Читать книгу "Маслав"

Около этого главного строения сосредоточилась теперь вся жизнь. Простой народ устраивался как мог, на первом дворе, под открытым небом или под навесами, а все более именитые собирались днем или в сенях, окружавших замок, или в большой зале у камина. Здесь всегда был шум и теснота; спорили о том, что произошло, и старались понять, возможно ли было предотвратить все обрушившиеся на них беды. А так как ни у кого не было никакого дела, то весь день проходил в этих разговорах и спорах, которые иногда едва не доходили до драки. Но как только спорщики, поссорившись, хватались за дубинки или подскакивали друг к другу с кулаками, тотчас же появлялись старшины и разводили их по сторонам, браня и призывая к порядку.

Жена Белины, по имени Ганна, и дочка ее Здана, играли главную роль в своей женской половине, которая занимала всю верхнюю часть замка, включая сюда и два темных чулана.

Но и здесь трудно было добиться порядка. Старшие из женщин спорили из-за веретена, из-за пряжи, а иной раз из-за какого-нибудь выражения в песне или просто из-за взгляда, младшие тоже ссорились потихоньку. Пани Ганне так же, как ее мужу на нижней половине, приходилось употреблять все свое влияние для водворения спокойствия, а если и оно оказывалось недостаточным, то на помощь вызывался старый Белина, и при одном его появлении все затихало.

Наибольшая ответственность за все лежала на самом хозяине, а как мы уже убедились из первого же его выступления, это был человек небыстрый на слова, умевший в случае необходимости быть суровым, но в душе – добрый. Однако эта доброта не переходила в мягкосердечие, потому что он знал, что если бы люди заметили это в нем, то тотчас же все пришло бы в беспорядок, а вместе с этим пришла бы и гибель для всех. Он был здесь хозяином над жизнью и смертью, и хотя охотно прислушивался к людским советам, но никому не позволял руководить собой.

Усердный и горячий христианин, помнивший лучшие времена, Белина был так угнетен несчастиями, выпавшими на долю родной страны, что если бы не вера в Провидение и не духовная поддержка отца Гедеона, то он, пожалуй, потерял бы надежду на спасение. Но все же, теряя понемногу веру в возможность избавления, он исполнял свой долг, не досыпая ночей и наблюдая за всем лично. Ложился спать не раздеваясь, а вставал чуть свет и, если уж очень утомлялся, то засыпал сидя; днем он обходил весь замок, осматривал все углы, разбирал все дела, присутствовал при раздаче пищи и редко когда имел время, чтобы присесть днем и отдохнуть. А ночью просыпался от малейшего шороха, и если с первого двора до него долетал шум ссоры, тотчас же мальчик-слуга зажигал смоляной факел, и он шел смотреть, в чем дело. Почти всегда оказывалось необходимым наказать какого-нибудь зачинщика и посадить его в яму. Это создавало новых недовольных и опасных для него людей, но ведь без них нельзя было обойтись! Точно так же Белина требовал послушанья и от рыцарей и шляхтичей и никому не позволял противоречить себе. На то он был здесь хозяин, государь и вождь!

Как при Ганне правой ее рукой была дочка Здана, так отцу помогал во всем сын Томко. Его он посылал с приказаниями и ему же поручал водворять порядок. Юноше очень нравилась его служба, потому что благодаря ей он мог часто заглядывать на верхнюю женскую половину, где хозяйничала его мать.

Старая пани, в белой накидке на голове и в переднике, хлопотала весь день, наблюдая за слугами, приготовлявшими пищу, ухаживая за больными, за детьми и за домашними животными, которых уж немного осталось.

В большой горнице верхней половины так же, как внизу, в прежней столовой, собирались все обитательницы ее, чтобы взаимными беседами поддерживать в себе бодрость духа. Как только начинался день, служанки разводили огонь, варили пищу из оставшихся еще припасов, а затем расставляли на лавках веретена. Каждая старалась захватить себе веретено, чтобы было чем занять руки и мысли. По мере того как нить вытягивалась, закручивалась и навивалась, мысли приходили в порядок и на сердце становилось спокойнее. Припоминался домашний очаг в тишине собственной усадьбы, в так еще недавнее, невозвратно ушедшее время.

Ганна Беликова, бедняжка, особенно огорчалась тем, что ее постоянно отрывали от пряжи и не позволяли вдоволь насладиться веретеном.

Со страхом шли теперь женщины в чулан, где были сложены мотки золотого льна. Что будет, когда они все выйдут? За пряжей, после обмена новостями о том, кто умер в эту ночь, а кто подрался, кого посадили в наказание в яму, кто захворал и кто выздоровел, чаще всего кто-нибудь запевал старую, с незапамятных времен сохранившуюся тоскливую песенку, иногда еще полуязыческую, так что ее решались петь только в том случае, если не было поблизости отца Гедеона, потому что ксендз строго запрещал такие песни: он знал, что в них таилась старая вера, которая на невинных крыльях песни влетала обратно в сердца обращенных.

Ее напевали вполголоса, потихоньку, но ведь песня заразительна: затянуть одну, тотчас же присоединяются и другие, а и те, что молчали, невольно повторяют слова про себя – так овладевает она сердцами!

Все парни и мужчины, кто помоложе, рвались хоть в щелочку заглянуть, чтобы увидеть эту горницу с сидевшими в ней женщинами. Посредине ее был очаг, в котором всегда горел огонь и всегда что-нибудь варилось: либо еда, либо питье, либо какое-нибудь лекарство. На лавках и на земле, на разостланных кожухах сидели женщины. Сидевшие на лавках занимались пряжей, другие – шитьем, некоторые играли с детьми. Были тут молодые и красивые, были пожилые, были и совсем старые и сморщенные. Одни сидели с распущенными косами, у других головы были повязаны белыми накидками и платками, а еще у некоторых – полотенцами.

Младшие из них всему предпочитали песни – целый день пели бы, как пташки, – потому что песни заменяли им речь. Старшие же любили поговорить о прошедших временах. А так как нельзя было не слушать, то только тогда, когда все, утомившись, начинали дремать, кто-нибудь, более смелый, вполголоса заводил песню. Поначалу слова вылетали почти как шепот, потом песня становилась все более громкой, смелой, живой и веселой, приставали и другие, и случалось, забывшись, начинали подпевать и старшие женщины. Кончалась одна песенка, сейчас же начиналась другая. Эти песни навевали только печаль, а болтовня баб часто доводила до того, что некоторые грозили друг другу веретенами. Но это делалось в отсутствие старой Ганны, которая умела поддерживать порядок, и часто, взяв за плечи спорщиц, насильно сажала их обратно на лавку. Всякое там случалось – не было недостатка и в смехе, хотя события не располагали к веселью, но и невозможно же было жить в вечной тревоге.

Спытковой отвели здесь почетное место на лавке, а дочку она посадила рядом с собою. Русинка не особенно охотно занималась пряжей и уверяла, что смолоду вышивала шелком платки, а больше никаким рукоделиям не обучалась… Зато Кася пряла за двоих. Марта почти никогда не сидела молча, дочка ее рта не решалась открыть, но зато тем быстрее были взгляды голубых глаз, успевавших увидеть и то, о чем не догадывались другие.

Уж все приключения Спытковой были известны ее сотоваркам, она без конца повторяла рассказ. Болтливая женщина, не довольствуясь своими слушательницами, выходила иногда на верхний мост, который был открыт со стороны красного двора и вел на вышки, и здесь охотно заводила разговор с кем-нибудь, стоявшим внизу, если только он был не прочь посмеяться и поболтать, а так как черные глаза Марты еще блестели огнем, то недостатка в слушателях не было и здесь.

Зато Кася не смела никуда выйти без позволения, да она и не стремилась к этому. Особенно боялась она встреч с Мшщуем Доливой, который, слоняясь но целым дням без дела и постоянно мечтая о девушке, подкарауливал ее повсюду. Если мать посылала ее куда-нибудь, она знала наверняка, что Мшщуй непременно пристанет к ней с поклоном и улыбкой. Девушка краснела, отворачивалась, не отвечала ни на поклон, ни на улыбку и спешила поскорее уйти.

Но если можно было уйти от Доливы, то от Томка некуда было спрятаться. А впрочем, кто же может поручиться, что Кася избегала его? На него она украдкой посматривала совсем другими глазами, а один раз или даже два, когда он взглянул ей в глаза, она не сразу опустила ресницы.

Сын хозяина то и дело прибегал с поручением от отца к матери или от себя к сестре. Он – единственный из мужчин – имел доступ на этот заколдованный верх, куда не допускались другие. И теперь он чаще, чем раньше, пользовался своим правом.

Здана, – потому ли что отгадала сама тайну брата или была его поверенной, – от всего сердца помогала ему. Как только Томко показывался на пороге, тотчас же Здана, к которой у него было дело, подходила к Касе так, чтобы, идя к ней, они должны были подойти и к Спытковой. Так они болтали с братом, а Кася инстинктом угадывала, что относится к ней самой в этом разговоре брата с сестрой, и как она может принять в нем участие.

В первые дни, когда это только что начиналось, Кася только вспыхнула, опустила глаза на пряжу и стала прясть еще усерднее, только руки у нее дрожали. Потом, когда прошел первый страх, глаза осмелились взглянуть, а уста – улыбнуться. Сначала она украдкой посматривала на мать, не замечает ли та, а потом кинула взгляд и на Томка. Тот сразу даже и говорить перестал, так как его ослепило.

Здана, хотя и была всего немногим старше Каси, отличалась недевичьим умом, при этом была очень красива и под крылышком матери выросла на диво свежим и веселым созданием…

Опа была ростом выше Каси, стройна, как березка, грациозна, как молодая серна, смех ее напоминал кукушку весною, а речь – веселого воробышка. Плутовская улыбка неизменно светилась в ее темных глазах и не исчезала даже тогда, когда розовые уста складывались в сердитую гримасу. Она была любимицей матери, баловницей отца, забавой всех домашних, а теперь – утешением и радостью всех гостей…

Старая Белинова хлопотала целый день, но быстро ходить не могла, зато Здану не утомляла никакая беготня и суетня, а когда она смирно сидела за пряжей, кудель скакала вместе с нею, веретено ворчало, а лен смеялся и тряс бородою.

Была она еще совсем юная и ничего в жизни не испытавшая, но на то и песенка, чтобы разбудить печаль, разволновать сердце и унести мысль далеко-далеко в широкий свет! У Зданы радостно билось сердце от одной мысли, что она помогает брату в его тайной любви, да и сама своими глазами посмотрит, как это люди любятся. И помогала от всего сердца.

Вскоре они были с Касей, как сестры, а если шли вместе, то непременно обнявшись и прижавшись головой к голове. Часто, боясь говорить при посторонних в большой горнице, где их могли подслушать, они выбегали вместе в темный чулан и, забившись в уголок, обнимались, болтали и смеялись без конца.

Но вдруг Спыткова замечала отсутствие дочки, а она вечно беспокоилась за нее и принималась звать ее и искать повсюду… Кася, вся разгоревшаяся, выбегала из чулана, а с ней и Здана, чтобы не позволить матери бранить ее. И вот обе снова на месте, скромно сидят за пряжей, опустив глаза, но как только взглянут друг на друга, так губы их невольно складываются в улыбку, и Здана зажимает рот рукой, а Кася – концом передника.

И здесь дни казались слишком длинными, старшие успевали выспаться до ночи, младшие – наплакаться от скуки, но, в общем, все же жизнь текла сносно. Многим, жившим внизу, верхняя половина замка казалась райской обителью, каждый не прочь был бы пробраться туда, но мужчинам было строго запрещено ходить наверх.

Старого Белину никто не смел ослушаться, с ним шутки были плохи, он не стал бы церемониться и с сыном владыки. И только издали, расхаживая на красном дворе, молодежь зорко следила, не выйдет ли какая-нибудь из женщин за водой или не пробежит ли по мосту, чтобы хоть взглянуть на них и поймать их взгляд.

Мшщую совсем не везло с Касей. Спыткова от времени до времени входила к нему, потому что ей нужны были все новые слушатели. Но Каси он так и не мог дождаться. Он только иногда видел ее во время богослужения, но голова ее была так закутана белым полотенцем, что ее даже трудно было узнать. А на него она даже ни разу не взглянула. Долива терзался в душе, а так как по натуре он имел много общего с братом, то и он говорил себе, как говорили все в то время:

– Возьму девушку хоть силою, должна быть моей во что бы то ни стало!

Но где и как он возьмет ее и похитит отсюда, когда и над собственной его головой и над головами всех остальных висела опасность, грозившая жизни, об этом молодежь никогда не задумывается!

Скоро, к великой своей досаде, Мшщуй заметил, что Томко часто ходил наверх и подолгу оставался там, и в сердце его вспыхнула ненависть к юноше, происходившая от ревности. Однажды он даже не удержался и, когда Спыткова, спустившаяся вниз, вступила с ним в беседу, он шепнул ей:

– Пусть ваша милость хорошенько бережет дочку. Для нас верх заперт, но для Томка – дверь туда открыта с утра до вечера. А как он уж попадет туда, так там и сидит.

Пани Марта рассмеялась.

– Не может этого быть, – сказала она. – Томко приходит к матери и к сестре, а к Касе он не смеет подойти, потому что, хоть он и хозяйский сын, я бы ему показала, как ухаживать! Ведь она ребенок, она еще об этом и не думает…

И так уверена была Спыткова в правоте своих слов, что, когда в тот же вечер Томко пришел к Здане, а Здана подошла к Касе и между ними завязался разговор, мать даже не взглянула в ту сторону. А Томко, разговаривая с сестрой, умел дать понять той, которая как будто и не слушала его, что он любит ее больше всего на свете и охотно отдал бы за нее жизнь. Кася, по-видимому, не относила этих слов к себе, она долго смотрела на него ясными глазами, потом – вдруг заворчало веретено, нить закружилась и веретено упало на землю. Томко нагнулся за ним, и когда подавал ей, руки их, может быть, и встретились, а мать ничего не видала…

Иногда, просидев в напрасном ожидании целый день на красном дворе, Мшщуй шел в главную горницу, где собирались все старшие, и, усевшись в углу, закрыв лицо руками, думал только о своем несчастии.

В эту горницу входил тогда и старый Белина, садился на лавку и вмешивался в разговор, вставляя короткие фразы.

Тут же проводил целые дни, почти никуда не выходя, старый Лясота, раны которого понемногу подживали, и лежал неподвижно молодой Топорчик, но кроме них были здесь еще многие другие.

Все они тосковали по охоте, по своим усадьбам, по свободе и даже по войне, она по крайней мере вырвала бы их из этих оков и цепей, потому что здесь они все чувствовали себя рабами. Никто не знал, долго ли протянется эта затворническая жизнь и чем все это кончится, но все чувствовали, что, когда придет для них последний решительный час, они скорее позволят изрубить себя и погибнуть, чем перейдут на сторону черни или Маслава.

Маслав был главной темой их разговоров. Мало кто из них не знал его и не видел, старшие помнили, как драли его за уши, младшие – как выгоняли его из сеней и даже били… Никто в то время не предполагал, что из мальчишки, который умел к каждому подлизаться и на другое утро после побоев целовал руку обидчика, выйдет заносчивый наглец, который возмутит весь край и выгонит государя! Выросло это зелье, как крапива, под забором, никто и не заметил, когда это она успела подняться от земли, а она лезет все выше, выше, так что и забора уж не видно.

Старики со вздохом говорили, что, если бы можно было предвидеть это заранее, кто-нибудь, наверное, придушил бы его в уголке и выбросил вон. Тогда из-за него никто бы и не возмутился, потому что в то время у Маслава не было сторонников. И только потом уж, когда Мешко ослабел и рассудок у него помутился, ловкий придворный забрал верх над своим господином… И случилось то, что должно было случиться, сын пастуха погубил все то, что было до него сделано для блага страны двумя великими королями, и чернь растоптала ногами плоды их трудов!

В свободное время и отец Гедеон приходил в главную горницу – побеседовать. И тогда все окружали благочестивого старца, который приносил слова утешения, согревавшие охладевшие сердца. Старец рассказывал им, что уж не один раз и не одно царство претерпевало внутренние неурядицы и казалось всем разоренным и погибшим, но, по повелению Божьему, зрелый муж или слабый отрок, получив от Бога откровение и помощь, чудом спасали страну.

От этих слов лица прояснялись и надежда осеняла сердца; люди говорили друг другу: «Не может быть, чтобы Бог оставил нас. Он накажет тех, кто разрушил костелы и вырвал кресты из земли, Он утешит невинных».

Отец Гедеон приносил с собою надежду даже тогда, когда людьми овладевали самые печальные предчувствия, вызванные зловещими снами и слухами.

После отъезда Вшебора городище было совершенно отрезано от света. Никакие вести извне в него не доходили. И только, стоя на возвышении, можно было разглядеть иногда каких-то людей, выходивших из леса и присматривавшихся к замку.

Они появлялись с разных сторон и в разное время дня, а один раз несколько всадников подъехали так близко к замку, что в них можно было пустить стрелы, так что одна из стрел вонзилась в шапку стоявшему поблизости. Он поскакал прочь с криком и проклятиями, и все исчезли в лесу.

По всей вероятности, это были посланные на разведку от черни, желавшие убедиться, не ушли ли из замка все те, что заперлись в нем. Очевидно, над ними был бдительный надзор со всех сторон, враги поджидали, когда они ослабеют от голода, утомятся долгим сиденьем в замке и съедят все запасы пищи, чтобы потом легче было сломить их упорство.

Но, несмотря на осаду, трудно было удержать молодежь от вылазок в лес. Белина сначала противился этому, но потом, сообразив, что мясо необходимо для питания, а в лесу его легко достать, и особенно после того, как с охоты принесли двух лосей и нескольких серн, согласился отпускать охотников на опасное предприятие. Каждый раз, когда собирались ехать на охоту, все, кроме стариков и детей, просились принять в ней участие, но Белина отпускал только самых сильных и тех, у кого были хорошие кони. А тех, кто не мог идти сам (Белина всегда ограничивал число охотников, жалея людей), Белина расставлял на сторожевых постах, чтобы они могли хоть издали следить за счастливцами. В эти дни было много тем для разговора и были причины для двойного беспокойства. Вернутся или не вернутся? Что их там ожидает? А что, как на них набросится чернь?

До позднего вечера высматривали охотников, а когда из леса показывался конный отряд, тут-то поднимались крики:

– Едут! Зверя тащат! Едут!

Ворота раскрылись широко, словно для приема победителей, и на мгновение радость и любопытство овладевали всеми, все спешили к воротам, приветствуя возвратившихся.

А потом было о чем порассказать ночью у очага в большой горнице, кто удачнее всех попал копьем, кто раньше забежал вперед, кто добил упавшего зверя и кто догнал раненое животное. Когда несколько таких вылазок прошли удачно, без всяких встреч, Белина перестал противиться такому способу добывания пищи для осажденных. Лосиное мясо солили и складывали в бочки, чтобы приберечь на будущее время. Потом уж вошло в обычай почти каждый день выпускать молодежь со сворой собак пробовать счастья на охоте. И редко случалось, что охотники возвращались с небольшой добычей. Леса вокруг были полны дичи, которая, убегая в более отдаленные участки от вооруженных отрядов, искала убежища в ближних к городищу лесах, где было тише и спокойнее.

Однажды Мшщуй, измученный напрасным ожиданием появления прекрасной Каси, не выходившей из верхних горниц, пожелал присоединиться к другим охотникам. Надоело ему ждать возвращения брата, который был ему нужен, чтобы вместе с ним как-нибудь отвадить молодого Белину от дочери Спытека.

Вшебор давно должен бы был вернуться обратно, если не погиб. Об этом говорили каждый день, и Спыткова ручалась только за одно, что ее верный слуга Собек не пропадет сам и его вызволит из всякой беды.

В тот день, когда Мшщуй собирался на охоту, утро выдалось пасмурное и холодное: это было хорошо для собак, которым легче было выследить зверя на влажной земле, но неприятно для охотников. Но все же это никого не остановило, и десяток хорошо вооруженных воинов, которые не побоялись бы вступить в борьбу не только со зверями, но и с людьми, выехали за ворота. Мшщуй, вырвавшись на волю в первый раз после сидения в городище, сразу повеселел, увидев широкие поля и леса. Встрепенулась в нем душа, и бодро поскакал он среди других за проводником из лесных крестьян, обещавшим указать им логовища зверей.

Только тот, кто никогда не сидел взаперти, не знает, с каким чувством возвращается человек к этой свободе движения, так необходимой ему для житии. В первую минуту стирается всякая мысль о том, что может случиться, пусть завтра снова ждет тюрьма, но хоть сегодня человеку есть чем дышать и не надо биться головой о стену! Мшщуй совершенно бессознательно для себя затянул песню, но, услышав свой голос, испугался и умолк.

Едва только охотник въехал в лесную чащу, как повстречал стадо серн – из них двух подстрелил, к общей радости. Полные надежд отправились дальше, к тому месту, где, как их уверяли, были лоси. И действительно, удалось окружить его на лужайке, но чуткое стадо тотчас же обратилось в бегство: Янек Канева, который хотел пересечь им дорогу, был сбит с коня и помят ими. Однако удалось ранить двух лосей, и охотники пустились догонять их, так как они, видимо, ослабевали и истекали кровью. Бросали копья и стрелы, стараясь добить их, но сильные животные убегали, несмотря на страшные раны, и, догоняя их, охотники забрались в самую глубину леса. Только около полудня удалось добить одного из лосей, и решено было возвратиться с добычей. Пока привязали его к коням, которые должны были тащить его за собой, пока собрали всех охотников, а пострадавшего Каневу положили на носилки между двух коней, начало уже понемногу смеркаться. Ехать быстро было невозможно, и проводник обещал только к ночи вернуться в городище. Проехали уж с половины дороги, когда Мшщуй увидел в нескольких саженях впереди себя двух всадников и по одному из коней он узнал брата. При пылком темпераменте Мшщуй обладал горячим сердцем; досада на брата уступила место радости, и, припустив коня, он стал звать Вшебора.

Это действительно был он на обратном пути из поездки к Маславу. С одинаковой радостью оба бросились друг другу на шею и принялись обниматься и целоваться; тут подоспели и другие охотники, осыпая возвращавшихся вопросами. Вшебор допытывался у брата, что делается в городище, и радовался, что встретил его на охоте, потому что это было доказательством, что замок не был осажден. На радостях все забыли о соблюдении осторожности. Когда они очутились у опушки леса, стояла уже темная ночь.

Собек, ехавший впереди всех, вдруг издал короткий свист и сделал знак остановиться на месте.

Только теперь все опомнились и взглянули на долину…

Утром, когда они проезжали по ней, она была совершенно пуста, но теперь во мраке ночи они заметили пламя костров, разложенных по берегу речки… Их было немного, но около них видны были движущиеся массы людей. Это не мог быть отряд, выпущенный из замка, потому что Белина не позволял ему выходить из ворот, особенно к ночи; даже когда приходилось хоронить умерших, церемонию эту откладывали до утра.

Не оставалось сомнения, что чернь, давно точившая зубы на городище, решила начать осаду.

Воины, еще за минуту перед тем ехавшие в веселом настроении, окаменели при этом зрелище, которое грозило им гибелью.

Никто не мог произнести слова. Поглядывали друг на друга, совещались взглядами, что делать дальше.

Более нетерпеливые хотели, бросив добычу, сейчас же уходить в лес. Но старый Собек не потерял головы. Он подошел к Мшщую и Вшебору и велел им тихо ждать около деревьев, пока он вернется.

По его мнению, пока не стоило отчаиваться: отряд был, по-видимому, невелик, а небольшое количество костров показывало, что это был сторожевой отряд, высланный на разведку. Сойдя с коня, Собек пропал во мраке. Все замерли в ожидании, не сводя взглядов с этих зловещих костров. Около них двигались люди, фигуры которых выступали на светлом фоне пламени и дыма. Иногда порыв ветра доносил смутный шум разговора. На городище тоже что-то шевелилось на валах, за рогатками несколько раз мелькнули смоляные факелы, видно, и там уже принимали свои меры.

– Если десяток хорошо вооруженных и смелых людей неожиданно нападет ночью хотя бы на сотню таких, у которых только палки, то непременно разобьет их! – тихо сказал Вшебор.

Мшщуй поддакнул ему, другие же только покачали головами – толпа могла состоять не из сотни, а из нескольких сотен человек. Помятый лосем Канева со стоном приподнимал голову с носилок, стараясь разглядеть, что делается вдали.

Собек долго не возвращался. Наконец он появился, усталый, запыхавшийся, и объявил, что там было несколько сотен людей и среди них – начальники – хорошо вооруженные. Все они расположились около речки, так что, обойдя кругом по лесу, можно было осторожно пробираться с противоположной стороны к замку. Надо было только ехать в полном молчании, обвязав ноги коням, чтобы не слышно было топота копыт.

Совет Собека был единодушно одобрен… Но не легко было пробраться в городище этой дорогой; два раза приходилось переходить в брод извилистую Ольшанку, а топкое болото по кочкам.

В полном молчании маленький отряд двинулся в путь, не спуская глаз с костров, которые были видны им с разных сторон, так что они могли составить суждение о количестве войск.

С опушки леса видны были люди, жарившие мясо на костре, другие варили что-то, подбрасывая сучья в огонь. Никто не спал, очевидно, опасаясь ночной вылазки из замка. В городище в третий уж раз пели петухи, когда маленький отряд добрался до такого места, откуда он должен был уже без всякого прикрытия проскакать часть долины, отделявшей его от замка.

В середине поместили раненого Каневу, который, завернувшись в плащ, молча готовился к смерти; его окружили тесным кольцом остальные всадники, держа наготове топоры и дротики, и весь отряд выступил из леса.

Собек и здесь шел впереди всех, ведя за узду коня, чтобы в случае опасности – вскочить на него… Толпа черни, занятая своим делом, не обращала внимания на то, что делается в пустой долине…

Опасность ждала их вблизи окопов, около ворот замка, которые были освещены пламенем от костров. Выйдя из тени в освещенную часть долины, они должны были скакать что есть духу к воротам, чтобы их успели отворить, пока толпа опомнится и бросится на них. Сначала все шло благополучно. Доливы, присматривавшиеся к людям у костров, страшно жалели, что с ними был раненый Канева, и невозможно было, не рискуя его жизнью, неожиданно наброситься на эту чернь, им казалось, что они легко справились бы с нею.

Собек тоже не советовал этого делать.

Ехали молча, тесной толпой, поглядывая на валы, – не заметят ли их там и не откроют ли вовремя ворота. Выехав в полосу света, пустили коней рысью.

В эту минуту наблюдательный Собек заметил, как люди около костров задвигались, поднялись с земли и весь табор зашумел и заволновался. Охотники уже приближались к рогатке, и Собек, размахивая платком, давал знать о своем прибытии. Но уже из толпы бежали к ним, размахивая палками, со страшными криками гнались за ними вслед.

Доливы, ехавшие позади всех, взялись за топоры – погоня была уже совсем близко. В воздухе свистнуло несколько стрел. Первые кони подскакали к воротам, но они еще не были открыты. Мшщуй и Вшебор, повернувшись лицом к нападавшим, приготовились защищаться, и едва только успели это сделать, как уже надо было сечь и рубить, потому что вражеские руки стаскивали их с седел.

Это была страшная минута, но наконец железные засовы с шумом сдвинулись и упали, и ворота открылись настолько, чтобы первые въехавшие могли укрыться за ними. Доливы, не помня себя, рубили топорами и пятились к воротам, Мшщую ранили копьем руку, Вшебору попала в лицо стрела, но наконец, отбиваясь от нападавших, они успели войти в ворота, и оба упали с коней.

Ворота тотчас же закрылись за ними, и на осаждавших посыпались сверху камни и стрелы, а потом сбросили огромное бревно, которое повалило и придавило некоторых, а остальных вынудило отступить.

Когда оба раненых поднялись, все в крови, с земли, они увидали над собой старого Белину, бледного и молчаливого. За ним теснились толпами почти все обитатели городища, приветствуя чудом спасшихся охотников.

Всех поразило неожиданное появление Вшебора, который одною рукою вынимал стрелу из щеки, а другую подавал для пожатия.

Между тем на валах, где командовал молодой Белина, продолжалась горячая битва: оттуда все время бросали камнями, и толпа осаждавших понемногу начала отступать.

Охотники прошли в главную горницу внизу – обмыть и перевязать свои раны.

Перепуганные женщины сбежались, хоть издали, из другого двора, поглядеть на то, что делалось; вышла и Спыткова, которая здоровалась со Вшебором, когда неожиданно появился Собек и, упав ей в ноги, закричал, сложив руки вместе:

– Милостивая пани, радуйтесь, я приношу вам добрую весть и поклон. Наш милостивый пан жив.

Услышав это, Марта вскрикнула и упала без сознания, но женщины сейчас же привели ее в чувство. Было ли это выражением великой радости или какого-нибудь другого чувства, отгадать трудно; но верно то, что из глаз ее полились обильные слезы и что всю ночь, после того как она подробно расспросила обо всем Собека, она стонала и плакала.

Да и никто, кроме детей, не спал в эту ночь в городище; стража бодрствовала на валах; в горнице и на обоих дворах горели костры, и все с нетерпением ожидали дня, чтобы хорошенько присмотреться к толпе осаждавших и определить их число.

Вшебор, хотя и был ранен и перевязан, держался того мнения, что если число осаждающих невелико, то надо неожиданно напасть на них из замка и попытать счастья в открытом поле. На это Белина не сказал ничего, только нахмурился и покачал головою.

Прежде всего Долива должен был рассказать о своей поездке: что он видел, чего добился и с чем приехал.

Тут были новости для всех, на всякий вкус. Для одних – могущество Маслава, для других – надежды старого Трепки. Все подбодрились и повеселели. Маслав, несмотря на рассказ Вшебора о его грозной силе, никому не казался страшным.

Всем приятнее было верить в возвращение Казимира и помощь немцев, чем в превосходные силы язычников.

По выражению лица Белины трудно было догадаться, что он сам обо всем этом думал, лицо его не отражало ни радости, ни тревоги. Он внимательно слушал, взвешивал что-то про себя, но… молчал.