матрасом, больно давила спину, я, колебля шаткую конструкцию, перевернулся на живот и продолжил критические раздумья. Ну, зачем, например, делают эти дурацкие спальные сооружения из трубчатых перекладин, реек и пружин? Самые лучшие раскладушки были у нас в детском саду, простые – дальше некуда: деревянные схлопывающиеся козлы с двумя продольными брусками, к которым крепился обивочными гвоздями брезент – ни складочки, ни поперечинки, нигде не жмет, не давит – лежишь, как у Христа за пазухой! Воспитательницы ходят мимо и следят за тем, чтобы дети со своими глупостями не игрались. А что еще делать в тихий час, если не хочется спать?

От воспоминаний меня оторвал громовой раскат храпа. Я поднял голову с подушки: Батурины спали на новой полуторной кровати с полированными спинками. Для простора ее слегка отодвинули от стены, но так, чтобы не провалиться в образовавшуюся щель. Башашкин, раскинувшись, клокотал с такой силой, что дрожала пыльная паутинка под потолком. Тетя Валя тихо прикорнула сбоку. В котором часу они вчера вернулись из-за стола, я не знал, так как уснул без задних ног. Думаю, под утро. За полночь появился Аршба, в руках он, точно «конверты» с близнецами, держал два трехлитровых баллона вина изабеллы.

– Принимайте гостя, да умру я раньше вас! – весело сказал почтальон.

– Это вряд ли, – пробурчал Сандро, приглашая его за стол.

Засыпая, я слышал, как хозяева и гости, наевшись, режутся в карты, без чего тут не обходилось ни одно гулянье. Последнее, что я запомнил, перед тем как забыться, был возмущенный вопль Пахана. Если кто-то пытался подсмотреть его карты, он всегда кричал одно и то же:

– Твои глаза – мне в жопу!

– Уароубиджир! Не бранись, дад, да ослепну я вместо тебя, тут же дети! – виновато отозвался почтальон.

– А если дети, значит, можно в чужие карты пялиться?

…Вчера внезапно появившегося хозяина все по очереди обняли, расцеловали и с почетом усадили во главе стола, а потом старательно делали вид, будто не замечают в нем перемен, вызвавших у меня оторопь. Наоборот, все уверяли, мол, окреп, посвежел, появился румянец. Суликошвили-старший в ответ криво усмехнулся и сообщил, что врачи ему строго-настрого запретили пить, и тут же, умело подцепив ногтем «козырек», сорвал металлическую пробку с коньяка и вопросительно посмотрел на Давида. Тот тяжко вздохнул, приложил ладонь к печени, словно спрашивая у нее разрешения, и скорбно кивнул. Сандро налил ему полстакана, и аромат пятизвездочного напитка перебил пряные запахи южного вечера.

– Тебе, Башашкин, не предлагаю…

– Да уж… – Дядя Юра торопливо наполнил свой стакан шипучим боржомом.

– Нам категорически нельзя! – строго объяснила тетя Валя.

– Совсем нельзя, – уныло подтвердил дядя Юра.

– Так и сдохнешь трезвым! – предупредил хозяин и щедро плеснул себе коньяку.

Женщины налегли на «Букет Абхазии». Нам с Лариком налили немного сухого вина «Имирули», чтобы постепенно приучались к «взрослой жизни». В детстве я не понимал, почему вино называют сухим, оно ведь на самом деле жидкое. «Потому что оно кислое, без сахара», – объясняли взрослые, которые больше всего на свете любят растолковывать подрастающему поколению хитрости жизни. «А если с сахаром, тогда – мокрое?» – допытывался я. «Нет, тогда – крепленое». – «От него крепит?» – «Да ну тебя к лешему, бестолковый!» – разозлился Тимофеич, выдержкой никогда не отличавшийся. «Подожди, Миш, с ребенком так нельзя! – упрекнула терпеливая Лида. – Детям надо все объяснять подробно, ничего не скрывая, в этом смысл педагогики!» – «Вот и объясняй, а с меня хватит!» – «Вот и объясню. Понимаешь, сынок, крепленое вино крепче сухого, и градусов в нем побольше…» – «Но ведь не крепче водки?» – уточнил я. «Откуда ты это знаешь?» – насторожилась маман, глянув на отца. «Когда вы пьете водку, то всегда мухортитесь, а если – вино, то, наоборот, причмокиваете…» – «Какой ты у меня наблюдательный! – удивилась Лида и, покосившись на отца, добавила: – Да, водка крепче, но ее надо пить только от простуды…» – «И от давления!» – уточнил Тимофеич. «А сколько в водке градусов?» – поинтересовался я. «Сорок». – «Значит, ее надо пить, когда болеешь и температура – сорок градусов!» – «Возможно, и так…» – нахмурилась маман, пытаясь понять мою логику. «А сколько градусов в сухом?» – «Примерно, двенадцать». – «Значит, сухое надо пить, когда температура – двенадцать градусов…» – «Такая температура у жмуриков, – ухмыльнулся Тимофеич. – Термометр с тридцати пяти градусов начинается!» – «Значит, сухое вообще нельзя пить, а вы пьете!» – подытожил я. «Да ну тебя! – Тут уж терпение лопалось у Лиды. – Бестолковый! При чем тут покойники? Все настроение испортил!»

Подняв стакан с коньяком, Сандро сказал, что сам он выступать в застолье не мастак, но у его двоюродного брата Анзора есть хороший тост про голодного путника, который так долго выбирал между рогом с вином, шампуром с горячим шашлыком и обнаженной красавицей, обитавшей в сакле, что вино выдохлось, шашлык остыл, а девушка состарилась до неузнаваемости. Так выпьем за вековую мудрость: сначала вино, затем пища, а уж потом любовь!

– Первым делом самолеты! – подхватил Батурин, и гости с облегчением выпили. – Ларик, передай мне натрий-хлор! – попросил он моего друга.

– Что?

– Соль. Химию надо учить!

– А почему Анзора не пригласили? – ворчливо спросил хозяин.

– Разве он вернулся? – удивилась Нинон.

– Его видели в городе. Был бы тамадой…

Некоторое время за столом царило молчание, все налегли на угощения, нахваливая хозяек и стараясь угадать, что стряпала казачка, а что Машико. Между ними уже много лет шло негласное соперничество: кто лучше готовит. И только Пахан смотрел на блюда с неприязнью: коньяк он занюхал долькой лимона, зато остальные жевали с громким, нескрываемым аппетитом. А ведь сколько я получил подзатыльников за то, что чавкал во время еды – не счесть! Мишаня, тот просто набросился на питание, словно приехал из голодного края, и его неуемный рот напоминал жерло мясорубки, в которую набили столько говядины, что уже и не провернуть.

– Растет! – Машико нежно погладила сына по голове.

– Сейчас лопнет – и больше не вырастет! – усмехнулась Лиска: у нее появилась новая манера держать вилку, оттопырив наманикюренный мизинец.

– Крупный мальчик, – кивнула тетя Валя. – В отца…

– Помянем Мишана! – предложил Диккенс.

– Помянем! – подхватили гости.

Когда у нас в школе Ритка Галушкина приперлась в класс с розовыми ногтями, Марина Владимировна, по прозвищу Истеричка, поставила ее у доски и так долго чихвостила, что на восстание Разина времени не осталось, и про поход за зипунами задали прочитать в учебнике, а историчка вызвала еще родителей Галушкиной и устроила им «небо в алмазах».

Кушанья с тарелок исчезали с такой же скоростью, как в кинокомедиях, когда хотят высмеять обжор: ра-аз – и вместо метрового осетра на блюде остался один хребет с удивленными рыбьими глазами, ра-аз – и от жареного поросенка – только завитушка хвостика… Курицу из сациви я попробовать не успел, но мне посоветовали обмакнуть в подливу хлеб, оказалось, тоже очень вкусно, хотя и не так питательно. Жевать прекращали, только когда говорили очередной тост:

– Чтобы у нас все было и нам за это ничего не было! – провозгласил завмаг.

То тут, то там из-под стола высовывалась просительная морда Рекса, и его, несмотря на ругань Нинон, угощали, особенно Сандро, сам почти не евший, разве что немного серого хлеба. Черный в здешних местах почему-то не пекут, и тетя Валя всегда привозит из Москвы несколько буханок «орловского» и «бородинского», обсыпанного круглыми пахучими семенами.

– Пацан, перчика не хочешь? – улыбнувшись, предложил мне Пахан, намекая на давнее происшествие.

– Не-ет! – замотал я головой.

– Ну и зря, Юрастый! – Ларик демонстративно схрумкал полстручка, а Лиска доела, облизнувшись, как после шоколадного батончика.

«Безумцы!» – подумал я.

«Имирули» оказалось кислым, как лимон, и мой друг хотел втихаря долить мне в стакан пива под видом ситро, но я отказался и разбавил вино сладким «Дюшесом». Голова затуманилась, а в животе потеплело, захотелось потянуть за длинные волосы Карину или дернуть за маленькое ухо Лиску, обе они стали настоящими воображалами, чего в прошлом году еще не было в помине.

Вдруг я вспомнил девушку-пажа и подумал, что, не колеблясь, отдал бы серию треугольных марок «Птицы Бурунди» за то, чтобы снова хоть на минутку увидеть ее. Впрочем, поглядеть на Зою не так уж и сложно. Если пойти вдоль моря в сторону центра, то минут через пятнадцать доберешься до лежбища санатория «Апсны». Закрытый пляж начинается сразу за длинным пирсом-причалом, к которому пристают прогулочные теплоходики и ракеты. Там тоже есть волнорезы, но они гораздо ниже и короче тех, что напротив вокзала. К тому же пляж огорожен рабицей, посторонних туда не пускают, на входе стоит дежурный и проверяет санаторные книжки. Но железная сетка уходит в море всего метров на двадцать, не дотягивая даже до оранжевых буйков, и можно, раздевшись у пирса, заплыть подальше, выйдя из воды уже в охраняемой зоне. Если на человеке, кроме плавок, ничего нет, понять, дикарь он или путевочник, невозможно. Проникнув таким образом на пляж санатория, я смогу увидеть Зою. Смогу… А зачем? Общение с гордой первокурсницей бесперспективно, как крестьянские восстания против царизма до возникновения пролетариата. Незачем. Но очень хочется!

– А кто за углями смотрит? – в разгар застолья грозно спросил Суликошвили-старший.

Диккенс, пьяненький и благостный, как раз исподтишка подкладывал Нинон «баялду». Я давно заметил, что он трепетно относится к своей… А кто она ему? В этих родственных связях даже взрослые путаются, иной раз споря до хрипоты: кто деверь, кто шурин, кто зять, кто золовка… Кончается тем, что идут за разъяснением к неграмотной бабушке Мане:

– Марья Гурьевна, рассуди! Кем будет Аграфена Санятке?

– Невесткой.

– А он ей?

– Зятем…

– Погоди, теща, а я тогда кто тебе? – изумлен Башашкин.

– И ты зять! Зашел к невестке зять, чтобы куницу взять…

Диккенс, услышав суровый вопрос Пахана, вскочил как ужаленный, метнулся к остывшему мангалу и начал, виновато причитая, размахивать фанеркой, чтобы разбудить уснувшие угли. Наконец он крикнул из темноты:

– Мясо ставить?

– Да ставь уж, черт косорукий! – нарочито грубо ответила казачка, искоса глянув на мужа.

– Ларка, проследи! – приказал отец и под нос себе добавил: – Не умеют эти армяне шашлык делать!

Вскоре восхитительно запахло жареным мясом, но до готовности было еще далеко, и пока ждали, успели сказать еще несколько тостов: выпили за новый дом Суликошвили, за здоровье «внуков наших детей» и «за те дубы, из которых будут сделаны наши гробы…»