Читать книгу "Другая жизнь Адама"

– Да. Вам же не терпится.

Мы улыбнулись друг другу. Беззвучный договор психолога и клиента.

Элла дала указание:

– Ложитесь на пол. На спину.

Я молча повиновался и почему-то закрыл глаза.

– Вам так комфортно?

Кивок. Самый приятный момент за прошедшие несколько часов.

Элла начала монотонным голосом уводить меня в некий транс:

– Это место станет временной обителью для вас, Адам. Убежищем. Утробой. Сделайте вдох, утягивая вместе с воздухом поток приятного тепла внутрь своего тела.

Я повиновался.

– А с выдохом отпустите все молекулы напряжения. Продолжайте дышать.

Нега завладела мной изнутри. Темнота закрытых глаз вдруг начала светлеть. Стали прорисовываться очертания неизвестной фигуры.

– Очень хорошо, – продолжила Элла. – Всмотритесь в пространство, которое сейчас открывается перед вами. Глаза не открываем.

Контуры вырисовывали женскую фигуру в длинной сорочке цвета грязного неба. Валерия? Нет, веяло сомнениями. Эта фигура для меня новая и одновременно родная. Изображение приближалось. Я различил рыжие кудри, широко распахнутые огромные карие глаза, россыпь веснушек и слезы на щеках. Ева?

«Вот глупый!» – произнесла девушка в моем видении и протянула ко мне руки. Медленно на ее животе стала проступать кровь. Ткань в этом месте разорвалась, и резкий фонтан красной жидкости окатил меня с ног до головы. От неожиданности я открыл рот и чуть не захлебнулся ею. Дышать стало невозможно. Пальцы рук женщины стали удлиняться и превратились в сухие ветки. Лицо девушки исказилось и трансформировалось. Теперь передо мной была Медуза с картины Караваджо. Ее пальцы-ветки направились ко мне и проткнули мою грудь. Адская боль заставила меня взвыть.

В следующую секунду я открыл глаза у себя дома на кровати. На меня смотрел Андрей Вуснер, склонившийся над моим лицом. Его слюни забрызгали меня, пока слова избивали мою совесть:

– Вы идиот?!

Глава 7. Заключенный

Истощение тела не стоит недооценивать. Стремление взять жизнь в свои руки туманом заволокло сухую рассудительность, я твердо был намерен вырваться из повседневной беспомощности. Сеанс полугипноза-полуразговора оказался невыносимым, поэтому все системы моего организма вызвали панику, а сердце заскрипело от напряжения. На некоторое время оно остановилось.

Элла вызвала скорую, когда я упал на пол без сознания. В тот момент еще остатки сил запускали движение крови по сосудам. Остановка произошла уже в больнице. Счастливое стечение обстоятельств, четкие действия Эллы и врачей, непотерянные секунды – все это позволило мне открыть глаза уже через сутки. Но я все равно был без сознания. В таком состоянии я пробыл в больнице под наблюдением четыре дня, но ничего этого не помню. Окончательно пришел в себя только на пятый день, когда доктор Вуснер договорился о том, что он несет ответственность за мое физическое здоровье, и перевез меня домой. Выпавшие из моей жизни четыре дня пересказал тоже он. Мне же казалось, что буквально миллисекунду назад пальцы Медузы пронзали мою грудь.

– Ваш организм очень хочет жить! – начал отчитывать меня Андрей. – Он быстро восстанавливается. А вот вы, Адам, отчаянно насилуете его! Какого черта вас понесло к незнакомому психологу?!

Вопрос доктора возродил воспоминания о сеансе у Эллы, и я спокойно пересказал историю, как попал к ней.

– Отныне ей запрещено вести с вами какую-либо терапию. Я позаботился о решении суда. У меня есть для этого необходимые связи. Больше эта женщина не подведет вас к краю смерти.

Во мне опять поднимался протест:

– Но…

– Никаких «но»! – перебил доктор. – Я уже понадеялся на вашу разумность. Это было ошибкой. Теперь вы будете под постоянным наблюдением. Сегодня ваша жена соберет все необходимое, вы приведете себя в порядок и отправитесь со мной в институт. На третьем этаже у нас находится терапевтическое отделение для пациентов, которые не представляют опасность для других и находятся в сознании. Аделаида Шонхер, о которой я рассказывал, возьмется за ваше лечение.

Я приподнялся на кровати и запротестовал:

– Это незаконно! Я не давал согласия.

Вуснер достал из внутреннего кармана блейзера, который сегодня был голубого цвета, бумажный лист и развернул его ко мне стороной с текстом:

– Последние события и, опять же, мои связи позволили городскому суду признать вас неспособным отвечать за свои действия и передать право принятия решений о вашей дальнейшей судьбе ближайшему родственнику – жене, Валерии Адамовой. Она же мудро поступила, взвесив все риски, и подписала заявку на оказание своему дорогому мужу психологического и, при необходимости, психиатрического лечения. Можете злиться, кричать, но я не позволю вам себя уничтожить. В вас было вложено слишком много труда, да и финансов, чтобы позволить умереть из-за вашей глупости.

Речь доктора казалась фрагментом несуразной комедии. Я узнал, что теперь не подчиняюсь себе ни в чем. Осознание одного важного факта заставило воспринять эту новость не так злостно. Мое сердце останавливалось. Я смертен.

Никаких сомнений, воспоминания о многовековой жизни – бред больной психики. Мне действительно нужна помощь. Реальность и антиреальность смешались, и я до сих пор не ощущаю себя настоящим. Не человек, а какая-то подделка. Недоразумение эволюции. Тупик запутавшихся генных спиралей. Бесполезное существо, с которым носится бригада странно-неравнодушных людей.

А моя жена? Я не ощущаю с ней никакой связи. С момента, как я очнулся, она стоит в дверном проеме спальни, теребя пальцами розовый свитер и закусив нижнюю губу, как провинившийся ребенок. Она переживает. А я? Ничего не чувствую. Чужая. Или я чужой.

Мой взгляд вернулся к доктору, который до сих пор держал передо мной листок бумаги с решением суда. Я схватил его и разорвал в клочья, не проронив ни слова.

– Замечательно. Вы только подтверждаете правильность моих действий. Я оставлю вас. Поговорите с женой и соберите необходимые вещи. Бежать не получится, сразу говорю – за домом наблюдают работники института. Они вас и доставят. Прощаюсь с вами до вечера. Взываю к разуму – поймите, мы все заинтересованы в вашей безопасности!

Доктор вышел из спальни, и мы остались с Валерией наедине.

– Прости меня, – начала она робко.

Я махнул рукой и поднялся на ноги.

– Доктор Вуснер заверил меня…

– Не надо. – Я даже не мог обратиться к ней по имени. – Мне сложно с тобой говорить. Смотрю на тебя, но вижу незнакомку. И теперь никак не приму факт того, что чужой человек принимает решения за меня. Ты проявляешь море заботы, только она мне в тягость. Я все еще недостаточно помню тебя.

Валерия разрыдалась и убежала в ванную. Можно выдохнуть. Никакого чувства сожаления или вины во мне даже не зарождалось. Не желаю думать о чужих мотивах и эмоциях. Сейчас важно только то, что через несколько часов я окажусь в клетке.

Андрей взывал к моему разуму. Тут он попал в точку – самым верным решением будет не сопротивляться. Я поеду и начну терапию у этой Аделаиды. Другого варианта нет! Но теперь я буду тщательно наблюдать за каждой мелочью, за каждым движением, за каждым выражением лица всех, кто станет пытаться на меня воздействовать. Какое-то недоверие звенело свихнувшимся будильником. Желающий помочь человек не будет подключать свои связи в суде, чтобы взять под контроль действия другого. Возможно ли, что я нужен доктору Вуснеру для чего-то еще?

В шкафу под коробками с обувью лежала дорожная сумка, которая вместила в себя зубную щетку, средства гигиены, несколько комплектов сменной одежды и документы. Я все уложил и вышел из спальни.

Жена с заплаканными глазами ждала меня у входной двери. Ее молящий о прощении взгляд я проигнорировал и пулей выскочил на улицу. Двое мужчин без эмоций на лице в самых обычных полуспортивных джемперах тут же подхватили меня под руки и усадили в серую машину. Дверные замки щелкнули. Я в перевозной тюрьме.

Проезжая по улице Караваджо, мы остановились на светофоре рядом с тем самым домом местного коллекционера по кличке Гермес. Здание казалось хрупким каркасом из-за множества огромных окон. Удивительно, но ни одно из них не открывало миру внутренности комнат, лишь отсвечивали серебром бесчисленные блики. Архитектура выглядела очень футуристично, контрастируя острыми углами с нежными розовыми розами. Аккуратные цветы усыпали практически всю территорию вокруг этого дома. Я всмотрелся внимательнее и понял, что бутоны на самом деле белые, но каждый лепесток будто обрызган красной краской. Мелкие пятна издалека сливались с основным цветом. Дом напоминал скорее космический корабль, спустившийся в розовое море.

Огромные двери черного цвета распахнулись и выпустили хозяина. Сомнений, что это сам Гермес, не было – лысый мужчина маленького роста, похожий скорее на ребенка, одетый в белую широкую футболку и золотые шорты. На его ногах были разноцветные кроссовки с маленькими крылышками по бокам – аксессуар греческого бога-тезки. Одежда совсем не для октября.

Мужчина остановился на узкой дорожке, соединяющей вход в его дом и проезжую часть, поставил руки кулаками на талию и улыбнулся небу. Неожиданно он опустил голову и встретился со мной взглядом. Выражение его лица сразу же сделалось хмурым, потом удивленным. Гермес на мгновение прикрыл одной рукой глаза, другой рот, потом снова угрожающе посмотрел на меня. Что это за послание?

В ответ моя голова склонилась влево, и машина тронулась. Гермес побежал вдоль улицы в другую сторону. Обычная дневная пробежка. Будто нашего безмолвного общения и не было. Странно.

Меня доставили, как и обещал Вуснер, в экспериментальный институт психологии. Двери по-прежнему открывались автоматически. Все молчали. Привели на третий этаж. Атмосфера и антураж напоминали отделение психиатрической больницы. Коридор был выкрашен в противно-зеленый цвет. Казалось, кого-то совсем недавно вырвало, и полученной субстанцией обмазали стены, пол и потолок. Пациенты сновали туда-сюда в домашней одежде. Кто-то метался, кто-то медленно вышагивал, ощупывая голыми ступнями пол. Некоторые забились в угол. Разбросанные мягкие игрушки придавали особой жути этому месту.

Мои провожатые отвели меня к столику в центре коридора, где забрали документы и указали номер моей комнаты, но я бы назвал это палатой для полноты общей картины. Номер восемь. Кровать, тумбочка, узкий деревянный шкаф и умывальник. На стенах полосатые обои. Широкие белые, коричневые и бежевые линии чередовались между собой. Я был одновременно в недоумении и раздражении от увиденного. Хотелось манифестировать бешеное несогласие! Но у меня сегодня нет права голоса.

Я остался в комнате один и стал раскладывать вещи. Переоделся в синий спортивный костюм и коричневые домашние тапочки, умылся и сел на кровати.

Не успев задуматься о продолжении сегодняшнего дня, я дернулся от внезапного голоса:

– Рада наконец-то увидеть вас, пусть даже при таких обстоятельствах. Вы – особая персона, о которой здесь ходят легенды.

Пожилая женщина с фигурой вешалки и сморщенной кожей смотрела на меня, стоя рядом с дверью. Ее выкрашенные в черно-фиолетовый цвет волосы были собраны в тугой пучок прямо на макушке. На ней был белый вязаный кардиган до колен с большими карманами по бокам. Она засунула руки в эти самые карманы и сделала шаг ко мне, представившись:

– Я – ваш терапевт. Аделаида Шонхер. Можете обращаться ко мне по имени. Вы готовы к первому контакту?

Прищур моих глаз обозначил непонимание.

– Чтобы вам помочь, вы должны позволить это сделать, – стала уточнять доктор. – Нам с вами придется установить связь, чтобы я могла помочь вам выздороветь. Вы готовы к этому?

Глубокий выдох и молчаливое кивание – вот все, что получила от меня в ответ Аделаида.

– Замечательно. Пройдемте со мной.

Я подчинился. Мы прошли по коридору в противоположную от выхода сторону, огибая других пациентов. Аделаида остановилась у кабинета, на двери которого была нарисована капля воды. Душ? Туалет? Меня хотят помыть или взять анализ мочи?

– Проходите сюда. Первая процедура для вашей адаптации пройдет под присмотром моих ассистентов. Потом вы отправитесь спать. Завтрак ровно в шесть утра.

Дверь кабинета с каплей открылась, и ко мне вышли двое мужчин в белых комбинезонах. В одно мгновение они затащили меня внутрь и понесли. Не успев отреагировать на эти действия, я сам не понял, как очутился в ванной. Один из ассистентов Аделаиды накрыл всю ванную до моей головы железным полотном с выемкой для шеи. Другой защелкнул замки по краям.

– Что вы делаете?! – вскрикнул я.

Резкая струя ледяной воды ударила меня по голове, и я зарычал. Мое тело в ярости барахталось, но не могло справиться с железной крышкой, которой меня заковали. Холодная вода стекала по моей коже и наполняла ванную. Ассистенты молча наблюдали за мной без каких-либо эмоций. Я все еще кричал. Так продолжалось минут двадцать.

Происходящее напоминало фильм Лорана Бутона «Джорджино». Только в сумасшедшем доме на месте главной героини по имени Катрин оказался я.

Силы закончились. Я начал дрожать от холода. Похоже, это было знаком, что пора заканчивать. Меня вытащили и отнесли в комнату, где бросили на пол и заперли.

Ноги и руки стучали об пол от бесконечной дрожи. Внезапно дверь открылась, и невыносимо яркий свет полился из коридора в мою комнату. Я попытался сесть и посмотрел прямо на свет. Множество человеческих рук потянулись ко мне из-за двери. Они схватили меня и стали дергать за одежду. Сопротивляться было невозможно после ледяной ванны, да и шок загипсовал мои дергающиеся до этого суставы. Руки стали вдавливать меня в пол, и я подумал, что сейчас умру, они меня раздавят, но тело протолкнулось сквозь поверхность в вакуум. Все стихло. Полная темнота. Я застыл в невесомости.

– Она ждет тебя… – раздался шепот из ниоткуда.

Судорожными движениями я заворочался в панике и упал, ударившись об пол. Глаза стали привыкать к сумрачным очертаниям. Я оказался вновь на полу своей комнаты с полосатыми обоями. За окном ночь. Шел сильный дождь. Молния сверкнула на небе и осветила на долю секунды все помещение, а с ним и силуэт подростка в пижаме, стоящего в углу.

– Она ждет тебя… – зазвучал его голос. – Не его. Не их. Только тебя.

Мальчик рванулся с места и, пробежав через всю комнату, выскочил в дверь. Я помчался за ним.

Коридор был тихим и молчаливым. Пусто. Все либо спали, либо притворялись, – в любом случае здесь не было никого. Я пробежал сначала в одну сторону, потом в другую. Мальчик пропал.

– Вижу, вы очень бодры в темное время суток, – раздался женский голос за спиной.

Я обернулся и увидел Аделаиду.

– Адам, сейчас ночь. Почему вы здесь бродите?

Вид этой старухи уничтожил весь страх, из меня посыпался гнев:

– А почему вы творите со мной ужасные вещи?! Вы в позапрошлом веке застряли? Гидротерапия? Кто вам позволил вообще так обращаться со мной?!

Брови Аделаиды подпрыгнули:

– О чем вы, Господи?!

– О вашей железной ванне с ледяной водой! Уже забыли?

– Ванне? Адам, вы в порядке? Я не понимаю, о чем вы говорите. Что с вами? Вернее, что с тобой, мой милый? – С последним вопросом ее голос изменился, стал тоньше и ласковее, будто заговорил другой человек. – Ты ведь помнишь меня?

Аделаида начала плакать и одним движением руки распустила свой пучок. Волосы стали превращаться в рыжие кудри, кожа разгладилась, а глаза, закатившись, сделали сальто и стали карими. Это лицо я уже видел. На приеме у психолога Эллы Фокс.

– Ты не чувствуешь за собой вины? – сказал мягкий женский голос.

Я попятился и споткнулся о плюшевого зайца, оставленного на полу одним из пациентов. Мое рухнувшее тело перевернулось набок, а коридор стал неожиданно светлым, как днем. Пациенты сновали повсюду, кудрявая женщина исчезла. Ко мне подошла девушка в белом халате.

– Адам, вы не ушиблись? – спросила она.

Чуть присмотревшись ко мне, девушка ахнула:

– Боже мой! Все капилляры в глазах лопнули!

Потрогав мой лоб ладонью, она крикнула в сторону регистрационного столика:

– Мне нужна помощь! Пациент в плохом состоянии! Позовите доктора ЭмДжи!

Глава 8. Доктор Эмджи

Мне нужна пауза. Сердце слишком устало так часто ускорять кровообращение. Диафрагма уже болела от бесконечного перенапряжения: то частое колебание, то долгое замирание. Голова начала гудеть так, что в ушах не прекращался сигнал парохода. Больше всех подвел кишечник – он просто расслабился от бессилия. Мои штаны стали мокрыми сзади, и я почувствовал, как по ногам медленно потекла жидкость.

Подбежали какие-то люди. Я полетел на их руках, запрокинув голову. Мелькали силуэты людей. В какой-то момент звук в ушах прекратился, и полузакрытыми глазами я стал наблюдать, как разноцветные частички света рисуют своими мельканиями загадочные мазки. Может быть, в подобных состояниях Эдгар Дега рисовал свои картины? Молекулы света в его глазах играли до тех пор, пока мозгу не стало скучно. Человеческая привычка искать в разных местах изображения лиц в конце концов взяла верх и выцепила в бесформенных мазках расфокусированного взгляда очертания балерин. Их утонченная пластика в застывшем мгновении могла перекликаться с хрупкой натурой Дега и породить на свет очередной шедевр – картину «Голубые танцовщицы».

Помню, как я застыл, глядя на нее. Это было послевоенное время. Я искал место, где смог бы отдохнуть от того ужаса, который творило человечество. Мог ли я участвовать в битвах? Мог. Сделал ли я это? Нет. Отличить добро и зло в ту пору было просто для меня. Если бы дьявол существовал, я бы сказал, что это он породил нацизм и создал отдельных нелюдей, способных жестоко убивать. Но я никогда не видел за все время существования людского рода на Земле подлинного доказательства существования предводителя ада, да и самого ада тоже.

Тысячелетия… Так, стоп! Что опять со мной происходит? Откуда-то из самых глубин моей якобы памяти всплывают яркие воспоминания. Очень четко вижу, как стоял в музее имени Пушкина в Москве и залипал на нефиксированные контуры голубых платьев, изящно застывших на телах балерин. Тогда меня поразило видение Дега. Я понял: теряя зрение, художник показал то, что он видит теперь. Как он видит. И во всем этом много прекрасного.

Бред какой-то. Мой мозг опять внушает мне, что я бессмертный Адам, а не Адам Адамов с опухолью мозга и заблудшей душой. А ведь я сейчас истекаю дерьмом, силами и сумасбродством.

Мне кажется, теперь я точно умираю, и чем занята моя голова в эти секунды? Фантазированием о том, как французский художник мог написать шедевр.

Больно. Но я не мучаюсь. Все отпустил. Мне даже не стыдно за то, что из меня вытекает. Мое тело сейчас отделено от сознания.

Резкий укол в плечо заставил вернуться к восприятию этого мира. Чужие руки стали трогать меня в разных местах. Пикающие звуки, едва различимые разговоры. Все слишком быстро, я не успеваю понять детали происходящего. Меня явно куда-то принесли, положили на кровать, что-то вкололи и… Кошмар! Здесь слишком много света!

– Скорее всего, у тебя нет сил сейчас, чтобы нервничать. Но все же скажу: ты в операционной. Нужно срочное хирургическое вмешательство, но для нашего института оно пустяковое. Сейчас тебе дадут наркоз. Ощущения ожидают приятные – наслаждайся путешествиями по снам. Встретимся через несколько часов.

Незнакомый мужской голос прошептал все это в правое ухо, и сразу же меня засосал туман.

Тело оказалось в вязкой жидкости, где я ловлю разные ощущения. На область вокруг глаз давят твердые очки, а за стеклами видна белая муть, скрывающая едва уловимое движение. Мне кажется, там люди. Пытаюсь пройтись вниманием по своему телу, но ощущаю только теплую жидкость, обволакивающую каждый сантиметр моей кожи. Никакой одежды на мне нет.

Первое, что приходит в голову, – утроба. Я будто внутри материнского тела с прозрачной кожей, только мое сознание уже включено и оценивает происходящее. Мне хорошо. Только бы понять, что сейчас происходит. Варианты перебивают друг друга и кидают в мои мысли доказательства. Воспоминание, сон, бред, предсмертные фантазии?

Вязкость окружающей жидкости замедляет мой поворот головы вправо, но позволяет изменить положение тела. К глазам пытаюсь подвести пальцы правой руки. Ближе и ближе становятся очертания ладони, розовато-бежевый цвет распознается взглядом. Слишком близко. Все расплывается. Закрыв левый глаз, рассматриваю указательный палец. Вот ноготь, а под ним чуть заметные черные волоски. Странно. Медленно подвожу ладони к шее, груди, плечам. Ощупываю свое тело, и мой разум воссоздает его объемы и структуру. У меня волосатая грудь, твердые мышцы рук, гладкая молодая кожа и… нет пупка. Я точно не малыш в утробе.

Раздается громкое бульканье, и я слышу, как приглушенные хлюпающие звуки перебивают легкое гудение. Сверху спускается полоса, отделяющая мутную жидкость и слишком яркий свет. Моя голова чувствует прохладу, которая спускается по лицу. Через стекла очков я вижу другое стекло, окружающее меня со всех сторон. Мутная жидкость уходит вниз, пока ощущение холода спускается. Будто холодный воздух выталкивает все вокруг и остужает мое тело. Оно тяжелеет в остатках жидкости и опускается на дно стеклянной колбы, которая окружает меня.

Мышцы пульсируют, но не подчиняются мне. Чувствую, что под кожей воспламеняется пожар, поэтому очки сильно запотели и скрыли все видимое вокруг меня. Когда вся жидкость стекла, я оказался на левом боку. Тело пронзил озноб, и дрожащие руки потянулись к лицу, чтобы снять очки. Тут я осознал, что все это время не дышал.

Паника. Кислородное голодание вытолкнуло ужас в мои сенсоры, чтобы заставить меня жить. Громкий вдох с хрипом. Я открыл глаза в ночной палате.

– Спокойно! С возвращением, – услышал я встречающие меня слова в исполнении мужского мягкого голоса.

– К сожалению, я не смогу встать так, чтобы вы меня увидели, поэтому, если хотите познакомиться, поверните голову влево. Только очень медленно! Я тут стою и караулю ваше тело, успешно перенесшее мою операцию.

Часто дыша, я медленно повернул голову на голос и сфокусировал внимание на человеке очень маленького роста. Очертания осознавались мной не сразу, но глаза ожидали увидеть школьника. Это оказался Гермес. Тогда, проезжая на машине, я зафиксировал его интересную внешность в памяти, но габариты обозначил неверно. Сейчас понимаю, что этот человек еще меньше.

Сверкающая лысина и небольшая борода добавляли Гермесу возраста, а белый медицинский халат – важности. Скрестив руки, он улыбался и заговорщически смотрел на меня.

– По-моему, мы повторяемся, – захихикал Гермес. – Сколько раз я встречал тебя после пробуждения и восстанавливал все системы организма! Привет, Адам! Давно не виделись!

Как ни странно, я чувствовал себя хорошо, только снова не понимал, что происходит.

Это явно читалось на моем лице, потому что Гермес вслух сделал заключение:

– Ты меня не узнаешь.

Мы молча смотрели друг на друга, будто проверяли, кто из нас первый моргнет.

Я прошептал:

– Опять?

– Что опять? – возмутился Гермес.

– Опять… я не знаю… ничего не знаю.

Гермес улыбнулся и направился к выходу, почесывая подбородок левой рукой. Взяв стоявший у двери стул с изогнутой спинкой, он подтащил его на этот раз с правой стороны от кровати. Пришлось снова повернуть голову, хотя такое простое движение давалось мне с невероятным трудом.

– Вы тот самый известный коллекционер, Гермес, – прохрипел я. Голос уже начинал проскальзывать в поток воздуха из моих легких. – Но…

– Так-так-так, – перебил меня маленький человек и, забравшись на стул, уселся на него со скрещенными ногами, как Будда. – Прежде всего давайте разъясним. Здесь мое имя Алекс ЭмДжи. Это псевдоним. Зачем мне он нужен? Чтобы быть здесь, но по минимуму провоцировать в тебе воспоминания из настоящего. К сожалению, ты все время сбоишь, поэтому рассказываю тебе правду. Настоящие имена у всех работников давно стерты, да и Гермес – тоже прозвище, которое я получил, потому что отвечал за отслеживание твоих жизненных циклов в период пренатального взращивания. В мои обязанности входило сообщать всей группе об изменениях, происходивших внутри тебя, другими словами, я приносил вести. Как Гермес. Так меня и стали звать. Когда твой проект был запущен, а Ив сбежала, все пошло наперекосяк. Я решил, что буду присматривать здесь за тобой, но поживу под другим именем. Взяв первую букву прозвища Гермес в виде латиницы, я добавил «М» от слова «мужчина». Я же мужчина! Так получилась фамилия MG – ЭмДжи. Гениально же, да?! А имя выбрал от балды.

Алекс ЭмДжи был явно собой доволен и сидел в ожидании моей реакции на его феноменальное изобретение псевдонима.

Я сглотнул те малые дозы слюны, что еле скапливались у меня во рту, и ответил:

– Моя голова больше не выдержит. Неужели опять спутанность сознания? Я потерялся и забыл последние часы? Куда подевалась доктор Шонхер?

Маленький человек на стуле прищурил глаза и спросил, подавшись к моей кровати:

– Ты хоть понимаешь, кто ты?

Я очень медленно помотал головой вместо ответа.

– Что ж… Мы зашли в тупик. Будем отключать.

Алекс спрыгнул со стула и со всей силой ударил меня в грудь так, что из легких выкашлялся весь воздух с резким хрипом.

В глазах все замигало и наступило ничто. Где-то из темноты зазвучал мягкий голос маленького человека:

– Я, Гермес, работник лабораторий идиозиса, со всей ответственностью прекращаю погружение проекта «Адам 2.0». Третьего сентября две тысячи тридцать шестого года.

Ничего не происходило. Не было никаких чувств. Казалось, вокруг огромное космическое пространство, живущее в темноте, но имеющее разум. У меня нет никаких очертаний. Меня самого нет. Или есть?

Время текло, длилось в состоянии тишины, но в этом не было ни грамма тоски. Вероятно, наступила смерть. Так вот какая она. Совсем не страшно и нет пустоты. Я все еще здесь, но не знаю где. В нигде.

Мысли больше походили на вопросы, сталкивающиеся в виде невидимых молекул. Вот одна летит сквозь мое ничто со скоростью света, но я замедляю это действие. Вижу все невидимое, потому что это мое. Вторая из небытия пересекает темноту чуть выше первой. Потом третья, четвертая. Решаю ускорить происходящее, и вот уже рой мыслей-молекул словно пчелы суетится в красивом истеричном танце. Приостанавливаю движение, потом отпускаю. Я хозяин и повелитель этого маленького мирка молекул, которые даже не знают о моем существовании. Неужели именно так существует Бог?

Если я вижу и управляю этими маленькими существами, то могу сделать с ними все, что захочу. Пусть одна из них станет красной. Другая желтой. Третья оранжевой. Стоит мне только подумать, как краски превращают нужную мне молекулу в яркую точку. Вскоре передо мной оказывается многоцветное нечто, состоящее из мелких крупиц. Раскидываю их россыпью в разных формах, бросаю, сталкиваю, вращаю. Но в какой-то момент мне становится скучно. Отпускаю. Пусть эта масса выстроится сама. В хаосе родится неконтролируемая самоорганизация.

Молекулы стали разлетаться в разные группы по цветам. Красные сбились в кучу и резко полетели на желтых, по пути подхватывая синих и бежевых. Получившаяся группа смешалась и стала меняться. Такого еще не происходило. Цвета стали преображаться.

Теперь я вижу сверху несколько оттенков темно-коричневых молекул, группу бежевых под ними, расположившихся изгибом вправо в виде перевернутой капли. Белые и серые стали укладываться неровными рядами, отодвигая в правую часть шар из грязно-розовых молекул.

Шар стал трансформироваться, и вот я уже вижу черты розового бутона. Под ним прорисовываются ваза из молекул, гроздь ягод. По сторонам отрастают зеленые листья. Над цветком появляется ладонь со странно растопыренными пальцами – на одном из них повисла уцепившаяся пастью за палец ящерица. Чуть правее другая ладонь. Руки врастают в тело, заворачивающееся в два покрывала – белое и золотое.

Несколько черных молекул формируют зрачки и притягивают к себе розовые и светло-коричневые. Я вижу лицо. Испуганное лицо, окруженное каштановыми кудрями. Это парень с карими глазами очень знаком мне. Он немного женственен. Глядя на него, сложно определить, что за персонаж застыл в страхе над вазой с цветком. Но я знаю. Я знаю все.

Изображение парня обрамляется золотой рамой и приобретает четкость картины маслом. За ней стала вырисовываться бордовая стена, а молочного цвета потолок и темно-зеленый пол стали прорастать из стены ко мне. Ощущения холодной, чуть ребристой поверхности дали понять, что у меня снова есть тело. Я сижу на рыжем кожаном диване, напротив мое отражение: длинные темные волосы, брови и легкая щетина подчеркивают крупные карие глаза, стройная худая фигура, черные брюки и рубашка, коричневые туфли, нога на ногу, руки с переплетенными пальцами на животе.

Зеркало держит сидящий в кресле напротив Гермес. Над ним та самая картина, которую рисовали мои молекулы – «Мальчик, укушенный ящерицей» Микеланджело Меризи да Караваджо.

– Узнал? – спрашивает он.

– Да. Это я.

Настоящий. С моими длинными русыми волосами, собранными в хвост, с длинным сухим телом и бледной кожей. Чересчур светлая радужка почти сливалась с глазным яблоком. Вижу свое отражение и узнаю себя на сто процентов.

– Отлично! Теперь тебе нужна тишина. Пусть память восстановит все о тебе самом. Я выйду на несколько часов. Ты знаешь, что делать.

Гермес с зеркалом под мышкой вышел в дверь позади меня. Я раскинул в стороны руки и ноги, расслабился на рыжей коже дивана и закрыл глаза. Каждая мелочь из моей жизни до сегодняшнего дня начала встраиваться в огромную мозаику двадцативосьмилетней памяти. Загрузка пошла.

Меня зовут Адам. У меня нет фамилии, нет родителей. День соединения первых клеток – 13 марта 2016 года. День запуска сознания и вывода из периода роста – 13 июня 2016 года. Я – проект под названием «Адам 2.0», созданный научной лабораторией в Даутфолсе, и моя история действительно началась в День Сотворения Мира.